Текст книги "Лекарь Империи 20 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Ника вошла в номер первой, сбросила туфли прямо у порога и босиком прошлёпала к окну. Распахнула ставни. Тёплый ветер с моря вошёл в комнату, и белые шторы раздулись парусами.

– Илюш, – сказала она, стоя у окна и глядя на воду, – я сейчас скажу одну вещь, а ты меня выслушаешь до конца.

Я поставил чемодан и сел на кровать. Пружины под покрывалом были мягкими, и я почувствовал, как усталость трёхдневного пути наконец взяла своё. Ноги загудели, и в пояснице проснулась знакомая тупая боль.

– Слушаю, – сказал я.

Ника повернулась от окна.

– За последние три недели, – начала она, загибая пальцы, – мы пережили твою смерть, свадьбу, на которую заявился Магистр Канцелярии. Банкет, на котором древние духи разнесли кабинет. Ночную операцию в поезде. Троих шпионов за одним столом. У меня первый триместр, Илья. У меня по утрам кружится голова и подташнивает. И мы в свадебном путешествии. Мы. В свадебном. Путешествии. Ты понимаешь значение этих слов?

– Понимаю.

– Тогда вот что я предлагаю. Никаких пациентов. Никакой Канцелярии. Никаких интриг, загадок и дифференциальных диагнозов. Два дня. Море, бассейн, безалкогольные коктейли и сон. Мы обязаны отдохнуть, Илья. Мне это нужно. Нашему ребёнку это нужно.

Она замолчала и смотрела на меня. В этом взгляде была просьба и ультиматум одновременно.

Я знал правильный ответ. Он был «конечно, Ника». Проблема была в другом, в том, что крутился внутри моей головы с того момента, как Алексей Павлович произнёс «мускатный рисунок». Мембрана в просвете нижней полой вены. Тридцатишестилетний мужчина, весящий пятьдесят один килограмм. Двенадцать лекарей, расписавшихся в бессилии. Это было… интересно.

– Ты права, – тем не менее сказал я. – Идём к бассейну.

Ника смотрела на меня, проверяя мой ответ на подлинность, и я выдержал её взгляд. Потому что он был подлинным. Я действительно собирался пойти к бассейну. Я действительно собирался отдыхать. Я действительно собирался провести два дня с женой, морем и безалкогольными коктейлями.

Другое дело, что мой мозг собирался делать это параллельно с перебором возможных причин мембранозной обструкции нижней полой вены.

Бассейн в полуденном солнце слепил так, что я щурился, даже отвернувшись от воды. Вокруг мозаичной чаши стояли деревянные лежаки с полосатыми матрасами, и на трёх из них загорали постояльцы. Пальмы бросали на воду косые тени, и по поверхности бассейна плавали два сухих листа, занесённых ветром из сада.

Ника лежала на водном матрасе, закрыв глаза. В правой руке она держала стакан с гранатовым соком, и по стеклу стекали капли конденсата. На ней был лёгкий купальник, и на её плечах уже проступал тонкий загар.

Она была счастлива. Я это видел по тому, как расслабились ее мышцы, лицо Ники обмякло, и по нему было видно, что она наконец не думает о пациентах, о Канцелярии и обо мне.

Я лежал на соседнем лежаке в плавках. Пытался отдыхать.

Выписка лежала в номере. Я специально оставил её там, потому что Ника попросила. Но мозг обещаний не давал. Он работал с того материала, который я загрузил в него за завтраком, и перебирал варианты с методичностью аппарата, у которого нет кнопки выключения.

Мускатная печень. Фракция выброса в норме. Асцит. Давление падает при лапароцентезе. Мембрана?

Если мембрана, то почему она появилась? Врождённые мембраны проявляются раньше. Приобретённые, после тромбоза или воспаления. Был ли тромбоз? В выписке не указано. Были ли инфекции брюшной полости? Не указано. Был ли эхинококко, в Турции эндемичный регион? Не указано.

