Текст книги "Лекарь Империи 20 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Я помолчал. Под страхом смертной казни – это серьёзная формулировка. Её не раздают за неуплату налогов и не вписывают в дело за бытовое хулиганство. Такой запрет означает, что мой отец сделал достаточно, чтобы Канцелярия Императора, приговорила его к высшей мере, и единственное, что мешало привести приговор в исполнение, – это государственная граница.

И Серебряный мне об этом не сказал.

– Вот как, – произнес я. – Серебряный умолчал.

– Ну, он сам вам расскажет, если сочтет нужным, – Альдо качнул хвостом. – Игнатий Серебряный – человек сложный. Он дозирует информацию, как ваши аптекари дозируют яды: по капле, в нужной последовательности, с учетом индивидуальной переносимости пациента.

Сравнение было настолько точным, что я против воли усмехнулся.

– В общем, собирайте чемоданы, – Альдо поднялся на задние лапы, и тон его снова стал деловым, конкретным. – Через неделю отправляйтесь в Измир. Оттуда – в Эфес, к древним руинам. Там вас встретят.

– Кто встретит? – нахмурился я.

– Наши люди. Узнаете по приезде. У вашего отца целая организация, Илья Разумовский. Но об этом вы узнаете на месте. Берите супругу. Свадебное путешествие – прекрасная легенда, и никто не задаст лишних вопросов молодожёнам.

Я кивнул. Медленно, осознавая, что кивок этот означает согласие на операцию, масштаб которой я не в состоянии оценить из этой гостиничной комнаты, – и что отказаться мне нечем, потому что ставки на кону измеряются жизнями духов по всему миру.

Альдо перевёл серебристый взгляд с моего лица на моё плечо.

– А с тобой, маленький крылан, – произнёс он, и мысленный голос его стал тише и мягче, как становится тише голос анестезиолога, когда он говорит пациенту: «Сейчас немного поспишь», – нам придётся поговорить отдельно. Пойдёшь с нами.

Фырк на моём плече мелко дёрнулся всем телом, как вздрагивает кролик, учуявший лису.

Я накрыл его ладонью.

Жест получился автоматический. Так я накрывал рану марлевой салфеткой в операционной – не думая, на мышечной памяти. Ладонь легла поверх маленького тела бурундука, и я ощутил под пальцами его бешеный пульс. Двести сорок ударов в минуту, может быть, двести шестьдесят. Для бурундука – верхняя граница нормы. Для духа, замаскированного под бурундука, – паника.

– Он никуда не пойдёт, – сказал я, и голос мой изменился. Из него ушло всё лишняя вежливость, осталась только бескомпромиссная интонация дежурного врача, говорящего родственнику «нет» в третий раз за ночь.

– Я не дам его в обиду, – добавил я. И слова эти были правдой.

Хорста шевельнулась у моих ног. Тяжёлая черепашья голова поднялась, и мутно-зелёные глаза посмотрели на меня из-под морщинистых век.

– Твоя верность похвальна, мальчик, – произнесла она. В её мысленном голосе вместо прежнего тепла зазвучала усталая, тяжёлая серьёзность, как у бабушки, объясняющей внуку, почему дедушку увозят в больницу. – Но выбора нет. Твой крылан много чего натворил. Он принял физическое тело, вмешивался в дела людей, влиял на исход магических поединков. Совет должен с ним… поговорить. Это не наказание, Илья Разумовский. Это необходимость.

Я посмотрел на Альдо. Куница сидела ровно, серебристые глаза были спокойными, и в них я прочитал подтверждение: да, это решено; нет, вы не можете это изменить; да, мы понимаем, как вам тяжело.

Фырк под моей ладонью перестал дрожать.

Я ощутил это мгновенно – пульс не замедлился, но тремор прекратился, как прекращается судорога после введения диазепама: будто кто-то щёлкнул выключателем. Бурундук выпрямился под моей рукой и мягко отодвинул мою ладонь мордочкой.

