Текст книги "Лекарь Империи 20 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Я поставил рюмку на стол и начал наблюдать.

Константин пил жадно, крупными глотками, и после первой рюмки всё его тело обмякло и напряжение отпустило. Гурам пил мелкими глотками, покачивая коньяк в рюмке и разглядывая его на просвет. Алексей Павлович едва пригубил и отставил рюмку.

В дальнем углу ресторана, за перевернутыми стульями, сел человек в сером костюме. Он заказал чай и развернул газету. Газету он держал так, чтобы видеть наш стол поверх заголовков.

Менталист Серебряного занял позицию наблюдения, и лицо его было непроницаемым.

Я мысленно отметил, что охрана нервничает. Их подопечный сидит в ресторанном вагоне с тремя неизвестными лекарями посреди ночи, и ни один из этих лекарей не проходил проверку Канцелярии. Протокол требовал от менталиста присутствия, и он присутствовал.

Константин потянулся за бутылкой.

– Ещё по одной? – спросил он с надеждой.

– Наливай, – кивнул Гурам и повернулся ко мне. – Мастер-целитель, вы сказали? Из Мурома?

– Из Мурома.

– Диагностический центр. Я слышал о нём. – Гурам прищурился, и в этом прищуре было настоящее профессиональное любопытство. – Тот самый центр, где ставят диагнозы, с которыми не справляются областные клиники?

– Тот самый.

Гурам покачал головой.

– В Тифлисе ходили слухи. Молодой лекарь из провинции, решающий случаи, от которых отказывались магистры. Диагност от бога. Я думал, это байки, приукрашенные при пересказе, – он помолчал, – но сегодня я видел, как вы определили напряженный пневмоторакс пальпаторно, без Искры, в темноте вагона. Байки были правдой.

Я не стал отвечать, потому что комплименты в три часа ночи, после совместной реанимации, несут другую нагрузку. Это была профессиональная оценка. Гурам проверял меня, и одновременно он проверял Алексея Павловича, Константина, и самого себя. Он собирал информацию, кто из нас чего стоит и кому можно доверять, когда в следующий раз всё пойдёт под откос.

– Скажите, Гурам Автандилович, – спросил я, – в какой клинике в Тифлисе вы работаете?

– Работал, – поправил он, и верхняя губа на долю секунды дрогнула. – Военный госпиталь при Тифлисском гарнизоне. Двенадцать лет полевой хирургии. Три кампании. Но это в прошлом.

– Ушли?

– Ушли меня, – сказал Гурам и замолчал.

Константин налил себе третью рюмку и выпил залпом. Алексей Павлович по-прежнему не пил.– А вы, Алексей Павлович, – я перевёл взгляд на соседа, – когда именно перестали быть коммерсантом?

Алексей Павлович посмотрел на меня. Уголок его рта, еле заметно дёрнулся вниз и я узнал это движение: так прикидывают, рассказать правду или продолжать утверждать, что «всё нормально».

– Я не перестал, – ответил он. – Я никогда им не был. Но, Илья Григорьевич, давайте этот разговор отложим до утра. Я обещаю вам ответить на все вопросы. Утром. Когда все мы выспимся и перестанем подозревать друг друга в заговоре.

Это была честная просьба. Усталость на его лице, ожог на предплечье, то, как он сегодня ночью коагулировал межрёберные вены раненому пассажиру, всё это было подлинным. Заговорщики так не работают. Они не прижигают чужие сосуды до искровых ожогов на собственных руках.

– До утра, – согласился я.

Константин зевнул и прикрыл рот ладонью.

– Простите, – пробормотал он. – Адреналин кончился.

Гурам поднялся, застегнул верхнюю пуговицу жилета и коротко наклонил голову.

– Спокойной ночи, коллеги, – сказал он. – Утром в ресторане, за завтраком?

– За завтраком, – подтвердил я.

Они разошлись. Константин побрёл к хвостовым вагонам, шаркая подошвами по ковровой дорожке. Гурам пошёл в противоположную сторону, и походка у него снова стала пружинистой, саквояж покачивался в такт шагам. Алексей Павлович задержался у дверей, посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал что-то, чему не мог пока подобрать клинического определения.

– Мазь от ожога, – напомнил я.