Мне не хватало анамнеза. Мне не хватало разговора с пациентом, осмотра. Мне не хватало Фырка внутри тела этого человека, хотя бы на пять секунд, чтобы бурундук пробежал по сосудистому руслу и сказал мне, где сидит проблема.

Без Сонара. Без магии. Голыми руками и чужой выпиской на трёх листах.

Прошёл час.

Ника дремала на матрасе. Сок в стакане нагрелся, и лёд растаял. Пальмы сдвинули тени на полметра к востоку, и солнце переползло мне на живот.

Я резко, с рывком сел на лежак.

Ника открыла один глаз.

– Всё, – сказал я. – Я отдохнул. Больше не могу. Мне нужно посмотреть на этого пациента. Меня разрывает, Ника. Я физически не в состоянии лежать и думать о мембране, когда сам пациент в десяти минутах отсюда.

Ника приподнялась на матрасе. Матрас качнулся. Она смотрела на меня и улыбалась.

– Час, – сказала она. – Я ставила на сорок минут. Ты продержался целый час. Это рекорд, Илюша. Я горжусь.

– Ника, я серьёзно.

– Я тоже серьёзно. Иди. Я знала, что тебя надолго не хватит. Я удивлена, что ты вообще лёг на лежак.

Я встал. Подошёл к её матрасу и присел на корточки у бортика.

– Я не хочу оставлять тебя одну, – сказал я. – Пойдём со мной.

Ника откинулась на матрасе и закрыла глаза.

– Ну уж нет. Это ты не можешь прожить без своих диагнозов, а у меня первый за два года отпуск, и я намерена загорать до ужина. Мне хорошо, тепло и меня не тошнит. Я никуда не пойду.

– Ника, мне будет спокойнее, если ты…

– Илюш, – она открыла глаза и посмотрела на меня, и во взгляде её было терпение, от которого мне стало неловко, – вокруг этого отеля ходят три цепных менталиста Канцелярии. Один торчит на балконе второго этажа прямо сейчас, я его вижу. За мной присмотрят. Иди. Спаси своего Кемаля-пашу. Только переоденься, а то в плавках тебя в клинику не пустят.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что менталистам Серебряного я не доверяю, и что приказ этот может измениться в любую минуту, и что Ника, моя беременная жена, в чужой стране, у бассейна, без меня это та комбинация переменных, от которой у лекаря-реаниматолога поднимается пульс.

Но Ника смотрела на меня с выражением, означавшим, что спор окончен, и я знал, что против него у меня аргументов нет.

– Я вернусь к ужину, – сказал я.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Как ты обещал отдыхать?

Я не ответил. Она засмеялась.

Я подхватил полотенце и пошёл к лестнице на второй этаж.

На полпути мне перегородили дорогу.

Я остановился, потому что перегородили мне её не менталисты. По голубой мозаичной плитке бассейна, прямо между лежаками, мимо тучного господина с газетой и пожилой пары в соломенных шляпах, шла делегация.

Трое мужчин в тёмных строгих костюмах. В тридцатипятиградусную жару, в костюмах, застёгнутых на все пуговицы, в белых рубашках с высокими воротниками и в красных фесках. За ними двигались двое в военной форме, с кобурами на поясах.

Они шли прямо ко мне.

Тучный господин на лежаке опустил газету и уставился на процессию. Пожилая дама привстала. Молодая женщина с книгой захлопнула переплёт.

Главный из троих, был худой, с узким лицом и аккуратной чёрной бородкой. Он остановился передо мной в двух шагах. Он посмотрел мне в глаза и слегка наклонил голову.

– Илья Григорьевич Разумовский? – произнёс он по-русски, с мягким турецким акцентом. – Здравствуйте. Меня зовут Керим-бей. Я личный секретарь его превосходительства Кемаль-паши.