– Двуногий, – раздался в моей голове голос Фырка. Принял решение и заставил себя перестать бояться. Похвально. – Не переживай. Сделай лицо попроще. Со мной ничего плохого не будет, это же Совет. Я давно хотел с ними поговорить. Давно собирался, всё откладывал. Потому что они ко мне не являлись. Считай, что они ускорили запись к специалисту.

Фырк боялся до судорог. Но он делал храброе лицо ради меня, и это было настолько по-человечески, что я на секунду закрыл глаза.

– Фырк, – сказал я вслух, и голос мой сел. – Ты никуда не пойдешь!

– Конечно, пойду, двуногий, – Фырк забрался мне на ладонь и посмотрел снизу вверх. – Но я вернусь. Куда я от тебя денусь? Ты без меня загнёшься на второй день. Забудешь поесть, перепутаешь диагноз, женишь Семёна на Зиновьевой и развалишь весь Диагностический центр. А сейчас у меня нет выбора.

Я попытался улыбнуться, и по тому, как дёрнулся уголок Фыркова рта, понял, что получилось скверно. Ну что за упёртый бурундук, а!

– Иди, – сказал я. – Я буду ждать.

Фырк соскочил с моей ладони на журнальный столик. Маленький бурундук стоял перед тремя древними духами, и разница в масштабах была чудовищной: куница была вдвое больше него, орёл – еще больше, а черепаха могла бы использовать его как украшение для панциря.

Но Фырк выпрямил спину, расправил уши и пошёл к Альдо, переступая лапками по полированной поверхности столика, и со спины он выглядел до абсурдного достойно – как юнкер, входящий в кабинет генерал-фельдмаршала.

Альдо кивнул, и воздух в комнате дрогнул – знакомая рябь, которую я уже видел дважды за этот вечер. Пространство вокруг духов начало плыть и искажаться, будто кто-то поставил между нами линзу из расплавленного стекла. Контуры куницы, орла и черепахи размывались, теряя чёткость, превращаясь в переплетённое серебристо-золотисто-изумрудное свечение, и в этом свечении, последним, я увидел маленький силуэт бурундука, который обернулся через плечо, посмотрел на меня и подмигнул.

А потом рябь сомкнулась, свечение погасло, и в комнате остался я один.

Я стоял посреди гостиничного номера. Диваны, журнальный столик, репродукция на стене, далёкий гул голосов из банкетного зала, где гости, вероятно, до сих пор не поняли, что произошло.

На плече у меня было пусто. Ни Фырка. Ни Сонара.

А впереди поездка в Османскую империю с беременной женой.

Глава 8

Я вышел в коридор.

Плечо ныло фантомной болью. Фырк сидел на этом плече все время, с перерывами на сон и мой вестибулярный аппарат привык к нему. Организм требовал этих ощущений и не получал их. Пустота на правом плече ощущалась тяжелее, чем сам бурундук.

В коридоре горели все лампы. Ковровая дорожка, обои с золотым узором, канделябры. Гранд-отель «Владимир» продолжал сиять, невзирая на то, что в его помещениях только что произошла магическая перестрелка, арест и визит трех тысячелетних духов.

Слева из-за двери доносились голоса и тяжелое шарканье. Я толкнул створку и увидел то, что ожидал. Разгромленный кабинет уже превратился в оперативный штаб. Стеллажи у стены были раздвинуты, битое стекло от зеленого абажура кто-то смел в угол, а в центре комнаты, на паркете, стоял предмет, которого десять минут назад здесь не было.

Спецконтейнер Канцелярии. Вытянутый цилиндр из матового серого металла, длиной чуть больше двух метров, с шестью продольными ребрами и двумя рядами артефактных замков по периметру. Замки мерцали синим, и от их поверхности шел ровный ментальный гул.

Внутри цилиндра лежал Павел Демидов. Стазис-кокон, в который его запечатала куница, по-прежнему обволакивал тело Архивариуса мутно-серой капсулой, и оперативники Серебряного добавили к нему еще четыре уровня защиты. Разумная предосторожность, человек, который владел Ментальным Бичом и за один вечер вырубил десяток элитных агентов, заслуживал каждого из этих уровней.

