Текст книги "Последнее дело Громова (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Вольт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

До самой посадки я пребывал в состоянии полудремы, не имея ни сил, ни желания шевелиться.

Самолет со скрипящим ревом тормозов сел на полосу симферопольского аэродрома, где нас уже ждали.

Люди в химзащите подкатили бронированные трапы и как только мы спустились, меня буквально под руки затащили в ожидающий армейский джип. Никто не задавал вопросов о поврежденной обшивке Ан-12, хотя я был уверен, что соответствующий доклад уже печатался в столицу.

Дорога от Симферополя до Феодосии, которую я знал как свои пять пальцев, теперь казалась чужой. Темная, пустынная трасса, брошенные на обочинах машины с открытыми настежь дверями, а кое-где виднелись очаги пожаров. Видимо, мародеры успели поработать до того, как военные взяли трассы под контроль.

Я сидел на заднем сиденье внедорожника и смотрел на проносящийся мимо мрачный пейзаж.

В Феодосию мы въехали без препятствий, пройдя лишь два кордона жандармерии. Военные, сверив наши коды доступа, быстро пропустили колонну в карантинную зону.

Город, который всегда пах морем, вином и чебуреками, сейчас имел не самый жизнерадостный вид. Темные окна, пустые пляжи, баррикады на перекрестках.

Машины остановились перед высоким бетонным зданием инфекционного изолятора, который СБРИ реквизировало под свои нужды в первые же часы эпидемии.

Я с трудом выбрался из машины, ноги держали плохо, но я заставил себя выпрямиться.

Старший офицер медицинской службы, упакованный в белый герметичный скафандр, встретил меня на крыльце.

– Добрый день, коронер, – голос врача звучал глухо. – Рад вас видеть дома.

– Мы знакомы? – уточнил я, потому что личность офицера я вспомнить не мог.

– Лично нет, но кто не знает коронера Громова в Феодосии, – он глухо хохотнул. – Процедура обеззараживания займет пятнадцать минут.

– Давайте уже приступать, – я кивнул в сторону зоны очистки. – Времени у нас не так много.

Мы прошли через два буферных шлюза, где меня быстро обработали сухим газом.

Наконец, массивная железная дверь открылась, впуская в длинный коридор «Красной зоны». Здесь стоял тяжелый гул аппаратов очистки воздуха. Вдоль стен тянулись ряды герметичных боксов из армированного пластика. Врачи и лаборанты в скафандрах сновали туда-сюда, мониторя показатели пациентов.

Мой провожатый остановился у бокса номер двенадцать.

Сквозь плотное панорамное стекло я увидел их.

Глава 11

Внутри работал телевизор, по которому транслировали какие-то беззвучные новостные сводки с бегущей строкой. Лидия сидела на краю застеленной койки, а Алиса лежала поверх одеяла, уставившись в экран.

Они не бились в истерике, не кидались на стены и не проявляли никакой агрессии. Абсолютно спокойное поведение. И тогда у меня возник совершенно закономерный вопрос: для чего их держать в блоке высшей степени изоляции, если мы уже точно знаем, что болезнь не передается от человека к человеку, а сами девушки явно не буйные?

– Я могу к ним войти? – спросил я, повернув голову к стоящему рядом со мной начальнику.

Врач перевел взгляд на меня, затем снова на стекло палаты.

– Да в целом… почему нет? Но насколько мне известно из сопроводительных документов, родственником вы им не приходитесь. По протоколу пускать посторонних не положено.

– Все верно. Но я обязан поговорить с ними лично, – ровным тоном ответил я.

Начальник слегка повел широкими плечами.

– Технически я могу вам запретить, – он развел руками. – Но причин так поступать не вижу. Угрозы прямого заражения от них нет, агрессии не фиксируем. Тем более, что вы летели сюда спецбортом из самой Москвы по прямому распоряжению. Так что, милости прошу.

Дождавшись разрешающего зеленого сигнала на панели шлюза, я нажал на ручку и зашел в тамбур. Двери за моей спиной мягко притворились и слегка зашипели, а следом отворилась внутренняя створка, впуская в бокс.

Алиса, заметив движение, тут же подскочила с кровати. Лидия поднялась следом. Я стянул с головы тяжелый колпак химзащиты, отсоединил шланг подачи воздуха и положил его на металлический столик у входа.

Девушки бросились навстречу, и мы аккуратно обнялись. От них пахло больничным мылом и дезинфекторами. На обеих были надеты бесформенные серые пижамы, стандартные для подобных учреждений.

