Текст книги "Лекарь Империи 20 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 2

Серебряный молча кивнул.

Я выпрямил спину. Левой рукой я по-прежнему держал ладонь Ники, и эта связь служила мне якорем: пока я её чувствую, я не уплыву в холодную канцелярскую логику.

– Первое, – сказал я. – Вероника. К ней приставлен отдельный сотрудник. Лично. Только она. Не «один из двенадцати в зале» и не «у меня там менталисты на крышах». Один человек, который весь вечер видит её и больше никого, и при первом же чихе в зале выводит её оттуда.

– Илья, – тихо начала Ника, и я почувствовал, как её пальцы у меня в руке напряглись, – это лишнее.

– Не лишнее.

Я не стал смотреть на неё. Мне сейчас нельзя было смотреть на неё, иначе бы я поплыл. Я смотрел на Серебряного.

– Магистр?

– Принято, – спокойно произнёс Серебряный. – Я выделю Веронике Сергеевне сотрудника класса «А-плюс». У нас есть два таких в Москве, я вызову одного рейсом завтра. Имя я вам сообщу сегодня вечером.

– Класс «А-плюс» это что? – деловито спросила Ника.

– Это уровень личной охраны членов императорской семьи, Вероника Сергеевна.

Я почувствовал, как Ника на миг сжала мою ладонь сильнее. Такого ответа она не ожидала. Я тоже не ожидал. Видимо, степень серьёзности, с которой Серебряный относился к делу, была глубже, чем я успел оценить.

Ника тем не менее не сдалась.

Она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах упрямство.

– Илья. Я не стеклянная, – голос у неё был тихий. – Он покалечил моего отца. Сделал из него куклу. Я тогда сидела по ночам у его кровати и держала его за руку, потому что когда папа просыпался, он не помнил, кто я.

Она остановилась.

– Я буду на этом банкете, Илья. И я хочу видеть, как эта тварь пойдёт ко дну. Я хочу видеть это своими глазами. Поэтому отдельный сотрудник пусть стоит рядом со мной, ладно. Но эвакуировать меня досрочно при «первом чихе» он не будет. Он будет эвакуировать меня тогда, когда там реально станет опасно. Так и распорядитесь, пожалуйста.

Я смотрел на неё.

И понял, что спорить бесполезно. Потому, что моя жена сейчас была сильнее своего страха.

Я перевёл взгляд на Серебряного.

– Сотрудник «А-плюс» работает в режиме, который определит Вероника Сергеевна, не я. Эвакуация по её сигналу или по моему. Не раньше.

– Принято, – кивнул Серебряный.

– Второе, – продолжил я. – Команда. Они там все будут. Как мы их прикроем?

– Ваша команда не должна знать оперативных деталей, – ровно сказал Серебряный. – Я бы предпочёл, чтобы они вообще не были вовлечены.

– Они уже вовлечены, – возразил я. – В тот момент, когда вы вошли в ЗАГС и определили их в участников операции. Они вовлечены. Если я не дам им инструкций, они начнут импровизировать. А импровизация двенадцати лекарей на банкете в двести человек, это та самая суета, которой вы боитесь.

Серебряный посмотрел на меня внимательно.

– Думаете они все поняли?

– Уверен в этом.

Магистр едва заметно кивнул. Принял.

– Хорошо, Илья Григорьевич. Вы можете дать им рамочные инструкции. Но без операционных подробностей. Они должны знать, что вечер потенциально опасен, что им следует быть начеку и эвакуация при сигнале обязательна. Это для их же безопасности: если кого-то из них попытаются позже допросить, они должны быть искренними. А для этого они должны быть неосведомлены.

– Понял. И последнее. Механика. Как именно вы возьмёте Демидова.

Серебряный наклонился вперёд.

И в этом наклоне я увидел концентрированного оперативника. Усталость с него на секунду как будто сошла. Глаза стали острыми, как ему положено по службе.

– Демидов, Илья Григорьевич, гений паранойи. Он не работает в лоб. Он не подойдёт к вам с заклинанием на устах и с боевой Искрой в руках. Это для него непрофессионально и опасно. У него есть метод, выработанный. Метод аккуратный, незаметный, и до сих пор ни разу не пойманный.