Серебряный стоял над контейнером и разговаривал с тем оперативником, который оставался на ногах до конца боя. Грим с Магистра был наполовину стерт, и лицо под ним выглядело так, будто его владелец не спал трое суток. Ладони у Серебряного были перебинтованы, это ожоги от стазис-кокона Демидова, я их помнил. Узкие полоски белого бинта на обеих кистях, и по ним расплывались желтые пятна антисептика.

Я подождал, пока оперативник кивнет и отойдет к двери, и подошел к Серебряному.

Подошел вплотную.

– Игнатий.

Серебряный обернулся. Увидел мое лицо и чуть сузил глаза.

– Илья Григорьевич. Рад, что вы…

Я взял его за локоть и отвел на три шага в сторону, к окну, подальше от оперативника у двери. Серебряный позволил себя увести. Он чувствовал мою хватку через забинтованную руку, и по его лицу я видел, что ему больно, но он не дернулся.

– Мой отец, – сказал я. – Григорий Филиппович Радулов. Он заочно приговорен к смертной казни Канцелярией Императора. Под страхом смерти ему запрещен въезд в Империю.

Серебряный молчал. Он смотрел на меня, и в его красных от лопнувших капилляров глазах я читал усталость и расчет в равных пропорциях.

– Почему вы мне не сказали?

Серебряный коротко вздохнул. Провел тыльной стороной ладони по лбу, оставив на коже полосу грима вперемешку с потом, и посмотрел в окно.

– Я выдаю информацию так, как считаю нужным, – сказал он. – Это моя работа, Илья Григорьевич. Если бы я рассказал вам о приговоре в ЗАГСе, в день вашей свадьбы, вместе со всем остальным, вы бы перегорели. Один человек способен переварить ограниченный объем дурных новостей за единицу времени. Я это учитываю, когда планирую разговор.

– Вы дозируете информацию, – я повторил слова Альдо, и горечь в моем голосе была настоящей. – По капле, в нужной последовательности, с учетом индивидуальной переносимости пациента.

Серебряный посмотрел на меня внимательно. В его взгляде промелькнуло легкое удивление. Он не ожидал, что кто-то уже сформулировал за него его метод.

– Вот именно, – произнес он без вопросительной интонации.

– Совет отправляет нас с Никой в Османскую Империю. В Измир, оттуда в Эфес. Мой отец там. Совет Старейшин хочет, чтобы я его нашел.

Серебряный помолчал секунды три. Потом кивнул, и в этом кивке я прочитал подтверждение заранее принятого решения. Он уже знал. Магистр Канцелярии не стал бы Магистром, если бы не просчитывал на несколько ходов вперед.

– Канцелярия обеспечит вам это путешествие, – сказал он. – Документы, маршрут, связь, прикрытие. У нас в Измире есть резидентура, и атташе по Османской Империи, это мой человек. Вы поедете туда не как отпускник, Илья Григорьевич. Официально проводите там свой медовый месяц. Нам нужно чтобы Радулов сам вышел на вас. Так будет более естественно.

Он посмотрел мне в глаза. Серебряный сейчас выглядел тем, кем и был, офицером разведки, который ставит агента на задание.

– Опять вы используете меня как наживку, – хмуро сказал я.

– Вы поедете туда как наш человек. Ваш отец действует с поддержкой османских Магистров, и ни один оперативник Канцелярии к нему не подберется. Но к вам он побежит, сверкая пятками. Потому что вы его сын. И Лукумон.

– Интересно, откуда он узнает о моем появлении.

– О, поверьте, у него масса источников.

Я отпустил его локоть.

Осознание пришло медленно, как инфузия через капельницу. Я снова стал пешкой. Серебряный использовал меня в качестве приманки на банкете, теперь Серебряный собирался использовать меня в качестве отмычки к Радулову. Совет Старейшин отправлял меня по своим резонам, Канцелярия по своим, и оба этих вектора сходились в одной точке, в городе Измир Османской Империи, где меня ждал человек, которого я не помнил и не знал.

Возразить мне было нечего. Фырка забрал Совет. Сонар молчал. Отказаться означало бросить и Фырка, и духов, которых продолжали ловить и выкачивать по всему миру. Это означало предать их.