– Как вы тут? – спросил я, отступив на полшага, чтобы осмотреть их лица. Никакой бледности или желтизны склер. На первый взгляд обе выглядели вполне себе здоровыми, как и в день отъезда из Москвы.

– Как в заключении, – тут же выдала Лидия, скрестив руки на груди. – Хотя… почему «как»? Так и есть.

– Это для вашего же блага, – ответил я, понимая ее раздражение. – Результаты анализов уже какие-нибудь вам озвучивали?

– Нет, но… – начала было Алиса, потирая локтевой сгиб, где наверняка остался след от забора крови. Она нахмурилась. – Мы и без того видим, что происходит. Не очень понимаем физиологический процесс болезни, но явно видим последствия на себе. То Лидия, то я иногда впадаем в ступор и ничего об этом не помним. Последний раз я так выпала на полчаса. А когда моргнула и пришла в себя, то казалось, что я только что вела диалог с Лидией и просто отвлеклась на секунду.

Слушать такое от близких людей было тяжело. Классический симптом стремительной деградации нейронных связей, когда мозг просто выключает сознание на какое-то время, а потом возвращает управление, стирая период отсутствия.

– То же самое, – почти ледяным голосом подтвердила Морозова. – Мерзкое состояние, но поделать мы с ним пока ничего не можем. Ты просто перестаешь существовать, а часы на стене перепрыгивают вперед.

Я молча покивал. Врачебный опыт здесь был бессилен, поскольку у нас не было ни антидота, ни протокола лечения.

– Это все из-за той дряни в небе, да? – уточнила Алиса, глядя на меня снизу вверх. – Из-за того, что мы были на улице, и она попала на нас. По крайней мере так писали в интернете и говорили по телеку.

– Все так, – не стал я юлить. – Мы пока не знаем, как это хотя бы замедлить, и я уж не говорю про то, чтобы остановить, но факт есть лишь один – на ком-то это проявляется быстро, люди сразу дичают, а на ком-то крайне медленно.

– И что дальше? – прямо спросила Лидия.

– Разбираемся, – я пожал плечами, стараясь звучать как можно более уверенно. – Собираемся подключать дварфов и эльфов из лесов, плюс городских жителей их рас, чтобы бросить общие усилия на решение проблемы. Как оказалось, у дварфов есть легенда про некий «выброс тьмы», который сейчас происходит в атмосфере. Не буду вдаваться в подробности, но такая вот ерунда случается раз в какое-то количество сотен лет. Никто толком не знает причину начала этого явления, однако… имеем, что имеем. Поэтому сейчас, повидавшись с вами, я пойду к Торбину.

Лидия непонимающе свела брови.

– Торбин? Хозяин кабака в порту? А он-то тут причем? – спросила она.

– Он дварф, – сказал я тоном, который звучал так, словно я говорю самую очевидную вещь на планете.

– В логике тебе не откажешь, – ответила она кисло. – А конкретнее можно?

– Нам надо попасть в подземную крепость его народа, – продолжил я вводить их в курс дела. – Чтобы договориться со старейшинами, чтобы они рассказали все, что знают об этом феномене, и покопаться в их горных библиотеках. Возможно, там будет еще какая-нибудь зацепка, – я сделал короткую паузу и посмотрел поочередно в глаза Алисе и Лидии. – Девочки, я обещаю, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы остались в здравом уме.

В палате повисла тяжелая тишина.

– Не обещай того, чего не сможешь исполнить, – внезапно выдохнула Лидия. Она отвела взгляд, вперившись в стену бокса. – Если никто не знает, как это обратить, то… просто не обещай, Виктор. Я уже смирилась с тем, что в скором времени окончательно потеряю рассудок и начну блуждать туда-сюда по палате, не понимая, кто я такая.

– Не говори так, – насупилась рыжая, дернув Лидию за рукав. В глазах Алисы блеснули слезы.

– Алиса, мы с тобой взрослые люди, к чему это ребячество? – жестко ответила Лидия, поворачиваясь к подруге. – Если мы уже начали, прости меня, тупеть и выпадать из реальности кусками, то это необратимый процесс. Увы, но так сложились обстоятельства. Нужно смотреть правде в глаза, а не тешить себя иллюзиями.

Ее холодный прагматизм был защитной реакцией, я это прекрасно понимал. Ледяной аристократке проще было принять неизбежное поражение, чем обнадежить себя и потом болезненно разочароваться.