Серебряный помедлил, словно прикидывая, как мне это объяснить, чтобы я понял с первого раза.

– Ему нужен бытовой повод для физического контакта. Любой. Поздравить молодожёнов. Пожать руку. Любой светский раут даёт такой повод сотней способов.

– Как.

– Кожа к коже, – тихо произнёс Серебряный.– Это самый надёжный проводник для менталиста, Илья Григорьевич. Через одежду тоже можно, но это требует усилия и оставляет отчётливый след. Через стекло, металл, через дерево менталист работать может, но с десятикратной потерей мощности и оставляя след, который засекут даже стажёры. А кожа к коже, это идеальный канал. Мгновенный.

Я слушал и автоматически вспоминал собственные ментальные касания с Серебряным. Все они, до единого, шли через рукопожатие. Профессионал всегда работает только так.

– Демидов как только пожмёт вам руку, – продолжил Магистр, – пустит микроимпульс длительностью в долю секунды. Вы его не почувствуете, у вас нет менталистской подготовки. Импульс пройдет по вашему ассоциативному ряду, нащупает блок, связанный с ним самим, и быстро снимет верхний слой: что вы знаете, кому говорили, насколько глубоко.

– А если в этом верхнем слое его имени уже нет, потому что я о нём думаю редко? – спросил я.

– Будет, – спокойно ответил Серебряный. – На банкете будет, потому что вы будете готовы. Вы будете знать, что Демидов придёт и будете о нём думать. Это естественно, и от этого никуда не деться. Но это, кстати, и хорошо: он зацепится за свежий слой и обработает его быстро. Не полезет глубоко.

Я кивнул.

– И в этот момент, – продолжил Серебряный, – я почувствую его импульс. У меня будет достаточно времени, чтобы зафиксировать факт несанкционированного ментального воздействия. Я работаю в зале с самого начала вечера, я уже возведу мост с фоном и почувствую любое ментальное движение в радиусе пятидесяти метров. Демидов даже зрачком не успеет дёрнуть, как я уже зафиксирую. И в этот момент он подпадает под статью и я даю отмашку.

– Что от меня требуется?

Серебряный посмотрел мне прямо в глаза.

– Просто пожать ему руку и смотреть в глаза.

Пауза.

– Вы, Илья Григорьевич, не должны изображать ничего особенного. Не должны напрягаться и изображать любезность. Будьте собой – сдержан, вежлив, без эмоций. Любое ваше нестандартное напряжение он почувствует и насторожится. Ваша задача, пожать ему руку, посмотреть в глаза и ничего не делать.

– Звучит просто.

– Должно быть незаметно. Это разные вещи.

Я едва заметно улыбнулся. Серебряный иногда умел такие фразы вворачивать, что хотелось записать.

Встал с диванчика.

Колени слегка подрагивали, то ли от длительного сидения в напряжённой позе, то ли от количества информации, которую мне сейчас пришлось переварить за двадцать минут. Я подал Нике руку, она поднялась рядом.

Серебряный тоже встал. Едва заметно покачнулся, опёрся пальцами о столик, выпрямился. Подошёл к двери.

– Сегодня вечером, – сказал он, – у меня будет к вам ещё несколько коротких уточнений по логистике. Я подъеду к вам около двадцати трёх часов вас устроит?

– Устроит, – сказал я.

– Тогда до вечера, Илья Григорьевич. Вероника Сергеевна.

Магистр коротко поклонился. Открыл дверь и вышел.

Дверь за ним закрылась мягко.

Я постоял секунду, держа Нику за руку. Потом повернулся к ней.

– Ну что, госпожа Разумовская.

– Что, господин Разумовский.

– Возвращаемся к гостям?

Ника улыбнулась. Глаза у неё блестели, и я не мог бы сейчас точно сказать, от чего: от слёз ещё свадебных, от усталости, или просто от того, что мы только что вместе, рядом, без разногласий, договорились с Магистром Канцелярии о том, как поймать одного из самых опасных людей Империи.

– Возвращаемся, – сказала она.

Мы вышли в коридор.

Команда сидела в комнате для гостей в той же расстановке, в какой я их оставил.

Когда мы с Никой вошли, все встали.

