Текст книги "Лекарь Империи 20 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– Как лекари, – поправил я. – Которые знали, что за ними наблюдают, и сделали то, что было нужно пациенту, скрыв от наблюдателей то, что наблюдатели могли использовать против этого пациента.

В мониторной повисло молчание. Серверный шкаф гудел. На экране Мустафа-бей ушивал подкожную клетчатку, и узлы ложились ровно, один за другим.

Тишину разорвал голос Константина.

– Шеф!

Я обернулся. Константин стоял вплотную к экрану, и лицо его, зеленоватое от монитора, побелело в скулах. Он показывал пальцем на экран, и палец подрагивал.

– Смотрите. Мустафа!

Два шага к монитору.

На экране Мустафа-бей отложил иглодержатель. Положил его на край лотка привычным жестом, закончившего серию швов. Потянулся правой рукой к подносу, стоявшему на инструментальном столике, чуть в стороне от основного набора.

Пальцы его обхватили шприц.

Обычный пятикубовый шприц, заполненный прозрачной жидкостью. Я видел, как жидкость колыхнулась в цилиндре, когда Мустафа-бей поднял его со столика. Шприц, который ему никто не подавал. Ассистент стоял по другую сторону стола и не видел движения. Медсестра отвернулась к раковине, промывая инструменты.

Мустафа-бей поднёс шприц к центральному катетеру в подключичной вене Кемаль-паши.

В мониторной стало очень тихо. Я слышал, как дышит Константин рядом со мной, частыми, мелкими вдохами, и как скрипит кожа на рукояти фонаря в руке Керим-бея.

– Солдаты! – рявкнул Керим-бей в коридор, и голос его ударил по стенам мониторной, как выстрел. – В операционную! Немедленно!

Глава 22

Керим-бей вылетел из мониторной раньше, чем я успел сделать вдох.

Я видел, как он пронёсся по коридору. Голос у него стал сиплым и лающим, от которого солдаты в османской армии переключаются в режим автоматического подчинения. Двое караульных, стоявших у входа в операционный блок, рванулись по коридору мимо нас, и подошвы сапог ударили по мрамору с грохотом, от которого задребезжал стеклянный шкаф с растворами у дальней стены.

Я шагнул за ними.

Гурам и Константин двинулись следом, и я слышал за спиной глубокое, контролируемое дыхание Алексея Павловича.

Тяжёлые двустворчатые двери операционной распахнулись от удара.

Первый солдат вошёл плечом вперёд. Второй отстал на полшага и занял позицию у правой створки, блокируя выход. Между толчком двери и первым касанием солдатской ладони к запястью Мустафы-бея прошло, по моим ощущениям, меньше двух секунд.

Я увидел это от порога.

Мустафа-бей стоял над операционным столом с поднятым шприцем, и кончик иглы касался резинового порта центрального катетера. Касался, но ещё не проколол. Большой палец правой руки лежал на поршне шприца, и этот палец уже начал давить, я видел побелевшую фалангу.

Солдат перехватил его запястье снизу, коротким рывком отведя руку от катетера. Мустафа-бей вскрикнул, и звук получился визгливым. Шприц остался в его пальцах, солдат зафиксировал руку, но не стал вырывать инструмент. Содержимое шприца было главной уликой.

Ассистент Мустафы, молодой хирург, стоявший по другую сторону стола, отшатнулся к стене и врезался спиной в стойку с инфузоматом. Стойка качнулась, и пакет физраствора закачался на крючке. Медсестра у раковины замерла с инструментом в руках, а капли дезраствора стекали с зажима на пол.

Я вошёл в операционную.

На операционном столе лежал Кемаль-паша. Грудная клетка ушита, поверх шва лежала стерильная повязка. Монитор витальных функций показывал синусовый ритм, шестьдесят четыре удара в минуту, давление сто десять на семьдесят. Пациент был жив и стабилен.

Керим-бей стоял в двух шагах от солдата. Он смотрел на Мустафу-бея, и лицо у Керим-бея было таким, какого я не видел за все дни совместной работы. Тёмные глаза сузились до щёлок, желваки ходили под кожей.