– Да, – он кивнул. – Спасибо.

Мы пошли по коридору к нашим купе. У двери Алексей Павлович остановился.

– Илья Григорьевич, – сказал он тихо, и голос его звучал сухо, начисто лишённый привычного обаяния. – Вы правильно считаете. Нас в этом поезде слишком много. И это не совпадение.

Он открыл дверь своего купе и вошёл. Щёлкнул замок.

Уснул я только под утро, потому что долго ворочался. Такое количество лекарей никак не мог себе объяснить.

Разбудила Ника, тронув меня за плечо. За окном стояло серое кавказское утро, горы проступали сквозь молочную дымку, и косой свет из-за перевала бил в стекло.

– Семь тридцать, – сказала Ника. – Ты обещал завтрак в ресторане.

Я сел на диване и потёр лицо. Сон был коротким и полным обрывков: Фырк на плече, лисья улыбка Демидова, хрустальные бокалы на банкетном столе, и поверх всего этого, отара овец, перегородившая железнодорожное полотно, как живая баррикада.

Мы привели себя в порядок и вышли в коридор. Утренний состав жил привычной дорожной жизнью. За дверями купе звенела посуда, в конце вагона проводник разносил чай на латунном подносе, и запах свежих булочек тянулся из вагона-ресторана, перебивая стойкий привкус угольного дыма.

У двери ресторана я придержал Нику за локоть.

– Они будут за столиком, – сказал я тихо. – Все трое. Веди себя спокойно, слушай и запоминай.

– Я медик, Илюша, – ответила она. – Я всегда слушаю и запоминаю.

В ресторане публика была утренняя, немногочисленная: пожилая пара у окна, молодой человек с газетой, двое военных в дальнем углу.

За круглым столом у левого окна сидели Гурам и Константин.

Гурам выглядел так, словно проспал десять часов и принял холодный душ. Константин, напротив, выглядел измятым, под глазами лежали тени и перед ним на столе рядом с тарелкой каши лежал раскрытый блокнот с какими-то записями.

Алексей Павлович появился минутой позже. Он вёл под руку Марину. Мы расселись. Шесть человек за круглым столом. Официант принял заказ и ушёл, и на несколько секунд за столом воцарилось молчание.

– Хороший коньяк был вчера, – сказал Константин, разбивая тишину. – Грузинский?

– Кахетинский, – уточнил Гурам. – Из Телави. Пятилетний.

Они обменивались фразами, и каждая фраза была о погоде, о еде, о качестве бинтов в тифлисских аптеках, о том, что горный воздух сушит кожу, и каждая фраза была пустой оболочкой, прикрывающей то, о чём все хотели, но не решались говорить. Ника и Марина обсуждали шёлковые платки, и их разговор тоже был прикрытием. Ника ловила каждое слово за соседним столиком. Официант принёс кашу, чай и корзинку с хлебом. Я ел и смотрел поверх тарелки.

В дальнем углу ресторана, за столиком у двери в буфетную, сидел тот же менталист. Перед ним стояла чашка чая и лежала та же газета, что и ночью, раскрытая на той же странице. Он не ел. Он смотрел на наш стол, и на этот раз он не прятался за заголовками.

Наши взгляды встретились.

Менталист приподнял подбородок. Движение было едва заметным, но я его прочитал: он хотел говорить. Его глаза скользнули к двери тамбура в конце вагона и вернулись ко мне.

Я промокнул губы салфеткой.

– Простите, – сказал я, отодвигая стул. – Выйду на минуту.

Ника посмотрела на меня, и в глазах у неё мелькнул вопрос, но она не стала его задавать. Она видела менталиста, она понимала.

Я прошёл через ресторан, миновал буфетную стойку и толкнул тяжёлую дверь тамбура. За дверью загудел ветер. Межвагонный переход был холодным и продувался насквозь, и горный воздух ударил в лицо. Площадки переходов ходили под ногами, и в щели между вагонами мелькали шпалы.

Менталист вошёл следом. Дверь за ним закрылась, и в тамбуре стало тесно.

– Илья Григорьевич, – заговорил менталист, и голос его звучал жёстко, сквозь шум колёс и ветра. – Вы отдаёте себе отчёт в том, что делаете?