Молча, разом, словно по команде «смирно». Я этого не ожидал, и от неожиданности у меня дёрнулось в груди. Тёплая короткая вспышка благодарности, которую я тут же подавил, потому что благодарность сейчас была неуместна. Сейчас было нужно дело.

Я закрыл за нами дверь. Прошёл в центр комнаты, к низкому журнальному столику. Ника села на кресло рядом. Я остался стоять.

Обвёл их взглядом и заговорил.

– Свадьба продолжается. Гуляем сегодня в семейном кругу, как и планировали, у нас дома. Пьём шампанское. Танцуем. Едим торт. Никаких тревожных лиц, никаких конспирологических разговоров между собой при гостях. Сегодня для всех нас обычный свадебный вечер.

Я выдержал паузу.

– А завтра вечером у нас банкет в Гранд-Отеле «Владимир». И на нем мы опергруппа поддержки.

В комнате стало тихо.

Я увидел только, как у Семёна пошли желваки на скулах, и как Тарасов медленно, кивнул сам себе.

– Деталей оперативной работы я вам сообщить не могу. Не имею права, и это не из недоверия. Это для вашей же безопасности. Что будет на банкете, кого мы там ждём, и что именно произойдёт, это вам знать не нужно. Возможно, ничего не произойдёт. Если произойдёт, ваша задача: не паниковать, не лезть вперёд, выполнять то, что я скажу или что скажет человек Канцелярии, который к вам обратится.

Все смотрели на меня непонимающе. И я понял, что должен провести хотя бы поверхностный инструктаж.

– Ладно, – сказал я, – поехали к нам, там все объясню.

Артём дёрнул бабочкой и кивнул.

– Другой разговор, шеф.

Кристина кивнула молча, без улыбки. Я впервые увидел в ней не просто подружку Артёма, а человека, который умеет в нужный момент собраться.

– Всё. Свадьба продолжается. Поехали.

И я подал руку Нике.

* * *

Сутки спустя.

Я никогда не был в Гранд-Отеле «Владимир».

Слышал о нём, конечно. Барон фон Штальберг как-то намекал, что «после свадьбы будет нечто», и слово «Гранд-Отель» прозвучало в его рассказе с той интонацией, которая характерна для людей, привыкших называть дорогие места по именам. Но в самом отеле я не бывал ни разу.

Я и сейчас, входя через двустворчатые двери парадного входа шёл с напряжением плеч и прямой спиной человека, попавшего в чужую среду обитания.

Под левой ладонью у меня лежала рука Ники.

Ника была в платье цвета слоновой кости, длинном, в пол, с открытыми плечами. Волосы у неё были собраны в высокую причёску, и на шее висел медальон.

– Илюша, – тихо сказала она, когда мы вошли в фойе, – выдохни. Ты как тигр в клетки.

– Я в клетку и захожу, – пробормотал я, но сделал, как она велела.

Выдохнул.

Огляделся.

Фойе Гранд-Отеля «Владимир» оказалось огромным. Мраморный пол с серыми прожилками, отполированный до зеркального блеска, отражал хрустальную трёхъярусную люстру под потолком. Колонны из розового камня, лепнина, фрески на тему имперских завоеваний, и в самом центре фойе фонтан в виде чугунного двуглавого орла, из клювов которого ровными струйками стекала розовая вода, подкрашенная для торжества.

– Розовая вода, – сказала Ника тихо. – Боже мой, Илья. Они правда подкрасили воду в фонтане.

– Подкрасили.

Я моргнул и постарался переключиться с режима «провинциальный лекарь, попавший в дворянские палаты» на режим «оперативник, работающий в незнакомой обстановке». Это потребовало усилия. Сонар у меня по-прежнему молчал, и лишённый этой опоры, я работал глазами.

Глаза работали хорошо.

Я зафиксировал четырёх агентов Серебряного за первые двадцать секунд.

Двое в швейцарских ливреях у входа: на вид настоящие швейцары, при шевронах и фуражках, вежливо склонились перед нами, открыли двери, поприветствовали. Только взгляд у обоих был не не подобострастный. Швейцар смотрит на верхнюю пуговицу пальто гостя, чтобы оценить статус и положение, и его глаза двигаются в очень определенном сегменте. У этих двоих глаза двигались по другому сектору, охватывая всё пространство за моей спиной до самой двери. Это были менталисты в маскировке.