Я стоял перед ним босиком, в мокрых плавках, с полотенцем на плече. За моей спиной Ника медленно села на матрасе. Я слышал, как плеснула вода.

– Здравствуйте, – ответил я.

Керим-бей сделал полшага ближе и понизил голос.

– Его превосходительство узнал, что вы в городе. Он просит вас посетить его. Сегодня.

Я смотрел на личного секретаря Кемаль-паши, и в моём мозгу, работавшем последний час над вопросом «как бы мне добраться до этого пациента», произошёл короткий замыкающий щелчок. Задача решила себя сама.

Пациент добрался до меня первым.

Глава 14

Керим-бей привёз мне одежду.

Два ассистента в военной форме внесли в номер кожаный саквояж и молча развернули его на кровати. Внутри лежал льняной костюм песочного цвета, белая рубашка без воротничка, мягкие замшевые туфли и тонкий шёлковый платок. Каждая вещь была подобрана по размеру, и это означало, что Керим-бей знал мои параметры заранее.

– Его превосходительство предпочитает, чтобы гости не привлекали лишнего внимания, – объяснил Керим-бей, стоя у порога и деликатно отведя глаза, пока я натягивал рубашку. – В госпитале много глаз. Европейский лекарь в чужой одежде вызовет вопросы. В этом костюме вы можете быть торговцем, архитектором, кем угодно.

Я застегнул пуговицы и посмотрел в зеркало. На меня глядел слегка загорелый молодой мужчина в светлом костюме, совершенно неотличимый от сотни левантийских коммерсантов, заполнявших набережную Измира в обеденный час. Мастер-целитель Российской Империи, спасший дочь Императора, три недели назад вылезший из комы, лишённый Сонара, фамильяра и любого магического инструмента.

Замаскировать под обычного человека. Идеальная маскировка.

– Поехали, – сказал я.

Чёрный автомобиль с тонированными стёклами ждал у заднего входа в отель.

Длинный, представительский, с маленьким флажком на антенне – красный полумесяц на белом поле. Керим-бей открыл заднюю дверцу, пропустил меня внутрь и сел рядом. Водитель в штатском, коротко стриженный, с наушником в правом ухе, тронулся, не дожидаясь команды. Два ассистента и военные остались на тротуаре, за нами двинулся второй автомобиль с охраной.

Машина свернула на проспект, и за тонированным стеклом потянулся Измир. Белые фасады торговых домов сменялись рыжими черепичными крышами, за ними поднимались минареты, и между домами мелькала синяя полоска моря. Кондиционер гнал прохладный воздух, но даже сквозь закрытые окна пробивался запах жареных каштанов и нагретого камня.

Керим-бей первые пять минут молчал. Он сидел прямо, положив руки на колени, и по тому, как он держал спину, по развороту плеч и по неподвижности лица я читал военную выучку, впитанную с детства.

– Керим-бей, – начал я, – расскажите мне о пациенте. Сколько он болен?

Он посмотрел на меня, и морщины на лбу собрались в глубокую складку.

– Восемь месяцев, – ответил он. – Началось с отёков на ногах. Придворные лекари подумали на сердце. Прописали мочегонные. Отёки ушли, потом вернулись. Через два месяца начал расти живот. Через четыре его превосходительство перестал выходить из комнат. Через шесть перестал вставать с кровати.

– Сколько лекарей его осмотрели?

– Двенадцать, – Керим-бей чуть опустил голову. – Двенадцать лучших лекарей Османской Империи, включая трёх магистров из Стамбула и профессора из Каира. Консилиумы собирались четырежды. Каждый раз с новым составом, каждый раз с тем же результатом.

– С каким?

– Печень разрушена, сердце здорово, причина неясна. – Керим-бей произнёс это ровно, а в его голосе не было обвинения, только усталость человека, который восемь месяцев подряд слышал одни и те же слова от людей, которым платили за то, чтобы они знали ответ. – Его превосходительство теряет в весе каждую неделю. Три дня назад он впервые не узнал меня утром. Потом узнал, но было видно, что это потребовало от него усилия.