Лицо у него вблизи оказалось старше, чем я думал. Тонкие морщины в углах глаз, коротко стриженные виски с ранней проседью, и в глазах, привычная тяжёлая настороженность людей, чья работа состоит в том, чтобы не доверять.

– Вы не должны контактировать с посторонними, – продолжил он, и каждое слово он выговаривал с нажимом. – Тем более пить с ними, тем более приглашать их на совместный завтрак. Эти люди не прошли проверку. Они появились из ниоткуда. Лекарь из Тифлиса, подмастерье из Ростова, ваш сосед-коммерсант, оказавшийся хирургом. Любой из них может быть агентом Радулова. Они могут вас просканировать, отравить, подменить воспоминания во время простого рукопожатия…

– Я в курсе, – перебил я.

– Тогда зачем вы их собрали за одним столом?

Я сделал шаг к менталисту, но в тесноте тамбура этого хватило, чтобы между нами осталось расстояние ладони. Я смотрел на него. Вероятно, от меня от меня шло то давление.

– Послушайте меня внимательно, – сказал я тихо. – В этом поезде находится минимум шесть лекарей, и все они едут в одном направлении, в Османскую Империю, все под разными легендами, и все они появились здесь не случайно. Это ваша работа? Серебряный набил поезд врачами для прикрытия?

Менталист моргнул.

Одно быстрое моргание, за ним, перезагрузка мыслительного процесса. Он не ожидал этого вопроса. Я видел, как у него дрогнула складка между бровями, и зрачки расширились на долю миллиметра.

– О чём вы говорите? – произнёс он, и в голосе у него прозвучало настоящее, недоумение опытного оперативника, привыкшего контролировать обстановку и внезапно обнаружившего, что обстановка вышла за пределы его контроля. – Шесть лекарей? Мне известен только один, это ваш сосед. Мы проверяли его по базе перед посадкой: Алексей Павлович Сурин, купец второй гильдии, Москва, импорт фармацевтической продукции. Лекарского диплома в реестре нет. Остальных я вижу впервые.

Он говорил правду.

Я не менталист и не владею ментальным зондом, но у меня есть опыт хирургического и реанимационного стажа и за этот опыт я научился отличать ложь от правды по микродвижениям лицевых мышц с точностью. Менталист Серебряного не врал. Он действительно ничего не знал о лекарях в поезде, и это его пугало.

Канцелярия ни при чём, Серебряный не подстраивал, и лекарей в поезд посадил кто-то третий.

– Тогда не вмешивайтесь, – сказал я и отступил на полшага, давая менталисту пространство. – Я сам выясню, кто они и зачем здесь. Это моя работа. Ваша, охранять. Продолжайте охранять.

Менталист смотрел на меня несколько секунд. За его спиной мелькали шпалы, и в этом тесном пространстве тамбура, между нами произошло нечто, не поддающееся медицинскому термину: перераспределение полномочий. Я лекарь, а он оперативник, и в нормальных обстоятельствах оперативник командует. Но обстоятельства давно перестали быть нормальными, и лекарь, с которым разговаривал этот оперативник, только что пережил арест Архивариуса, банкет с тремя древними духами и ночную торакотомию в тёмном вагоне.

– Хорошо, – сказал менталист. – Но при первых признаках ментального воздействия любого из них, я вмешиваюсь. Без предупреждения.

– Договорились.

Я толкнул дверь обратно в ресторан.

За нашим столом ничего не изменилось. Ника рассказывала Марине о храме Артемиды в Эфесе, и Марина слушала с той же застенчивой улыбкой, что и вчера. Константин ковырял кашу ложкой, рисуя на поверхности круги, и глаза у него бегали. Гурам пил чай мелкими глотками и смотрел в окно, и по его профилю я читал собранность человека, привыкшего ждать команду.

Алексей Павлович сидел ровно, пальцы его правой руки медленно вращали чайную ложечку на скатерти, и в этом вращении проступала та же нервная энергия, что у Константина с пуговицей, только контролируемая.

Я сел на своё место, положил салфетку на колени и взял рюмку. Коньяк за ночь никуда не делся. Константин, видимо, попросил у официанта оставить бутылку. Я плеснул себе на палец.