– У вас все будет готово? – спросил я.

– Да. Через неделю южный Экспресс из Москвы до Измира. Два с половиной дня пути. Я закажу вам отдельное купе первого класса. Свадебное путешествие, Илья Григорьевич, – Серебряный позволил себе тень улыбки. – Молодожены едут на юг. Легенда безупречная.

– Легенда, – повторил я.

– Легенда. Подробности получите перед отъездом. А сейчас идите к жене. Она ждет.

Я повернулся к двери.

– Илья Григорьевич.

Остановился.

– Я понимаю вашу злость, – сказал Серебряный. – Я не прошу вас мне доверять. Я прошу вас мне верить, когда я говорю, что ваш отец опаснее Демидова. Радулов создал технологию, Демидов был лишь оператором. Не недооценивайте человека, к которому вы едете.

Я кивнул, не оборачиваясь, и вышел.

В банкетном зале пахло пролитым шампанским.

Гостей уже вывели. Я видел через высокие окна вереницу экипажей у парадного подъезда и полицейское оцепление вдоль набережной Клязьмы. Розовую воду в фонтане кто-то выключил, и чугунный двуглавый орел в центре фойе стоял сухой и неприветливый. Ледяные лебеди на столах оплыли и превратились в бесформенные горки мутного льда на мокрых скатертях.

У дальней стены, в стороне от разгрома, на длинном диванчике для ожидания сидела моя команда.

Ника увидела меня первой.

Она поднялась, сделала два быстрых шага мне навстречу и остановилась в полуметре. Она оглядела меня, рубашка расстегнута, бабочка потеряна, фрак я оставил скатанным под головой раненого агента, и глаза ее задержались на моем правом плече.

– Где Фырк? – спросила она тихо.

Я покачал головой.

– Его забрал Совет.

Ника не стала спрашивать, какой совет. Она провела вечер в отеле, где на ее глазах падали агенты Канцелярии. Ника была умной женщиной, и ей не требовалось объяснять, что за силы сегодня действовали в этом здании.

Она шагнула вперед и прижалась лбом к моей груди. Я обнял ее. Простояли мы так секунд десять, прежде чем я услышал за спиной тяжелое покашливание Шаповалова.

– Разумовский.

Я отстранился от Ники и повернулся к команде.

Шаповалов сидел на краю диванчика, расставив колени, и локти его упирались в бедра. Пиджак он снял, галстук ослабил, и рукава белой рубашки были закатаны до локтей. Рядом с ним Кобрук, выпрямившаяся в своем темно-бордовом костюме, держала в руке бокал с водой и смотрела на меня поверх его края. Семен подпирал стену у окна, скрестив руки на груди. Зиновьева сидела отдельно, на стуле у разбитого буфета, и подол ее вечернего платья по-прежнему был перепачкан пеной. Тарасов стоял рядом с Семеном. Ордынская, Грач, Артем с Кристиной, все они были здесь.

– Объяснения будут? – сказал Шаповалов.

Я обвел их взглядом и заговорил. Каждое слово я подбирал.

– Магистр Демидов, заместитель главы Владимирской Гильдии, оказался преступником федерального масштаба. Канцелярия Императора вела его давно. Сегодня вечером его взяли. Подробностей я сообщить не могу, так как с нас всех берут подписку о неразглашении, и бумаги привезут завтра утром.

– Люди, которых мы реанимировали, – подала голос Зиновьева, – Скрипач, официанты, швейцары. Это были не гости.

– Это были оперативники Канцелярии, – подтвердил я. – Они были в зале для обеспечения безопасности. Демидов их вычислил и атаковал.

– Ментально, – уточнила Зиновьева. – Центрогенное поражение, я видела клиническую картину. Прямой ввод в синаптические структуры. Я такого раньше не встречала.

– Теперь встретила, – сказал я. – И подробности этого метода тоже попадают под подписку. Саша, я серьезно, ни слова никому. Ни в отчетах, ни в частных разговорах, нигде.

Зиновьева кивнула. Она была умницей, и ей хватило моего тона, чтобы понять границу.