Мустафа-бей заговорил первым.

Он заговорил быстро, сбивчиво, по-турецки, обращаясь одновременно к Керим-бею и к солдату, державшему его запястье. Голос его дрожал, но в нём ещё оставался металл профессорского авторитета.

– Он говорит, – перевёл Гурам негромко, встав рядом со мной, – что это возмутительное нарушение протокола. Что он вводил гепарин для промывки катетера, стандартная процедура после катетеризации, чтобы предотвратить тромбообразование. Что вы, иностранные лекари, не имеете права врываться в его операционную с солдатами. Он подаст жалобу в медицинский совет и в канцелярию вали.

Мустафа-бей продолжал говорить, и с каждой фразой голос его набирал силу. Он почувствовал привычную, знакомую опору. Протокол и субординация, весь непробиваемый статус, защищавший его в этом госпитале восемь месяцев.

Ассистент у стены мелко, торопливо кивнул. Медсестра у раковины опустила глаза и тоже кивнула. Они верили своему шефу. Или делали вид.

Керим-бей повернул голову ко мне.

Вопрос стоял в его глазах открыто. Он не пытался его спрятать. «А вдруг профессор прав? Вдруг я только что совершил чудовищную ошибку, ворвавшись с солдатами в операционную к личному хирургу Османской короны?»

На кону стояла не только жизнь Кемаль-паши. На кону стояла карьера Керим-бея, его семья и, возможно, его голова.

Я подошёл к солдату.

Мустафа-бей замолчал на полуслове, когда увидел моё лицо. Я не знал, что именно он на нём прочитал, но профессор замолчал.

Я протянул руку и двумя пальцами, аккуратно вынул шприц из онемевших пальцев Мустафы-бея. Пальцы у профессора разжались легко, потому что солдатский захват парализовал мелкую моторику кисти, и удержать цилиндр было невозможно.

Шприц лёг мне в ладонь. Стандартный, с навинченной иглой двадцать второго калибра. Прозрачная жидкость заполняла цилиндр до отметки «4». Без маркировки и этикетки.

– Гепарин, профессор? – произнёс я по-русски, и Гурам перевёл мгновенно, не дожидаясь паузы.

Мустафа-бей кивнул. Он-то понял и без перевода.

Я повернулся к Алексею Павловичу.

– Алексей Павлович, у нас в укладке был хлорид бария. Подайте, пожалуйста. Стоит на инструментальном столике, в левом ряду, маленькая ампула с синей крышкой.

Алексей Павлович кивнул и вышел. Через пятнадцать секунд он вернулся с ампулой и стерильной пипеткой. Подал мне молча.

Я положил шприц на металлический лоток, стоявший на краю инструментального столика. Надавил на поршень и выдавил каплю жидкости на дно лотка. Прозрачная, бесцветная капля растеклась по нержавеющей стали и замерла.

Вскрыл ампулу хлорида бария. Набрал в пипетку. Поднёс к капле.

– Гепарин натрия, – произнёс я, глядя на Мустафу-бея, – является антикоагулянтом. Он полностью растворим в воде и не содержит сульфатных групп в свободной форме. При добавлении хлорида бария к раствору гепарина происходит незначительное помутнение, связанное с образованием бариевой соли мукополисахарида. Помутнение слабое, диффузное и наступает через тридцать-сорок секунд.

Гурам переводил, и я видел, как Мустафа-бей слушает перевод, и губы у него белеют с каждым словом.

– Хлорид калия, – продолжил я, – при добавлении хлорида бария не даёт видимой реакции. Зато суксаметоний хлорид, деполяризующий миорелаксант, при контакте с хлоридом бария в присутствии ионов калия даёт мгновенный белый хлопьевидный осадок.

Я капнул реактив на каплю.

Реакция произошла. Прозрачная жидкость на лотке вспенилась мелкими пузырьками и выбросила густой молочно-белый осадок, расползшийся от центра капли неровными хлопьями. Осадок загустел, и на дне лотка лежала плотная белая клякса, похожая на свернувшееся молоко.