– Господа, – сказал я, и трое лекарей повернулись ко мне одновременно. – Давайте начистоту. Четыре лекаря в одном поезде, все едут в Османскую Империю. Плюс фельдшер в пятом вагоне, плюс тот, кто зашил мальчику лоб в четвёртом. Минимум шестеро. Вам не кажется это странным?

Константин уронил ложку. Она звякнула о край тарелки и упала на скатерть. Гурам перестал пить чай. Он медленно опустил чашку на блюдце, и фарфор отчетливо стукнул.

Алексей Павлович прекратил вращать ложечку. Все замолчали, и я считал секунды.

Ника перестала рассказывать об Эфесе. Обе женщины смотрели на своих мужей, и в воздухе над столом загустело ожидание.

Алексей Павлович поставил рюмку на стол.

– Всё, – сказал он. – Хватит. Надоело ломать комедию.

Он обвёл взглядом Гурама и Константина, и в этом взгляде была усталость, смешанная с облегчением.

– Мы все взрослые люди, – продолжил он. – Мы все понимаем, зачем здесь собрались. Мы все получили одно и то же приглашение, от одного и того же человека, через одни и те же каналы. Вместо того чтобы прятаться друг от друга и играть в шпионов, давайте объединим усилия и подумаем над диагнозом.

Гурам откинулся на спинку стула. Он глубоко выдохнул. По его лицу прошла волна расслабления. Мышцы вокруг рта разгладились, складка между бровями исчезла, и лицо его помолодело лет на десять.

– Наконец-то, – проговорил Гурам. – У меня голова пухнет от этой загадки. Двое суток еду и думаю только о ней.

Константин подхватил ложку со скатерти, вытер её салфеткой и ткнул ею в сторону Алексея Павловича.

– Слава богу, – выдохнул он. – Можно больше не притворяться. Я чуть не лопнул вчера, когда в тамбуре пришлось нести чушь про родственников в Эрзуруме. У меня в Эрзуруме вообще никого нет. Я даже не знаю, где этот Эрзурум.

Марина тронула Алексея Павловича за руку. Она не выглядела удивленной, она знала. Она знала с самого начала, и её застенчивые улыбки, и мигрень, и белёвская пастила, всё это было частью его легенды. Она играла свою роль терпеливо, ни разу не сбившись.

Я сидел с рюмкой коньяка в руке и смотрел на троих лекарей, тридцать секунд назад бывших попутчиками с неубедительными легендами, а теперь ставших чем-то другим. Командой. Тремя специалистами, объединенными общей задачей, и задача эта, судя по их лицам, горела у каждого из них под кожей, изматывала и не давала спать.

У меня во рту пересохло. Я сделал глоток коньяка, тепло прошло по горлу, но не согрело.

– Простите, – сказал я, и голос мой прозвучал тише, чем я рассчитывал. – Над каким диагнозом?

Глава 13

Трое переглянулись.

Первым не выдержал Константин.

– Вы серьёзно? – он подался через стол, едва не опрокинув солонку. – Вы ничего не знаете? Вообще ничего?

– Константин, – Гурам положил ему ладонь на предплечье, – дай человеку кашу доесть.

– Какую кашу? – Константин ткнул пальцем в мою тарелку. – Он сидит тут, ест овсянку, а в Измире лежит пациент, которого уже двенадцать лекарей смотрели, и они расписались в бессилии, а он ничего не знает!

Алексей Павлович откашлялся.

– Илья Григорьевич, я объясню. Два месяца назад по медицинским каналам прошло закрытое приглашение. Без подписи, печати и обратного адреса. Только клиническая выписка на трёх листах и маршрут: экспресс до Стамбула, пересадка на пароход, Измир. Оплата проезда, проживания и суточных приложена. Гонорар за консультацию шесть тысяч рублей. За постановку диагноза, в десять раз больше.

– Шестьдесят тысяч, – уточнил я вслух, откладывая ложку.

Константин кивнул с видом человека, видевшего эту сумму каждую ночь во сне.

– И это ещё не всё, – продолжил Алексей Павлович. – Тот, кто вылечит пациента, получает должность одного из личных лекарей самого султана. С дипломатическим иммунитетом, собственной исследовательской клиникой в Стамбуле и доступом к закрытым архивам Медицинского корпуса Султаната.