Печёночная энцефалопатия. Токсины, которые разрушенная печень не может обезвредить, начали добираться до мозга. Это означало, что до финала оставались недели, может быть, дни.

– Кто сейчас ведёт лечение?

– Профессор Мустафа-бей, – ответил он, и что-то в его голосе слегка сместилось. – Главный лекарь Измирского правительственного госпиталя. Магистр-целитель, кавалер Султанского ордена за заслуги перед медициной. Очень уважаемый человек.

Я отметил это «очень уважаемый». Он произнёс его с особенной аккуратностью.

– Профессор знает, что меня пригласили?

– Нет, – ответил Керим-бей после короткой паузы. – Его превосходительство решил не предупреждать.

Я откинулся на сиденье авто и посмотрел в потолок.

Кемаль-паша вызвал русского лекаря тайно от своего лечащего врача. Профессор Мустафа-бей, магистр-целитель и кавалер Султанского ордена, узнает о моём присутствии в тот момент, когда я переступлю порог палаты. Двенадцать лекарей до меня расписались в бессилии, и каждый имел ранг и регалии, рядом с которыми мой муромский мастер-целитель смотрелся как фельдшер земской больницы. Я приехал в чужом костюме, без документов, без Искры и фамильяра. И через несколько минут мне предстояло войти в палату к племяннику Султана и начать осмотр на глазах у человека, который считал этого пациента своим, а чужих в своих палатах не терпел.

Знакомая ситуация. В Муроме я начинал примерно так же, только без правительственного автомобиля с голограммой.

* * *

Правительственный госпиталь Измира занимал целый квартал на холме над городом.

Автомобиль въехал через боковые ворота, мимо караульного поста, где двое часовых в красных фесках вытянулись по стойке смирно при виде флажка на антенне. Шины прошуршали по гладкому асфальту внутреннего двора, обсаженного кипарисами, и машина остановилась у крыльца с колоннами из белого известняка.

Здание было новым. Я определил это по запаху свежой штукатурки, краски, и полированного дерева. Коридоры были широкие, с высокими сводами и мраморными полами, и по стенам через каждые три шага висели светильники в медных оправах. Кое-где рядом со светильниками были закреплены тонкие хрустальные стержни, мерцавшие бледно-голубым свечением. Артефактное освещение. Дорогое, не хуже нашего, по иной технологии, но результат тот же холодный свет без теней.

Керим-бей шёл быстро. Я за ним. Два охранника за мной. Мы поднялись по широкой лестнице с коваными перилами на третий этаж, свернули в левое крыло и остановились у тяжёлой двери из тёмного дерева, за которой стояли ещё двое часовых.

Керим-бей обменялся с ними несколькими словами на турецком. Часовые расступились. Двери открылись.

Палата занимала всю торцевую часть крыла.

Три высоких окна с полукруглыми арками, задёрнутые тонкими белыми занавесями, через которые в комнату лился рассеянный свет. Потолок расписан геометрическим орнаментом. На стенах каллиграфические надписи в резных деревянных рамах. У дальней стены, под центральным окном, стояла массивная больничная кровать, и вокруг неё, была сгущена вся активность комнаты.

Людей было много. Я насчитал одиннадцать, прежде чем перестал считать и начал сортировать.

Трое у кровати были лекари, я это понял по движениям рук и по остаткам золотистого свечения Искры на кончиках пальцев. Двое, ассистенты, они держали на весу стеклянные колбы с жидкостью, соединённые трубками с телом на кровати. Одна женщина средних лет в строгом тёмном платье, медицинская сестра. Она стояла у изголовья с рулоном бинта и чистым тазом. Остальные, охрана, секретари, чиновники, они теснились вдоль стен и у дверей.

И посреди всего этого, у правого борта кровати, стоял человек, опознанный мною мгновенно.