В операционной стало тихо.

Я поднял глаза на Мустафу-бея.

Профессор смотрел на лоток. Лицо у него стало землисто-серым, и эта серость ползла от подбородка вверх, к вискам, заливая кожу. Я видел, как расширились его зрачки, симметрично, на три миллиметра, и как мелко затряслась нижняя губа.

– Смесь суксаметония и хлорида калия, – произнёс я. – Концентрированная. По объёму в шприце, доза, рассчитанная на полную нервно-мышечную блокаду и остановку сердца. При внутривенном введении через центральный катетер препарат попадает в правое предсердие. Суксаметоний парализует дыхательную мускулатуру и вызывает фасцикуляции, которые у послеоперационного пациента под наркозом никто не отличит от остаточного тремора. Хлорид калия останавливает сердце в диастоле. При вскрытии патологоанатом обнаружит гиперкалиемию, которую спишет на послеоперационный лизис тканей у кахексичного пациента с печёночной недостаточностью.

Я помолчал.

– Изящно, профессор. Восемь месяцев вы держали этого парня на грани смерти, откачивая воду из живота и кормя таблетками для печени, зная, что лечить нужно перикард. Двенадцать врачей приезжали и уезжали, и ни один из них не получил от вас честных данных. А когда четверо русских всё-таки добрались до диагноза, вскрыли панцирь и дали сердцу биться, вы решили закончить работу лично. Под прикрытием гепариновой промывки.

Мустафа-бей молчал.

Солдат по-прежнему держал его запястье, и профессорская рука висела в воздухе под неестественным углом. Свободной левой рукой Мустафа-бей схватился за край операционного стола, и костяшки его пальцев побелели. Он стоял, вцепившись в стол, и его качало мелкой, частой амплитудой.

– Но вы забыли, – закончил я, – что за вами смотрят.

Керим-бей шагнул вперёд.

Он осторожно взял шприц с лотка за цилиндр. Посмотрел на осадок в лотке. Перевёл взгляд на Мустафу-бея.

И тихо и медленно заговорил по-турецки.

Гурам не стал переводить. По интонации я и так понял. Это были не вопросы. Это были утверждения. Факты, которые Керим-бей нанизывал один за другим.

Мустафа-бей попытался ответить. Он открыл рот, и я увидел, как у него дёрнулся кадык. Он попытался заговорить, и первое слово вышло сиплым.

Керим-бей поднял ладонь. Жест был коротким и абсолютным. Мустафа-бей замолчал.

Солдат по знаку Керим-бея развернул профессора лицом к стене и завёл обе руки за спину. Второй солдат достал из подсумка кожаные ремни и стянул запястья. Мустафа-бей не сопротивлялся. Ноги у него подогнулись на секунду, и солдат придержал его за воротник халата.

Ассистент у стены смотрел на происходящее расширенными глазами. Медсестра уронила зажим, и металл звякнул о кафельный пол.

Керим-бей повернулся ко мне.

– Мастер Разумовский, – произнёс он по-русски, и голос у него был как у человека, только что вынесшего приговор. – Мне нужно задержать его людей. Персонал операционной. Всех, кто был в смене. Ассистент, обе медсестры, анестезиолог, санитар.

– Понимаю, – сказал я. – Но сначала закончите с пациентом.

Я кивнул на операционный стол.

На столе лежал Кемаль-паша. Ритм на мониторе шёл ровно, и зелёная кривая ЭКГ рисовала правильные зубцы, один за другим, и каждый зубец означал, что освобождённое от панциря сердце, бьётся так, как ему положено, без ограничений.

Мы едва не потеряли его. Второй раз за сутки.

Но сердце ровно и сильно билось. Это было единственное, что сейчас имело значение.

Керим-бей не стал допрашивать Мустафу-бея в операционной.

Ни одного вопроса. Всё, что нужно было выяснить, Керим-бей собирался выяснять в другом месте, при закрытых дверях, руками людей, обученных задавать вопросы так, чтобы собеседник предпочёл на них ответить.