Третьим я выцепил официанта с подносом шампанского. Он стоял в десяти метрах от входа, и поднос держал на вытянутой руке. Любой настоящий официант смотрит на свой поднос, потому что бокалы тяжёлые и неравномерные, и он автоматически следит за центром тяжести. Этот свой поднос игнорировал. Глаза у него работали по периметру.

Четвертым я опознал скрипача из квартета.

В дальнем углу фойе, у колонны, стояли четверо музыкантов в чёрных фраках с альтом, виолончелью и двумя скрипками. Они играли вступление к «Севильскому брадобрею», негромко, для атмосферы. Первый скрипач прижимал инструмент к подбородку с правильной классической постановкой, но левая рука у него на грифе была другая. Не музыкантская.

У классического скрипача мизинец и безымянный палец вытянуты тонко и натренированы, но запястье работает мягко, виолинно. У этого скрипача запястье было жёсткое, как у фехтовальщика. И плечи. Плечи у настоящего скрипача чуть скошенные внутрь, у этого расправленные, по-офицерски.

Спецназовец с скрипкой.

Я едва заметно усмехнулся. Серебряный действительно постарался.

– Илья! Илья Григорьевич! Вероника Сергеевна! Голубчики мои!

Барон фон Штальберг налетел на нас с правой стороны. Он был в чёрном фраке с серебряной звездой на левом лацкане, и был похож на самовар, который кто-то надел в смокинг. Лицо у него сияло, как будто его натёрли воском. Что, по существу, и было правдой.

Ульрих Карлович обнял меня. Быстро, по-мужски, прижав к себе с одной стороны и тут же отпустив.

– Голубчик, ну как же я рад! Наконец-то мы это сделали, наконец-то мы празднуем как положено! Этот ваш ЗАГС, эта конторская роспись… ну какая это свадьба! Свадьба, это вот!

Он развёл руками, показывая на фойе.

– Вероника Сергеевна, вы божественны, – барон поцеловал Нике руку с таким пиететом, словно она была наследной принцессой. – Илья Григорьевич, вы должны мне разрешить вас сегодня проводить. По всему банкету. Вы наш человек, наш муромский лекарь, наш герой. Все должны увидеть!

– Ульрих Карлович, спасибо вам, – сказал я искренне, но в этой искренности у меня теперь было двойное дно, и от этого свербело внутри. – Это потрясающе. Спасибо.

– Ну, идёмте, не стойте в фойе, идёмте в зал. Там уже собрались.

И он повёл нас под локти в банкетный зал.

Банкетный зал оказался ещё больше, чем фойе.

Высокий потолок с фресками, пятиметровые окна в пол, выходящие на парадную набережную Клязьмы, длинные, стол на двести персон, накрытый белыми скатертями с золотым шитьёмя, ледяные скульптуры в форме лебедей, икра, расставленная в прозрачных ведёрках со льдом, и струнный квартет в этом зале уже другой, четверо в смокингах, играющих Шуберта.

И ещё агенты.

Я насчитал в банкетном зале шестерых, вне всяких сомнений. Метрдотель у дверей. Двое официантов у стены с шампанским. Один «гость», стоящий в одиночестве у одного из окон, делающий вид, что любуется Клязьмой. Двое «технических» работников у дальнего конца, поправляющих ширму, за которой скрывался служебный выход.

Помимо них было, очевидно, ещё несколько, которых я не сумел вычислить за первые две минуты. И были менталисты на крышах соседних зданий, как обещал Серебряный. Невидимые, разумеется.

И сам Серебряный.

Магистра я заметил не сразу. Только когда в дальнем углу зала увидел невысокого пожилого джентльмена в безупречном чёрном фраке с белой бабочкой, беседующего с какой-то дамой в зелёном.

И только когда он мельком, поднял глаза и поймал мой взгляд через весь зал, я узнал.

Серебряный.

В гриме.

Старая ментальная иллюзия плюс реальный грим, который держится на его лице ровно столько, сколько нужно. Я едва не выдал себя кивком. Удержался. Перевёл взгляд дальше.

На моём левом плече зашуршало.

Фырк сидел в астральной форме. Он прижался к моей шее, и я чувствовал лёгкое покалывание там, где его коготки касались кожи. Это был не сигнал тревоги. Это был фон.