Кобрук поставила бокал на подлокотник и грозно посмотрела на меня. Анна Витальевна за этот вечер пережила то, чего ни один главврач городской больницы переживать не должен, и выглядела при этом ненамного хуже, чем на ежемесячном совещании. Потому что Кобрук была из тех людей, которые перерабатывают стресс в административную деятельность.

– Раненые агенты, – сказала она. – Четверо тяжелых. Их забрали люди Канцелярии или они до сих пор в отеле?

– Забрали, Анна Витальевна. Канцелярия увезла всех своих.

– Жертвы среди гостей?

– Нет. Демидов бил прицельно, только по оперативникам. Гостей не тронул.

– Барон фон Штальберг?

– В порядке. Напуган, но невредим. Ульрих Карлович, полагаю, сейчас в гостевом крыле с валерьянкой и коньяком.

Шаповалов крякнул. Встал с дивана, одернул рубашку и подошел ко мне. Он был на полголовы выше, и я знал, что за этим взглядом скрывается больше, чем любопытство заведующего.

– Ты в порядке? – спросил он.

Не «Разумовский», не «Илья Григорьевич». Просто «ты».

– В порядке, Игорь Степанович.

Шаповалов постоял еще секунду, кивнул и вернулся к дивану.

Я выдохнул и посмотрел на всех разом.

– У меня еще одно объявление. Мы с Вероникой уезжаем. Свадебное путешествие, которое мы не планировали. Я подам Кобрук заявление на отпуск завтра утром, и на время нашего отсутствия Диагностический центр остается на Игоре Степановиче и Анне Витальевне.

Семен оторвался от стены.

– Куда едете?

– На юг, – сказал я. – Османская Империя. Измир, Эфес, побережье. Ника всегда хотела увидеть побережье.

Ника рядом со мной подтвердила кивком. Лицо у нее было спокойным, и улыбка получилась почти настоящей. Только я знал, что за этой улыбкой стоит. Ника поняла все. Она поняла еще в тот момент, когда я сказал «Совет забрал Фырка», и теперь она играла ту роль, которую мы с ней будем играть ближайшие недели, – счастливых молодоженов в свадебном путешествии.

– Заслужили, – сказал Тарасов. – После всего этого, – он обвел рукой разгромленный зал, – вам нужно хотя бы две недели без реанимаций.

Артем кивнул. Кристина рядом с ним улыбнулась по-настоящему.

– Привези мне турецкие сладости, – неожиданно попросил Семен. – Рахат-лукум с фисташками. Не пластиковый, а настоящий, с рынка.

– Привезу, – сказал я.

Грач за все это время не произнес ни слова. Он стоял у колонны, все с тем же нетронутым бокалом, и смотрел на меня. Когда наши взгляды встретились, Денис коротко качнул головой, это было настолько минимальное движение, что никто, кроме меня, его не заметил. Я прочитал в нем одобрение, и это было больше, чем можно было ожидать от Грача.

Ника взяла меня под руку.

– Поехали домой, Илюша. Завтра разберемся с документами.

– Поехали, – согласился я.

* * *

Два дня прошли в документах и сборах.

Серебряный прислал курьера в первое же утро, он передал мне толстый конверт с имперскими гербовыми печатями и уехал, не задав ни одного вопроса. В конверте лежали два заграничных паспорта, оформленные через Канцелярию по ускоренной процедуре, билеты на Транскавказский Экспресс Москва – Тифлис – Стамбул – Измир, вагон первого класса, отправление через пять дней. Там же лежал тонкий листок с инструкциями, написанными от руки почерком Серебряного.

Инструкции были короткими. В Измире нас встретит атташе Канцелярии, человек по фамилии Чилтон. Дальнейшие указания получим от него. Связь с Серебряным через телеграфные станции, шифр прилагается. Легенда: свадебное путешествие, интерес к античным руинам. Ни при каких обстоятельствах не упоминать Совет Старейшин, Радулова и технологию экстракции Искры. Ника знает все, что знаю я. Серебряный принял это как данность и не стал возражать.

Я подписал подписку о неразглашении, передал дела Шаповалову и Кобрук, провел последний обход в Диагностическом центре и попрощался с командой. Прощание вышло обыденным. Я постарался, чтобы оно таким выглядело. Пожал руки, раздал последние указания по текущим пациентам.