Гурам тяжело вздохнул и отодвинул чашку.

– Для нашего брата это вершина, – произнёс он. – Я в Тифлисе работаю хирургом уже двадцать два года и сделал полторы тысячи операций. Хороший хирург. Жена, трое детей, старшая в университете. Если бы я получил эту должность, мои внуки учились бы в лучших клиниках Европы. Мои ученики получили бы доступ к тем архивам, которые сейчас закрыты для всех, кроме придворных.

Он замолчал и повернул чашку на блюдце. Фарфор тихо скрипнул.

– Поэтому я здесь, – закончил Гурам. – Поэтому мы все здесь.

Марина положила ладонь на руку мужа. Алексей Павлович накрыл её пальцы своими и продолжил ровным голосом:

– Пациент, Кемаль-паша. Троюродный племянник Султана. Молодой, ему тридцать шесть лет. До болезни, он был полевым командиром конной гвардии, крупный мужчина, здоров как конь. Год назад у него начались отёки на ногах. Через три месяца раздулся живот. Ещё через два его перевезли в Измир, во дворцовую клинику, и с тех пор он оттуда не выходит.

Алексей Павлович достал из внутреннего кармана пиджака сложенные листки и разложил их на скатерти.

– Это выписка, – сказал он. – Та самая. Читайте.

Я взял листки. Бумага была тонкой и текст на ней шёл двумя столбцами: турецкий слева, русский перевод справа. Перевод был грамотным, медицинская терминология точной, и я читал быстро, глотая строчки профессиональным взглядом.

Гурам наклонился через стол.

– Я вам скажу проще. Мужчина тридцати шести лет, рост сто восемьдесят два, текущий вес пятьдесят один килограмм.

– Пятьдесят один, – повторил я. – При ста восьмидесяти двух.

– Скелет, обтянутый кожей, – подтвердил Гурам. – Кахексия третьей степени, мышечная атрофия, подкожный жир отсутствует полностью. Руки и ноги как палочки. Рёбра считаются через рубашку. Но живот гигантский. Асцит, по оценкам местных, от восьми до двенадцати литров свободной жидкости в брюшной полости.

– Печёночная недостаточность, – сказал Константин, вклиниваясь в монолог Гурама, и его указательный палец заходил по скатерти, рисуя невидимую схему. – Классический финал. Альбумин в крови, восемнадцать граммов на литр при нижней норме тридцать пять. Билирубин общий, сто сорок при норме до двадцати. Он жёлтый как лимон. Склеры, кожа жёлтые, моча цвета тёмного пива. Протромбиновое время растянуто до тридцати секунд, кровь почти не сворачивается. Холинэстераза на дне. Печень не работает.

Константин перевёл дыхание и продолжил:

– Местные лекари откачивают ему жидкость из живота проколами. Лапароцентез, стандартная процедура: троакар в переднюю брюшную стенку, дренаж, за час сливают шесть-семь литров. И вот тут начинается безумие. После каждого лапароцентеза у него давление падает до сорока на ноль, пульс улетает за сто пятьдесят, он теряет сознание и впадает в печёночную кому на двое-трое суток. Каждый раз. Словно эта жидкость ему нужна и без неё он не может жить.

Я отложил выписку.

Внутри у меня работал механизм, который работал всегда, когда передо мной появлялся пациент, не укладывавшийся в привычные рамки. Механизм этот не имел отношения к Сонару, к Искре и к чему бы то ни было из арсенала этого мира. Он принадлежал мне. Дифференциальная диагностика, перебор вероятностей, мысленное дерево решений.

Печёночная недостаточность с асцитом. Кахексия. Желтуха. Коагулопатия. Стандартный набор для цирроза. Цирроз может быть алкогольным, аутоиммунным, вариантов десятка полтора.

Но Гурам сказал «скелет». И Константин сказал «жёлтый как лимон». Классическая картинка тяжёлого цирроза.

– Этиология? – спросил я. – Что показала биопсия?

Алексей Павлович посмотрел на меня с одобрением.

– Биопсия печени, – сказал он, – показала мускатный рисунок.

Я поднял бровь.