Профессор Мустафа-бей.

Он был невысоким, полным мужчиной лет шестидесяти пяти, с аккуратно подстриженной седой бородкой и маленькими тёмными глазами. На нём был длинный чёрный китель, застёгнутый на все пуговицы, с двумя рядами миниатюрных медалей на левой стороне груди. На голове, небольшая белая чалма, отличавшая его от остальных лекарей.

Профессор руководил процедурой. Он стоял, слегка наклонившись вперёд, и правой рукой регулировал зажим на длинной гибкой трубке, которая уходила под простыню, в правый бок пациента. По трубке в большой стеклянный таз на полу текла мутноватая желтоватая жидкость.

Лапароцентез. Откачка асцитической жидкости из брюшной полости.

Я перевёл взгляд на кровать.

Выписка Алексея Павловича была точной, и описание Гурама – «скелет, обтянутый кожей» было точным, и оба они при этом не передали того, что я увидел сейчас. Потому что медицинские термины описывают объективное состояние, а для того, что лежало на кровати, нужно было другое слово.

Кемаль-паша был живым противоречием.

Его лицо, руки, грудная клетка принадлежали человеку, который не ел месяцами. Скулы торчали под жёлтой, будто пропитанной йодом кожей. Ключицы выступали двумя острыми гребнями. Рёбра я мог пересчитать от двери. Предплечья, лежавшие поверх простыни, были тоньше моих запястий, и по ним проступала сеть вздутых синеватых вен, каждая из которых была видна отдельно.

Но живот.

Живот был чудовищным. Огромный, натянутый шар, несовместимый с остальным телом. Кожа на нём блестела от натяжения и просвечивала голубоватой сосудистой сеткой. Простыня не скрывала его контуров, а лишь обтягивала их, и от этого контраста у меня на секунду перехватило дыхание.

Из правого бока, чуть ниже рёберной дуги, торчала дренажная трубка, закреплённая пластырем и марлей. Трубка уходила в таз на полу. Таз был заполнен примерно наполовину.

Я прикинул объём. Литра четыре, может пять. И по скорости тока жидкости они ещё не собирались останавливаться.

– Прошу прощения, эфенди, – прозвучал голос Керим-бея за моим плечом. Он обращался к профессору. – Его превосходительство просил передать, что к нему прибыл лекарь из России для консультации.

Мустафа-бей обернулся.

На его лице я прочитал полный спектр эмоций. Удивление, раздражение и оценка. Он смерил меня взглядом с головы до ног, и в его тёмных глазах я прочитал мгновенный вердикт: молодой, иностранец. Не опасен.

– Добро пожаловать, – произнёс Мустафа-бей по-русски, с заметным акцентом и с вежливым холодом. – Я профессор Мустафа ибн Халиль, главный лекарь госпиталя. Чем могу быть полезен?

– Илья Разумовский, – ответил я. – Мастер-целитель. Я хотел бы осмотреть пациента.

– Осмотр возможен после завершения процедуры, – Мустафа-бей кивнул на трубку и таз. – Мы разгружаем брюшную полость. Ещё минут двадцать.

Я подошёл ближе.

Пациент дышал часто, поверхностно. Грудная клетка поднималась и опускалась мелкими толчками, и каждый вдох выглядел так, будто стоил ему отдельного усилия. Губы были сухими. Глаза закрыты, веки проваливались в глазницы.

Я посмотрел на таз.

На трубку.

И на то, с какой скоростью жидкость идёт по трубке. Быстро, без пауз.

– Профессор, – сказал я. – Сколько вы уже откачали?

– Пять литров, – ответил Мустафа-бей, не отрываясь от зажима. – По плану – семь. Это стандартная разгрузка, мы проводим её раз в четыре дня. Пациент переносит хорошо.

Пять литров за один сеанс. И они собирались откачать ещё два.