Вечером мы с Никой собирали вещи.

Ника аккуратно, складка к складке укладывала платья и дорожное белье в кожаный чемодан. Я сидел за столом в кабинете и перебирал содержимое походной медицинской укладки. Бинты, турникеты, стерильные перчатки, адреналин в двух ампулах, атропин, налоксон, комплект антидотов в отдельном боксе. Лекарский рефлекс, прошитый в подкорку за годы работы на скорой: чем бы ты ни занимался, аптечка всегда укомплектована.

– Илюша, – позвала Ника из спальни.

Я поднял голову. Она стояла в дверном проеме, держа в руках наши билеты.

– Я все понимаю, – сказала она, разглядывая билеты. – Романтика, подстаканники, горы. Но дирижаблем мы были бы на побережье Эгейского моря завтра к обеду. На самолете и того быстрее. Трое суток трястись через перевалы, зачем?

Я встал из-за стола и подошел к ней.

– На дирижабле или самолете мы бы пересекали границу по воздуху, – сказал я. – Ментальные радары противовоздушной обороны над имперской границей работают в непрерывном режиме, и все пассажиры проходят через сканирующий коридор при посадке. Личный досмотр, полная проверка багажа, регистрация Искры каждого пассажира в реестре. Особенно на частных рейсах.

Ника нахмурилась.

– И что?

– А вот что.

Я вернулся к столу, открыл верхний ящик и достал два предмета, который Серебряный передал мне вместе с конвертом. Это были плоские браслеты из темного металла, тяжелый для своего размера. По внутренней стороне шли тонкие канавки с остатками голубого свечения, это артефактная гравировка, которую я не мог прочитать, потому что для чтения артефактных надписей нужен был Сонар, а Сонар у меня молчал.

Я положил один браслет на ладонь Нике.

– Защитный артефакт Канцелярии. Высшего класса. Серебряный велел не снимать, пока мы не вернемся в Империю. С нами едет сопровождение, группа менталистов в соседнем купе. Они вооружены спецсредствами, которые звенят на таможенных сканерах аэропортов и дирижабельных станций. На дипломатическом экспрессе досмотр поверхностный. Пограничники проходят по вагону, проверяют паспорта и печати, и на этом все. Багаж первого класса не вскрывают.

Ника повертела браслет в пальцах, оценивая вес и фактуру.

– Ладно, – сказала она. – Логистику я приняла. Но трое суток в поезде с утренней тошнотой, это отдельное испытание.

– Знаю, – я подошел к ней и мягко положил ладонь на ее живот. – И вот еще. Астральные двигатели дирижаблей на высоте создают эфирные перепады давления. Для взрослого человека это безвредно, но в первом триместре, когда у ребенка формируется собственная Искра, перепады могут повлиять на закладку проводящих каналов. Риск мутаций невелик, но он есть. Я не готов рисковать.

Ника посмотрела на мою руку у себя на животе, потом на меня.

– Ты это заранее проверил, – констатировала она.

– Я залез в справочник Снегирева по перинатальной магической медицине, – подтвердил я. – Третье издание, глава про высотную дисбарию. Рекомендации однозначные. Авиаперелет и дирижабельный транспорт нежелательны в первом триместре для носительниц Искры. Поезд, это оптимальный вариант.

– Хорошо, – Ника накрыла мою руку своей. – Едем поездом. Кавказские горы, чай в подстаканниках и легальная легенда молодоженов. Убедил.

Она улыбнулась, и эта улыбка была первой за последние дни, в которой не пряталось второе дно.

Я застегнул браслет на ее левом запястье. А второй надел себе. Металл лег плотно, прохладный и гладкий, и от него по предплечью прошла еле заметная вибрация. Артефакт подстроился к моей Искре и активировал защитный контур. Ощущение было странным, как легкое покалывание в кончиках пальцев, которое через несколько секунд угасло и стало фоном.

* * *

Утром шестого дня мы с Никой сели на Муромский поезд до Москвы.