Мускатный рисунок печени, так называется характерная макроскопическая картина, при которой на срезе чередуются тёмные участки застойного полнокровия и светлые участки жировой дистрофии, и вместе они напоминают срез мускатного ореха. У этого рисунка ровно одна причина, хроническое венозное полнокровие. Кровь не оттекает от печени, потому что сердце не справляется с перекачкой. Застойная правожелудочковая сердечная недостаточность давит на нижнюю полую вену, нижняя полая вена давит на печёночные вены, они переполняются, и печень начинает гнить заживо, задыхаясь в собственной венозной крови.

Кардиальный цирроз. Финал хронической сердечной недостаточности.

– Так это сердце, – сказал я.

И все трое одновременно покачали головами.

– Вот в этом и загадка, – произнёс Алексей Павлович. – Сердце в идеальном состоянии. Фракция выброса шестьдесят три процента, это норма здорового мужчины. Клапаны не текут, стенки не утолщены. Аускультативно чистые тоны, ритм правильный, шумов нет. Эхоскопия подтверждает: камеры сердца нормального размера, сократимость нормальная, давление в лёгочной артерии в пределах физиологической нормы. Лёгкие чистые, плевральных выпотов нет. По всем критериям сердце работает безупречно.

– А печень при этом показывает мускатный рисунок, – закончил я за него.

– Именно.

Я смотрел на листки и молчал.

Ника рядом допила мятный чай. Она не вмешивалась в разговор, но я знал, что она слушала каждое слово и сейчас перебирала в голове те же варианты, что и я. Полгода совместной работы на скорой и в клинике научили нас синхронизироваться без слов. Когда я замолкал над диагнозом, Ника молчала вместе со мной и ждала, пока у меня в голове щёлкнет.

Сейчас не щёлкало.

Мускатная печень без сердечной недостаточности – это парадокс. Для мускатного рисунка нужен застой в печёночных венах. Для застоя нужно повышенное давление в правом предсердии. Для повышенного давления в правом предсердии нужно больное сердце. Сердце здоровое. Круг замкнулся.

Если верить клиническим данным, перед нами лежал человек, чья печень погибала от застоя крови, которого физически не существовало.

– У меня есть три версии, – сказал Гурам. – Первая, констриктивный перикардит. Перикард зарос, обызвествился, стянул сердце панцирем, и оно вроде бы бьётся нормально, но не может расслабиться и набрать кровь из вен. Давление на входе растёт, печень задыхается. Фракция выброса при этом может быть в норме.

– Проверяли, – сказал Алексей Павлович. – Перикард чистый. Эхоскопия подтвердила.

– Моя первая мысль тоже была перикардит, – кивнул Гурам. – Вторая версия, обструкция нижней полой вены. Тромб или опухоль, сидящая в просвете вены между печенью и правым предсердием, как пробка в бутылке. Кровь не может пройти наверх, застаивается ниже пробки, печень захлёбывается.

– Синдром Бадда-Киари, – добавил Константин.

– Тоже проверяли, – ответил Алексей Павлович. – Нижняя полая вена проходима, печёночные вены проходимы, тромбов нет.

Гурам тяжело вздохнул.

– Третья версия, рестриктивная кардиомиопатия. Амилоидоз, саркоидоз, гемохроматоз. Стенки сердца инфильтрированы каким-то дрянью, становятся жёсткими и не дают камерам расслабиться. Фракция выброса при этом бывает нормальной, потому что сердце сжимается хорошо, а вот расслабиться не может.

– Биопсия миокарда? – спросил я.

– Не делали, – ответил Алексей Павлович. – Придворные лекари не решились. Риск перфорации, тампонады. Пациент племянник Султана, и за каждый прокол можно ответить головой. В буквальном смысле.

Я кивнул.

Диагноз не складывался, все факты на столе, все анализы в руках, а картина рассыпается, потому что одна деталь не встаёт на место. Сердце здоровое, а печень мускатная. Два факта, которые в нормальной физиологии не могут сосуществовать.

Марина робко подняла руку.

– Простите, что вмешиваюсь, – сказала она тихим голосом. – Я не лекарь. Но я слушала вас всех, и у меня глупый вопрос. Если все анализы говорят, что сердце здоровое, может, оно действительно здоровое, а причина застоя не в сердце, а где-то между сердцем и печенью?

Константин открыл рот. Повернулся к Алексею Павловичу.