– Двуногий, – тихо сказал Фырк у меня в голове, – астрал в этом зале гудит.

– Гудит чем?

– Менталистами. Они все на взводе. Все двенадцать в зале и четыре на крышах, и Магистр, все на пределе. Если бы я не знал, что они свои, я бы тебя отсюда вытащил уже. От такого фона у нормального духа волосы дыбом.

– У тебя на загривке тоже дыбом?

– Тоже. Я уже привык.

Я почувствовал, как у меня по спине, пробежала тонкая дорожка пота.

Ника сжала мою ладонь. Я перевёл глаза на неё.

– Илюша. Дыши.

– Я дышу.

– Глубже.

Я выдохнул.

Огляделся ещё раз. Гости. Двести человек, собранные со всей Владимирской и Муромской губерний. Дамы в платьях разной степени изысканности, мужчины во фраках и парадных мундирах.

Среди них вкраплены наши. Кобрук с Шаповаловым уже у группы губернатора, Тарасов с Семёном незаметно растворились в стороне выходов, Зиновьева у одного окна, Ордынская у другого.

Грач стоял у колонны, держа в руке полный бокал шампанского, который он за весь вечер так и не пригубит. А Кристина с Артёмом были рядом с Никой.

К Нике, помимо Кристины, был приставлен ещё один человек. Молодая женщина в скромном чёрном платье, представившаяся Натальей Игоревной. Это и был «А-плюс» из Москвы, прилетевшая утренним рейсом. Ника на знакомстве с ней слегка приподняла бровь, потому что Наталья Игоревна выглядела как тихая библиотекарша, но я-то видел, как у Натальи на запястье под манжетой выглядывает кончик татуировки в виде серебряной нити.

Это работа.

Я выдохнул ещё раз.

И в эту секунду струнный квартет оборвал Шуберта.

Музыка стихла на полузвуке.

Это было сделано профессионально: квартет не просто резко замолчал, а свернул фразу в естественной точке, после половинного аккорда, как будто Шуберт сам так задумал. В зале на секунду повисла лёгкая, вежливая тишина гостей, ожидающих анонса.

У двойных дверей зала я услышал зычный голос метрдотеля и в двери вошел заместитель главы Владимирского отделения Гильдии Целителей, магистр Павел Демидов.

Зал слегка расступился, создавая коридор. Как будто ждали его появления и немного побаивались. Но сделано это было не специально. Демидов вошёл в этот коридор.

Я смотрел.

Идеально сидящий чёрный фрак, с такой посадкой плеч, какая бывает только у фрака, шитого на заказ. Седые виски, аккуратно подстриженные, и тёмно-русая шевелюра зачёсанная назад. Лицо узкое, с тонкими чертами, высоким лбом. И улыбка.

Та самая лисья улыбка, за которой он скрывал свою истинную сущность.

Глаза светло-серые, спокойные и оценивающие. Просто внимательные.

Это лицо не было лицом маньяка.

Просто лицо человека, охотно избираемого вице-президентом благотворительных фондов, к чьему мнению прислушиваются по сложным кардиологическим случаям, перед кем раскланиваются на лекарских ассамблеях.

Лицо спасителя отечества практически.

И именно поэтому Канцелярия не могла его взять. Он был слишком хитер.

Демидов шёл по коридору гостей плавно и уверенно. Он кивал направо, налево, узнавал лица, говорил короткие приветствия. Голос у него, я слышал даже отсюда, был низкий, чуть хрипловатый, очень приятный.

Барон Штальберг в восторге замахал ему рукой со своего места.

– Павел Сергеевич! Голубчик! Идите, идите сюда!

Демидов улыбнулся барону. Кивнул. И повернул голову, чтобы найти, очевидно, нас с Никой.

Я внутренне собрался.

Сейчас.

Сейчас он подойдёт, поздравит, протянет руку. Кожа к коже. Он пустит микроимпульс, Серебряный его засечёт, и через три секунды весь этот аристократический блеск этого зала разлетится вдребезги, и в банкетном зале Гранд-Отеля «Владимир» начнётся арест Магистра Гильдии в окружении двухсот гостей высшего света. Это будет скандал, какого Империя не помнила лет двадцать.

Демидов нашёл нас глазами.