Я перевёл взгляд на Кемаль-пашу и увидел то, чего профессор Мустафа-бей пока не видел. Потому что он смотрел на трубку и на таз, а я смотрел на пациента.

Шейные вены, минуту назад слегка набухшие, совсем опали. Кожа на шее лежала ровно, без малейшего выбухания, и при каждом вдохе в надключичных ямках появлялись глубокие западения. Руки посинели от кончиков пальцев до середины ладоней. Дыхание, и без того поверхностное, стало ещё реже, и между вдохами теперь проходила пауза в три секунды.

– Профессор, – сказал я, и голос у меня стал спокойный, без лишнего обертона. – Перекройте дренаж. Сейчас.

Мустафа-бей поднял голову и посмотрел на меня. Я знал это выражение, видел его на лицах десятков лекарей за свою жизнь. «Вы мне будете указывать?»

– Молодой человек, – начал он, – процедура утверждена консилиумом…

Кемаль-паша открыл глаза.

Вернее, веки у него дёрнулись и между ресницами показались полоски белка. Зрачков я не увидел, глаза закатились. Из горла вырвался тонкий звук, какого живой человек издавать не должен. Это был стридор. Сужение верхних дыхательных путей от падения тонуса мышц глотки. Мозг начал отключаться.

Я пошёл к кровати.

Побежал бы, если бы между мной и пациентом были десять метров коридора. Здесь было пять шагов, и я прошёл их быстро, но без суеты, потому что суета в палате, полной чужих людей, это паника и потерянные секунды.

Я отодвинул плечом одного из ассистентов и перекрыл зажим на дренажной трубке. Ток жидкости в таз остановился. Я сжал трубку пальцами выше зажима и убедился, что она герметична.

Потом я обернулся.

– Гурам! Алексей Павлович!

Они стояли у стены, в дальнем углу палаты, позади свиты чиновников. Я увидел их одновременно: Гурам, с саквояжем в руке, лицо собранное. Алексей Павлович рядом, бледнее обычного, с расстёгнутым воротником рубашки.

Оба поняли раньше, чем я закончил фразу.

– Ноги! – крикнул я. – Поднимите ему ноги выше головы! Гурам, левую, Алексей Павлович, правую! Выше!

Гурам рванулся сквозь свиту, не глядя, кого задевает плечом. Он добрался до изножья кровати, подхватил левую ногу Кемаль-паши обеими руками и поднял её вверх. Нога была страшно лёгкой, я видел это по тому, как легко она пошла. В ней не осталось ни мышц, ни жира, одна кость в чехле из кожи. Алексей Павлович подхватил правую с другой стороны. Вдвоём они подняли ноги пациента под углом в сорок пять градусов и держали.

Я приложил два пальца к сонной артерии на шее Кемаль-паши.

Пульс пропал.

Я передвинул пальцы на полсантиметра, надавил глубже. Ничего. Кожа под подушечками была влажной и прохладной, и артерия под ней молчала.

– Ассистенты! – я обернулся к двум молодым лекарям, всё ещё державшим колбы с жидкостью на весу. – Физраствор в вену, струйно! Открыть зажимы на максимум! Давите на колбы руками, мне нужен напор!

Один из ассистентов среагировал мгновенно. Он повернул регулятор на капельнице, и поток жидкости из стеклянной колбы в трубку ускорился. Второй, молоденький парень, стоял на месте, руки у него тряслись.

– Давите, – повторил я, глядя ему в глаза. – Обеими руками. Жмите колбу, выдавливайте раствор в вену. Быстрее. Каждая секунда, это клетки мозга.

Он задвигался.

Мустафа-бей стоял в полутора метрах от меня, и лицо его было злым. Гнев и страх перемешались в этом лице так плотно, что отделить одно от другого было невозможно. Он открыл рот, чтобы приказать, потребовать объяснений, и не сказал. Потому что пациент перед ним синел, и это было сильнее любого протокола.

Я считал секунды.