Алексей Павлович посмотрел на свою жену с удивлением.

– Где-то между, – повторил Алексей Павлович.

Ника улыбнулась.

Я посмотрел на Марину, и внутри у меня повернулся механизм, который крутился уже пятнадцать минут вхолостую и наконец зацепился за зубчик.

Между сердцем и печенью. Анатомически это означало нижнюю полую вену и правое предсердие. Бадда-Киари исключили. Обструкция вены исключена. Перикардит исключён. Рестриктивная кардиомиопатия не подтверждена, потому что биопсию не делали. Три заглушки из четырёх уже стояли, и мысль привычно соскальзывала с четвёртой, той, которую нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть без инвазивной процедуры.

Но Марина сказала «между», и это «между» переключило мне оптику.

Я достал из кармана карандаш и прямо на салфетке нарисовал схему: сердце, нижняя полая вена, печёночные вены, печень.

– Смотрите, – сказал я, обращаясь ко всем. – Мы проверили три уровня обструкции: перикард, миокард и просвет вен. Все три отрицательные. Но есть ещё один уровень, который стандартные методы обследования попросту не ловят.

Я поставил точку на салфетке, между сердцем и печёночными венами.

– Мембрана, – сказал я. – Тонкая мембрана или перепонка в просвете нижней полой вены, прямо над устьем печёночных вен. Врождённая или приобретённая. Настолько тонкая, что стандартное исследование её не видит. Она не перекрывает просвет полностью, кровь через неё проходит, но с затруднением, и это затруднение нарастает с годами, по мере того как мембрана утолщается или кальцифицируется.

Константин перестал дышать. Я видел, как у него расширились ноздри и замерли мышцы межрёберных промежутков.

– Мембранозная обструкция нижней полой вены, – произнёс он. – Мембранозный тип Бадда-Киари.

– Именно, – сказал я. – Перепонка. Тончайшая ткань, на обычном ультразвуке неотличимая от артефакта. Для её обнаружения нужна прицельная ангиография с контрастом, а её никто не делал, потому что все искали болезнь сердца, а не аномалию вены.

Гурам медленно поднял голову.

– И если эта мембрана есть, – проговорил он, – то лечение…

– Хирургическое, – закончил я. – Баллонная дилатация или резекция мембраны. Устранить препятствие и отток восстановится. Печень получит нормальный дренаж, асцит уйдёт, цирроз начнёт регрессировать, если процесс ещё не зашёл за точку невозврата.

За столом повисло молчание. Гурам прикрыл веки и проговаривал что-то беззвучно, шевеля губами. Константин схватил со стола мой карандаш и принялся дорисовывать схему на салфетке, добавляя стрелки и цифры. Алексей Павлович сидел неподвижно, его лицо ничего не выражало, но зрачки двигались, перебирая варианты.

Ника тронула меня за руку под столом.

– Илюша, – сказала она тихо, – ты ведь только что поставил диагноз.

Я покачал головой.

– Я поставил гипотезу. Диагноз – это когда мы увидим мембрану на ангиографии. До тех пор, это предположение, и любой из двенадцати лекарей до нас мог додуматься до того же, но не смог подтвердить.

– Или не захотел, – добавила Ника.

Марина, сидевшая рядом с ней, поймала мой взгляд и слегка покраснела.

– Это был глупый вопрос, – сказала она.

– Это был лучший вопрос за весь завтрак, – ответил я.

* * *

Измир встретил нас жарой.

Поезд дополз до конечной станции к полудню третьего дня, и когда проводник открыл дверь вагона, в лицо ударил горячий, влажный воздух. Температура на перроне, по ощущениям, переваливала за тридцать пять.

Ника сошла на перрон и зажмурилась.

– Господи, – сказала она, – наконец-то тепло.

Я промолчал, потому что «тепло» было для этого климата было преуменьшением. На мне мгновенно промкла рубашка между лопатками.

Прощались у вагона.

Алексей Павлович пожал мне руку крепко, задержав ладонь на секунду дольше положенного. Рукопожатие было тёплым, и в нём чувствовалась благодарность.

– Если мембрана подтвердится, я вам сообщу.

– Сообщите в любом случае, – ответил я. – Мне важно знать, даже если я ошибся.