Он повернулся к солдатам и произнёс три слова по-турецки. Гурам потом перевёл мне: «Уведите его. Тихо».

Солдаты взяли Мустафу-бея под локти и повели к дверям. Профессор шёл между ними мелкими шагами, и ноги у него заплетались. Белый хирургический халат сбился на левом плече. Руки, связанные за спиной, выглядели неестественно вывернутыми, и я машинально подумал о том, что при таком угле заворота, скоро начнётся ишемия кисти, и нужно бы ослабить ремни, но тут же оборвал себя. Этот человек только что собирался убить моего пациента, и о его запястьях пусть заботится тюремный лекарь.

На пороге Мустафа-бей остановился. Солдат, шедший сзади, легонько толкнул его в спину, но профессор упёрся ногами и обернулся.

Он посмотрел на меня.

Лицо у него было серым, и вся авторитетная осанка, вся наработанная за десятилетия профессорская броня куда-то ушла, и остался немолодой мужчина с провалившимися глазами, который понимал, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после», и «после» будет очень коротким. В Османской империи за покушение на жизнь члена правящей семьи полагалась смерть, и никакой профессорский титул этого приговора изменить не мог.

Он смотрел на меня секунды три. Потом отвернулся, и солдаты увели его за двери.

Тяжёлые створки закрылись.

В операционной осталась тишина. Ассистент Мустафы стоял у стены, где стоял всё это время, и лицо у него было неподвижное, с остекленевшими глазами, мозг отказывается обрабатывать увиденное и уходит в защитный ступор. Медсестра у раковины держала руки под струёй воды и не замечала, что вода давно течёт мимо уроненного зажима.

Я повернулся к ассистенту.

– Коллега, – сказал я по-русски, и Гурам перевёл мгновенно. – Промойте центральный катетер настоящим гепарином. Пятьсот единиц в пяти миллилитрах физраствора по стандартному протоколу. После промывки переведите пациента в палату интенсивной терапии. Постоянный мониторинг: ЭКГ, давление, сатурация, диурез. Ничего не вводить без согласования со мной или с Керим-беем.

Ассистент моргнул. Слова доходили до него с задержкой. Потом он кивнул, и его руки потянулись к лотку с инструментами.

Гурам подошёл к монитору и проверил показатели. Давление сто двенадцать на семьдесят два, пульс шестьдесят шесть, сатурация девяносто шесть. Кемаль-паша был стабилен, и сердце, освобождённое от известкового панциря, работало ровно и уверенно. Каждый удар перекачивал кровь, которая наконец могла вернуться из печени без препятствий, и где-то в глубине брюшной полости восемнадцатилитровое озеро асцитической жидкости начинало медленно, по капле, рассасываться.

Мы вышли в коридор.

Керим-бей стоял в дальнем конце, у окна, и разговаривал с двумя офицерами из своей охраны. Рядом с ним, у стены, сидели на корточках обе медсестры из операционной и анестезиолог. Руки у них не были связаны, но по позам было понятно, что уйти им не позволят. Один из солдат стоял в двух шагах, придерживая карабин за ремень, и смотрел на них.

Алексей Павлович прислонился к стене рядом со мной. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и потёр переносицу. Жест усталости, в которые уместились катетеризация, операция на открытом сердце и предотвращённое убийство.

Константин сел на банкетку у противоположной стены и вытянул ноги. Он смотрел в пол, и по его лицу было видно, что адреналин уходит, и на его место заступает тяжёлая усталость.

Гурам стоял рядом со мной, скрестив руки на груди. Он смотрел вслед Керим-бею, и на его загорелом лице лежала тень.

– Интересно, – негромко произнёс Алексей Павлович, глядя в ту же сторону, что и Гурам. – Зачем ему это было нужно? Восемь месяцев кормить таблетками, откачивать воду, возить к нему консультантов со всего мира и каждый раз подкладывать подушку под диагноз, чтобы никто не добрался до перикарда. А когда всё-таки добрались, рисковать всем ради шприца с суксаметонием. Ради убийства пациента, которого ему поручили лечить. Зачем?