Курский вокзал встретил нас толпой и гулом под стеклянным сводом. Транскавказский Экспресс стоял на третьем пути. Я увидел его издалека, длинный состав из вагонов темного красного дерева с латунной окантовкой по оконным рамам. Каждая дверь была украшена вензелем «ТКЭ» в бронзовой оправе, и латунные поручни у подножек отливали тусклым желтым блеском в утреннем свете. Паровоз в голове состава тяжело дышал, выбрасывая над крышей вокзала белые клубы пара.

Публика у вагонов первого класса отличалась от обычной вокзальной толпы. Мужчины в дорожных костюмах из английской шерсти, женщины в шляпках с вуалями, носильщики в форменных куртках с монограммой «ТКЭ» на нагрудном кармане. Два жандармских офицера прохаживались вдоль перрона парадно, без особого рвения, потому что пассажиров дипломатического экспресса проверяли до посадки, на этапе покупки билетов, и повторный досмотр считался дурным тоном.

Я помог Нике подняться в вагон. Она поднималась, придерживаясь за поручень обеими руками, и я поймал себя на том, что слежу за каждым ее движением. Ника была на раннем сроке, и внешне беременность еще не проявлялась, но утренняя тошнота у нее началась три дня назад, и в саквояже у меня лежала упаковка метоклопрамида рядом с адреналином и антидотами.

Проводник был пожилой сухопарый мужчина в темно-синем кителе с серебряными пуговицами. Он провел нас по коридору до нашего купе, на ходу перечисляя расписание обедов в вагоне-ресторане и время остановок. У двери он отступил, пропуская нас вперед, и занес за нами чемоданы.

Купе первого класса оказалось комнатой, по размерам заметно большей, чем я ожидал. Два широких дивана, обитых темно-зеленым бархатом, откидной столик у окна из полированного ореха, бронзовый умывальник за бамбуковой ширмой в углу. На столике стояла вазочка с живыми фиалками и карточка с надписью «Поздравляем молодоженов! Администрация ТКЭ желает Вам приятного путешествия». У окна висела плотная штора с кистями, а в простенке между диванами, зеркало в деревянной раме.

Я поставил саквояж на верхнюю полку, проверил замок на двери купе и сел на диван. Ника устроилась напротив.

– Купе слева, это наши, – сказал я ей тихо, кивнув в сторону стенки. – Люди Серебряного. Трое менталистов, они сели получасом раньше нас.

Ника кивнула. За окном проплывал перрон, последние провожающие махали платками, носильщик тащил запоздавший сундук, полицейский у газетного киоска лениво листал газету.

Поезд тронулся.

Толчок вышел мягким, Транскавказский Экспресс отправлялся плавно, с достоинством, подобающим составу, билет в который стоил как две месячные зарплаты фельдшера. За окном поплыли крыши привокзальных построек, водонапорная башня, шлагбаум переезда. Москва начала отступать, и на ее место пришли подмосковные дачные поселки, березовые рощи.

Я откинулся на спинку дивана и позволил себе выдохнуть. Левое запястье грело артефактным браслетом, за стенкой купе сидели трое вооруженных менталистов Канцелярии, у Ники в руках лежал путеводитель по Османской Империи, который она купила на вокзале, и на несколько секунд все это сложилось в ощущение, похожее на покой. Кратковременное, разумеется, и ненадежное, но после последней недели даже минута без адреналина воспринималась как подарок.

Ника листала путеводитель.

– Тут написано, что в Эфесе сохранился фундамент храма Артемиды, – сказала она. – И колонна. Одна.

– Одна колонна?

– Одна. Из ста двадцати семи. Остальные растащили на строительный материал еще в средние века. Но фундамент впечатляющий, тут фотография.

– Мы обязательно его посмотрим, – сказал я, и прозвучало это почти искренне. Может быть, мы действительно его посмотрим. Может быть, в Эфесе останется время на руины, между встречей с отцом-террористом и работой на три разведки одновременно.

– Илюша, – Ника оторвалась от путеводителя. – Тебе надо поесть. Ты с утра ничего не ел.

– Закажу чай, когда проводник пройдет.