– Вы не ошиблись, – сказал Алексей Павлович, – Я достаточно долго работаю, чтобы отличить гипотезу от диагноза. У вас был диагноз.

Гурам обнял меня по-кавказски, коротко и сильно. Константин пожал руку, нервно улыбнулся и полез в карман за платком. Жара и волнение делали с ним одно и то же.

Марина подошла к Нике и тихо сказала ей что-то на ухо. Ника улыбнулась и кивнула. Я не расслышал, но по Никиной улыбке догадался, что Марина пожелала ей лёгкой беременности, и это было сказано с теплотой.

Трое лекарей сели в поданный экипаж и уехали в сторону правительственного госпиталя, и последнее, что я увидел, как Константин в окне экипажа разворачивает салфетку с моей схемой и тычет в неё пальцем, объясняя что-то Гураму.

Мы остались на перроне.

Вокзал Измира шумел. Носильщики с тюками на плечах, торговцы лепёшками у выхода, извозчики, зазывающие пассажиров гортанными криками на турецком, и над всем этим, белое раскалённое небо, режущее глаза.

К нам подошёл человек.

Среднего роста, в светлом европейском костюме из льна, с соломенной шляпой-канотье в руке. Лицо загорелое, с короткими усами. Глаза серые, спокойные. Он остановился в двух шагах от нас, приподнял шляпу и произнёс по-русски, с едва заметным южным говором:

– Синий кедр.

Я ответил не сразу. Пароль мне сообщил Серебряный на вечерней встрече, за день до отъезда из Мурома, и до сих пор пользоваться им не приходилось.

– Белый карниз, – ответил я.

Человек кивнул, и профессиональная цепкость в его глазах уступила место обычной деловой вежливости.

– Рустам Аскерович, – представился он. – Я ваш провожатый на время пребывания в Измире. Позвольте ваши вещи.

За его спиной, в пяти метрах от нас, двое менталистов Серебряного вышли из соседнего вагона. Один из них, тот самый, с непроницаемым лицом, мимоходом посмотрел на Рустама Аскеровича и едва заметно опустил подбородок. Кивок длился долю секунды. Подтверждение: свой.

– Рустам Аскерович, – сказал я, забирая у носильщика наш чемодан, – какой план?

Провожатый надел канотье и повёл нас к выходу. Шёл он быстро, уверенно маневрируя между тюками и тележками, и по его походке с лёгким разворотом плеч, я опознал армейскую выучку. Ещё один бывший военный на службе Канцелярии.

– Планы изменились, Илья Григорьевич, – сказал он на ходу, полуобернувшись. – Дорогу на Эфес закрыло селем. Три дня назад прошёл ливень, горную трассу размыло, ремонтные бригады работают, но раньше чем через двое суток проезд не откроют. Мне поручено разместить вас в Измире до восстановления дороги.

Я переглянулся с Никой.

На лице у неё проступило знакомое выражение. Осторожная радость, сдерживаемая ожиданием подвоха. Два свободных дня в южном приморском городе для беременной женщины, отработавшей последний месяц в режиме, которого не выдержал бы и фронтовой хирург, это звучало как помилование.

– Двое суток? – переспросила она, и голос её чуть дрогнул от надежды.

– Да, Вероника Сергеевна, – подтвердил Рустам Аскерович. – Отель на побережье, с полным пансионом. Канцелярия берёт расходы на себя.

Ника повернулась ко мне и посмотрела так, будто, получила неожиданный и незаслуженный подарок.

– Илюша, – сказала она, и в её голосе зазвенела нота, от которой я физически не мог отказать, – это знак свыше. Сама судьба даёт нам эти два дня. Обещай мне, что ты отдохнёшь.

– Обещаю, – сказал я.

* * *

Отель оказался двухэтажным белым зданием с плоской крышей и длинной верандой, нависавшей над пляжем. С веранды открывался вид на Эгейское море и на горизонте стояли два рыбацких баркаса с тёмно-коричневыми парусами. Во внутреннем дворе отеля был бассейн, выложенный голубой мозаикой, с мраморным бортиком и тремя пальмами по южной стороне. Менталисты Серебряного заняли соседние номера. Я видел, как один из них прошёл по коридору второго этажа и скрылся за дверью напротив нашей.