Лисья улыбка стала чуть шире. На один миллиметр в каждом уголке.

Он смотрел на меня и Веронику.

Я смотрел в его глаза.

И в эту самую секунду Демидов сделал то, чего я не ожидал.

Он не пошёл к нам.

Он остановился. Посередине банкетного зала, в десяти метрах от нас. Поднял правую руку в жесте старомодного приветствия, прижал пальцы к груди и склонил голову в учтивом, аристократически отточенном поклоне.

Не подошёл.

Не протянул руку.

Просто склонил голову.

Я не сразу понял, что произошло. Всё внутри меня готовилось к рукопожатию, и когда рукопожатия не последовало, мозг отказался это принимать. Я машинально кивнул в ответ. Ника тоже.

На правой кисти Магистра Демидова, плотно облегая каждый тонкий аристократический палец, до самого запястья, доходя до манжеты фрачной рубашки, надета была белая лайковая перчатка. Безупречная. И на левой руке такая же перчатка.

Я перевёл взгляд на его лицо.

Демидов смотрел прямо мне в глаза. И его лисья улыбка стала чуть шире ещё на полмиллиметра.

Он знал.

Он знал, что мы здесь ждем. И он пришёл в перчатках. По спине у меня прокатился ледяной холод. План Серебряного только что рухнул.

Даже не начавшись.

Глава 3

Я смотрел на белые лайковые перчатки и считал свой пульс.

Я считал свой пульс автоматически, как делал это всю последнюю неделю после реанимации, потому что сонар у меня молчал, и эта тихая вычислительная привычка стала моим единственным внутренним монитором. Сто двадцать. Многовато для жениха, мирно стоящего посреди банкетного зала в окружении двухсот гостей высшего света.

Демидов выпрямился из своего поклона и, не подходя ближе, отвернулся.

Это было сделано так естественно и аристократично, что никто из гостей вокруг ничего не заметил. Просто Магистр Демидов, оказав молодожёнам почтение издалека, переключил внимание на стоящего рядом губернаторского секретаря и завёл с ним короткую беседу. Лисья улыбка, наклон головы, что-то про погоду в Клязьменском уезде.

Безупречно.

Я сглотнул. Слюна снова прошла трудно.

Ника рядом со мной не пошевелилась. Я почувствовал её пальцы на своей левой ладони. Она держала их ровно, и только в самой подушечке большого пальца у неё чуть подёргивался мускул. Я знал этот тик. Так у Ники бывало, когда у неё на руках начинал умирать пациент, а она ещё продолжала качать ему сердце.

– Илюша, – сказала она тихо, не повернув головы и продолжая улыбаться куда-то в сторону колонны. – Что теперь.

– Сейчас, – так же тихо ответил я. – Минуту дай.

Я повернулся к ней. Поднёс её правую кисть к своим губам, как и положено новобрачному, не спускающему с молодой жены глаз. Ника подыграла. Глаза у неё блестели, и для постороннего наблюдателя это были глаза счастливой невесты в первый час после ЗАГСа.

Для меня это были глаза боевого фельдшера Орловой.

– Стой здесь, – пробормотал я ей в запястье, и слова мои прошли через ткань её перчатки, не дойдя до чужих ушей. – С Кристиной и Натальей Игоревной. Никуда не отходите. Я к Серебряному.

– Поняла.

– Если что-то покажется странным, любая мелочь – Наталья тебя выводит.

– Поняла, Илюш.

– Я люблю тебя.

– И я тебя.

Я опустил её руку и обернулся.

Кристина, стоявшая в трёх шагах позади Ники, поймала мой взгляд и едва заметно кивнула. Она держала Артёма за локоть – крепко, как держат не любимого, а раненого. Артём выглядел спокойно. Он был в режиме, когда у него на смене начиналась реанимация, и я знал, что он сейчас не дёрнется без команды.

Наталья Игоревна возникла рядом с Никой бесшумно, словно её туда поставил кто-то невидимый одним лёгким толчком. На её лице сохранялась всё та же выражение тихой провинциальной библиотекарши, искренне благодарной за приглашение. Только глаза у неё прошлись по залу один раз, очень быстро, и я знал, что в этом взгляде она зафиксировала всё: входы, выходы, расстояния, ближайшее укрытие, свободное направление эвакуации.