– Чай, это не еда. Закажи чай и бутерброды. И мне печенье. Меня уже подташнивает.

– Метоклопрамид?

– Пока нет. Попробую печеньем. Если не поможет, тогда таблетку.

Я кивнул и поднялся. В коридоре вагона было тихо, пассажиры первого класса, видимо, еще не освоились после посадки и сидели по купе. Ковровая дорожка приглушала шаги, латунные светильники горели в половину мощности, и через открытое окно в торце вагона тянуло свежим воздухом с привкусом угольного дыма.

Проводник нашелся в служебном купе у входа в вагон. Я заказал чайник, два стакана в подстаканниках и тарелку печенья. Проводник кивнул и пообещал принести через десять минут.

Я шел по коридору, слушая мерное постукивание колес и считая двери. Наше купе третье от конца, слева были менталисты, справа, неизвестные соседи. Дверь менталистов была закрыта, и за ней не раздавалось ни звука. Профессионалы.

Я почти дошел до нашей двери, когда дверь купе справа открылась.

На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти, может быть, чуть моложе. Дорожный костюм хорошего кроя, но без нарочитой роскоши. Темные волосы зачесаны назад, лицо гладко выбритое, с тонкими чертами и неширокими плечами. По тому, как он держался в дверном проеме, одной рукой на косяке, корпус чуть наклонен вперед, я видел человека, привыкшего к тесным пространствам. Моряк или путешественник.

– Простите ради бога, – сказал он, и голос у него был приятный, негромкий, с легким южным мягким акцентом. – Вы ведь из соседнего купе? Мы, кажется, соседи. Я Алексей Павлович, а это, – он кивнул за плечо в глубину своего купе, – моя жена Марина.

Из-за его спины я разглядел женщину, полулежащую на диване. Она была бледна и держала у виска мокрое полотенце.

– У Мариночки разыгралась мигрень, – продолжил сосед, и на его лице появилось виноватое выражение. – Мы с собой ничего не взяли, надеялись, в поездке не понадобится. Не найдется ли у вас чего-нибудь от головной боли? Дорога длинная, не хочу, чтобы она мучилась.

Лекарский рефлекс сработал раньше, чем я успел о нем задуматься. Я смотрел на бледную женщину с мокрым полотенцем у виска, и мозг уже перебирал дифференциальный ряд: мигрень, головная боль напряжения, дебют гипертензии в дороге. Фырка не было, Сонар молчал, и я работал глазами. Зрачки пациентки одинаковые, симметричные, пульсация височной артерии не усилена, кожа бледная, но без цианоза. Вероятнее всего, обычная мигрень, спровоцированная дорогой и перепадом давления.

– Секунду, – сказал я, открыл дверь нашего купе и достал из саквояжа флакон с анальгином. – Две таблетки, запить полным стаканом воды. Если через сорок минут не отпустит, я рядом, стучите.

Сосед с облегчением принял флакон.

– Спасибо вам, – сказал он. – Огромное спасибо.

И улыбнулся.

Я стоял в дверях своего купе с пустыми руками, и улыбка соседа задержалась в моем поле зрения на секунду дольше, чем нужно для простой благодарности. Губы у него растянулись тонко, уголки рта приподнялись на одинаковую высоту, и глаза прищурились ровно настолько, чтобы в складках у внешних уголков обозначились лучики, которые у обаятельных людей читаются как искренность.

По моему позвоночнику прошел холод.

Я видел эту улыбку. Видел совсем недавно, на другом лице, в банкетном зале Гранд-Отеля «Владимир», когда Павел Демидов стоял в группе из четырех человек и рассказывал анекдот губернаторскому секретарю. Тот же наклон головы, на три градуса вправо. Тот же изгиб губ: тонкий, контролируемый, с миллиметровой точностью. Та же лисья геометрия лица, которая складывается в обаяние, за которым невозможно разглядеть расчет.

Совпадение? Я давно не верил в совпадения.

Сосед повернулся, чтобы уйти к себе в купе, и на полпути обернулся через плечо.

– Огромное вам спасибо, – сказал он. – Уверен, мы еще не раз встретимся в этой поездке.