На десятой, физраствор пошёл в вену под давлением. Оба ассистента жали на колбы, и я видел, как стеклянные стенки прогибались под их ладонями.

На пятнадцатой, ноги Кемаль-паши, начали работать. Пятьсот-шестьсот миллилитров венозной крови из нижних конечностей пошли вниз, к правому предсердию, под действием обычной земной гравитации. Без магии. Без Искры. По закону, который работал одинаково в любой стране.

На двадцатой я снова приложил пальцы к сонной артерии.

Удар. Слабый, еле ощутимый. Такой пульс бывает у человека, стоящего одной ногой за чертой. Но он был.

На двадцать пятой, второй удар. Чуть сильнее. Между первым и вторым прошло полторы секунды. Брадикардия, сердце едва шевелилось.

На тридцатой, Кемаль-паша вздрогнул. Всем телом, от плеч до пяток. Стридор оборвался. Рот раскрылся, и я услышал хриплый, долгий вдох, из тех вдохов, от которых наблюдателям хочется отвернуться.

Я не отвернулся. Я считал дыхательные движения. Восемь в минуту. Мало, но достаточно.

Давление я не мог измерить, потому что манометра у меня не было, но по наполнению пульса на сонной артерии я прикидывал: систолическое в районе шестидесяти пяти, семидесяти. Критически мало для здорового человека. Для кахексичного больного с асцитом это была жизнь.

– Опустите ноги, – сказал я. – Медленно. Не бросайте.

Гурам и Алексей Павлович медленно, осторожно опустили ноги на кровать. Я следил за пульсом. Частота поднялась до пятидесяти в минуту, сердце начинало компенсировать.

Я выпрямился.

В палате было тихо. Все люди, минуту назад кричавшие, суетившиеся и толкавшие друг друга, стояли и смотрели на меня.

– Гиповолемический шок, – сказал я. – Жидкость в брюшной полости давила на внутренние органы, в том числе на крупные вены. Эта жидкость, кроме всего прочего, работала как гидравлическая подушка, которая поддерживала давление в венозной системе на минимально приемлемом уровне. Когда вы откачали пять литров, давление в брюшной полости резко упало. Вены, которые были сжаты, расширились и забрали в себя кровь, как губка. До правого предсердия перестала доходить кровь, сердцу стало нечем работать, и оно остановилось. От того, что насосу не подали жидкость.

Я посмотрел на Мустафу-бея.

– Профессор, у этого пациента нельзя откачивать больше полутора-двух литров за сеанс. И только с одновременным замещением объёма внутривенным раствором альбумина, капля за каплей.

Мустафа-бей молчал.

Он стоял в двух шагах от меня, в его глазах я читал внутреннюю работу, которая происходит в голове, когда объясняют то, что он должен был знать сам. Он это знал. Он понимал физику. Он сам когда-то наверняка учил своих студентов закону Старлинга и механике венозного возврата. Он знал, и он забыл. Забыл, потому что привык к магии, которая компенсировала все ошибки гидродинамики прямым вливанием Искры в сердечную мышцу. Когда Искра не помогла, у него не осталось ничего, кроме паники.

– Благодарю вас, – произнёс Мустафа-бей наконец. Голос его был ровным, и ровность эта стоила ему дорого. – Ваше вмешательство было своевременным.

Это было максимальное признание, на которое он был способен при свидетелях. Я принял его молча и кивнул.

Кемаль-паша дышал. Пульс держался на пятидесяти пяти. Физраствор продолжал капать в вену, и я мысленно рассчитывал скорость: двести миллилитров в час, не больше, иначе перегрузим правое предсердие.

На кровати лежал человек, только что вытащенный мной из клинической смерти. Человек, чей диагноз я строил в поезде по чужой выписке и рисовал на салфетке карандашом. Теперь он лежал передо мной, и мне предстояло сделать то, ради чего я сюда приехал.

Осмотреть его. Руками и головой.

Я подвинул стул к изголовью и сел.