«А-плюс».

Я взял с подноса проходившего мимо официанта бокал шампанского. Сделал глоток. На вкус оно было прекрасным, но я не почувствовал ни запаха, ни газа. Поставил бокал на ладонь, как делают на светских раутах те, кто умеет держать его весь вечер, не пригубив больше двух раз.

И пошёл сквозь толпу.

Я шёл медленно, узнавая лица, кивая, отвечая на поздравления короткими, отработанными фразами: спасибо, спасибо, безмерно тронут, Вероника передаёт благодарность, разумеется, разумеется. У меня в голове работал параллельный канал: я мысленно фиксировал каждого агента Серебряного, мимо которого проходил.

Тарасов у дальней колонны. Семён у выхода в коридор. Зиновьева у одного окна, Ордынская у другого. Шаповалов с Кобрук у группы губернатора. Грач у второй колонны, с тем же нетронутым бокалом, который он держал уже двадцать минут.

Мои.

И поверх – свои. Менталист в швейцарской ливрее на дверях. Двое официантов с подносами по периметру. Один «гость» у окна с видом на Клязьму. Двое «технических» работников у служебной ширмы. Скрипач с офицерскими плечами в составе квартета, перебравшегося из фойе сюда, в банкетный зал, уже после нашего с Никой выхода.

Серебряный.

Я заметил его в дальнем углу, всё в той же гриме пожилого джентльмена, всё в той же беседе с дамой в зелёном. Дама смеялась чему-то, что он ей рассказывал. Если бы я не знал, я бы решил, что это какой-нибудь генерал-майор в отставке, доживающий век во владимирском поместье.

Я подошёл к буфетной стойке в трёх метрах от него. Поставил свой бокал. Взял другой. Это был уже какой-то ритуал.

И в эту секунду рядом со мной оказался Серебряный.

Он подошёл к стойке за моей спиной, тоже взял бокал, и теперь мы стояли спина к спине, в полуметре друг от друга, оба лицом к залу. Идеальная позиция для разговора, который никому не должен достаться.

– Он в перчатках, – сказал я сквозь зубы, не двигая губами больше необходимого.

– Вижу, – голос у Серебряного звучал глуше, чем в кабинете заведующей. Грим менял ему резонанс. – Контакт исключён, Илья Григорьевич. Ему придётся отказаться от рукопожатия.

– Он не отказывается. Он просто не подходит.

– Что ещё хуже. Значит, контакт ему вообще не нужен. Он почувствовал ловушку до того, как она захлопнулась.

Я отпил шампанское. Раз, для виду.

– Отменяем?

Серебряный молчал две секунды.

– Я склоняюсь к этому, – наконец тихо произнёс он. – Без ментального воздействия с его стороны у меня нет статьи. А значит, нет и ареста. Если возьму его сейчас, через сутки его освободят, а через двое он будет за границей. Лучше упустить здесь, чем спугнуть и потерять навсегда. Я подумаю над другим заходом.

– Игнатий.

Я повернул голову на пару градусов. Не к нему, а к колонне справа от него.

– Дайте мне попробовать.

– Что попробовать?

– Его раскачать. Я подойду сам. Поздороваюсь, протяну руку. Заставлю объясняться при всех. Если он откажется снимать перчатку публично, у меня будет повод задавить. Я лекарь. У меня есть профессиональный предлог. В общем я справлюсь.

– Он почувствует провокацию.

– Пусть чувствует. Я не менталист, я лекарь. У лекаря своя логика поведения, и она не пересекается с вашей. Пусть он гадает, что я знаю и что я делаю.

Серебряный молчал. Я слышал, как он отпивает шампанское. У него пауза получалась длинной. Слишком длинной для светского разговора у буфета, и я уже хотел развернуться, когда он заговорил.

– Это азартная игра, Илья Григорьевич. Если он клюнет и попробует просканировать вас через ткань – у меня будет статья. Если не клюнет – у нас останется только публичная неловкость. И мы по-прежнему ничего не сможем ему предъявить.

– Хоть что-то.

– Он может сорваться. Если поймёт, что вы давите осознанно.

– Он не сорвётся при двухстах гостях и губернаторе.

Серебряный снова замолчал.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Идите. Любое его движение в астрале я зафиксирую. Если рискнёт через перчатку, я вас прикрою. Если нет – отступайте мягко, без обострения.

– Принято.

Я повернулся, поставил бокал на стойку и пошёл.

Демидов стоял в группе из четырёх человек: губернаторский секретарь, две дамы, и сам Демидов в центре, как солнце маленькой светской системы. Он что-то рассказывал, и собеседники смеялись – не той вежливой улыбкой, какой смеются над шуткой важного гостя, а искренне. Он умел рассказывать.

Я подошёл и сделал то, чего на светском рауте не делают: вторгся.

– Павел Сергеевич! – сказал я громко, и в моём голосе прозвучала та самая неподдельная радость, которой ждут от молодожёна, увидевшего знакомое лицо. – Какая честь, что вы выбрались.

Группа разомкнулась, пропуская меня в круг. Дамы заулыбались мне, секретарь почтительно отступил на полшага. Демидов повернулся ко мне всем корпусом и улыбнулся так, словно ждал моего появления весь вечер.

– Илья Григорьевич, голубчик. Поздравляю. От всего сердца.

Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. Голос человека, которому хочется доверять. Я внутренне сделал зарубку: вот этим голосом он и приговаривал своих жертв.

Я протянул ему правую руку.

Прямо. Без подготовки. Жест, на который в любом мире не ответить нельзя.

Демидов посмотрел на мою ладонь.

И только потом – на меня. И в эту микросекундную задержку я увидел, как в его светло-серых глазах что-то быстро посчиталось, отложилось и приняло решение.

Он протянул мне свою руку. В белой лайковой перчатке.

Я сжал её.

Через лайку я почувствовал кисть худощавую, с длинными аристократическими пальцами и абсолютно холодную. Никакого тепла. У живого человека рука в перчатке через десять минут на банкете прогревается до температуры тела. У Демидова рука была температуры воды из-под крана.

– В перчатках, Павел Сергеевич? – сказал я с тёплой улыбкой, не выпуская его кисти. – В помещении? Извините, не удержусь, как лекарь спрошу: что у вас?

Дамы рядом коротко переглянулись. Секретарь чуть приподнял бровь.

Демидов улыбнулся мне ещё шире.

– Возрастное, Илья Григорьевич, – сказал он мягко. – Дерматит обострился. Контактная форма, на руках. Лечащий запретил рукопожатия категорически, особенно в людных местах. Вы же понимаете, инфекционная нагрузка…

– Контактный дерматит, – эхом повторил я, мысленно прокручивая дифдиагностику. – Это любопытно. У вас он односторонний или симметричный?

– Симметричный.

– А зуд ночной или дневной?

– Простите?

Демидов улыбнулся, но я заметил: на полмиллиметра его улыбка стала жёстче. Он не ожидал клинического допроса.

– Видите ли, Павел Сергеевич, – сказал я с тем же неподдельным интересом, не выпуская его руки, – у симметричного контактного дерматита есть характерная суточная динамика. Если зуд ночной – это, скорее всего, аллергический генез, и я могу подсказать неплохой протокол. А если дневной, то стоит подумать о профессиональной сенсибилизации, в нашем возрасте это бывает. Я много с таким работал. Хотите, посмотрю ладони прямо сейчас? У окна свет хороший, пять минут разговора.

Я говорил всё это с тёплой, приветливой интонацией коллеги, готового бескорыстно помочь старшему товарищу. Дамы рядом снова переглянулись. Одна из них – пожилая, с диадемой – посмотрела на Демидова с сочувственным любопытством. У неё на лице было ясно написано: ну посмотрите, какой милый молодой человек, какой внимательный, не упустите случая.

Демидов держал лисью улыбку идеально. Только в самом нижнем веке у него теперь чуть-чуть подрагивал мускул. Я зафиксировал это автоматически, как фиксируют у пациента признак, который он сам ещё не осознал.

– Илья Григорьевич, – произнёс он с мягкой вежливостью человека, отказывающего ребёнку, – вы крайне любезны. Но банкет, не место для медицинских консультаций. Тем более что мой случай уже находится под наблюдением, и протокол расписан на полгода вперёд. Я непременно воспользуюсь вашим предложением как-нибудь в более подходящей обстановке.