– Лидия, – перебил я ее, делая шаг ближе и вклиниваясь в их диалог. – Послушай. Про «выброс тьмы» точно что-то известно древним расам. Я уверен в этом. Они же как-то с этим справлялись раньше и дожили до наших дней? Дожили. Значит, и мы справимся. Не нужно заранее хоронить себя.

Я шагнул вплотную, приобнял их за плечи и подтянул к себе поближе, чтобы меня слышали только они.

– Мы уже совершили невероятное, когда смогли разорвать магическую привязку, – напомнил я факты. – А еще вы обе после этого получили магические способности. Причем ты, Лидия, не только обрела возможность видеть психею, но еще и пробудила мертвую родовую магию. И на каком уровне, а? На самом высшем.

Она ничего не ответила, упрямо поджав губы.

– Так что соберись и давай без несвойственной тебе меланхолии, пожалуйста, – я чуть сжал пальцы на ее плече. – Вы заболели, это правда, и этот факт никто не отрицает. Но это не значит, что вы потеряете рассудок к завтрашнему дню. Я не исключаю, что конкретно с вами процесс может длиться… достаточно долго.

Лидия наконец подняла на меня глаза.

– Откуда такие предположения?

– Из воздуха, – ответил я, не моргнув глазом, потому что реальных клинических исследований у меня на руках, разумеется, не было. Да их ни у кого не было. – Просто доверься мне, как это было множество раз ранее. Пожалуйста.

Она смотрела на меня несколько секунд, а затем тяжело выдохнула, расслабив плечи.

– Как будто у меня есть выбор, – тихо произнесла она.

Я скосил глаза на наручные часы, видя, как минуты бежали слишком быстро, а в сложившейся мировой ситуации время было самым ценным и самым невосполнимым ресурсом. Если Торбин решит, что ждать меня нет смысла, и уйдет в горы один, я потеряю единственный проводник к старейшинам дварфов.

– Время уходит, дорогие мои, – я снова их обнял, на этот раз быстро и крепко. – Надо бежать, а то ушлый дварф упетляет домой без меня. Он и так по телефону грозился меня не брать с собой ни под каким предлогом. А я, как вы можете предположить, крайне с этим не согласен.

Алиса улыбнулась сквозь подступающие слезы, а Лидия коротко кивнула.

Мы попрощались. Я отступил назад, подошел к столику и взял в руки колпак и надел его, подстыковав трубки.

Махнув девушкам, я нажал кнопку на панели и вышел в тамбур. В шлюзе заработали форсунки, тут же окатив костюм сухим дезинфектором.

Быстрая обработка заняла около трех минут.

Дождавшись зеленого сигнала на внешнем контуре, я толкнул дверь и вышел в длинный коридор инфекционного изолятора, направляясь прямиком к выходу на улицу.

У крыльца здания меня уже ждал внедорожник СБРИ, а вокруг по-прежнему оседала мерцающая пыль, засыпая асфальт и капоты припаркованных служебных автомобилей.

Я открыл тяжелую заднюю дверь, запрыгнул в салон и захлопнул створку, после чего глянул в зеркало заднего вида, поймав на себе взгляд водителя.

– Едем в порт к таверне «Морской Еж», – скомандовал я. – Вбей в навигаторе, он сразу его найдет.

Боец молча кивнул, после чего воткнул первую передачу и, выжав сцепление, подал газу, трогаясь с места.

Я выглянул в окно, глядя как небо начинает становиться более синим, нежели черным, как уходят красные всполохи, а где-то вдали появляются привычные звезды.

Но самое главное – пыль переставала оседать.

* * *

Торбин Камнерук хотел бы с гордостью заявить, что все эти долгие десять дней изоляции он беспробудно кутил. Для владельца портовой таверны, оказавшегося взаперти наедине со всем ассортиментом своего погреба, это звучало бы как минимум логично, а по дварфийским меркам – еще и в высшей степени достойно. Сложилась бы красивая легенда: старый трактирщик встретил конец света с кружкой лучшего эля в одной руке и коллекционным скотчем в другой.

Однако реальность оказалась куда более прозаичной и трезвой. С первого момента, как Торбин наглухо законопатил окна клейкой лентой и запер тяжелую входную дверь, он если и выпивал, то совершенно понемногу. Максимум – плеснуть на два пальца на дно граненого стакана, чтобы просто смочить пересохшее горло и унять предательскую дрожь в пальцах.

Пьянеть было нельзя. Торбин сидел за барной стойкой, положив заряженную жаканом двустволку прямо перед собой, и то и дело косился на входные двери и прислушивался.

А прислушиваться было к чему.

Сначала, в первые часы, улица полнилась суетой. Вой полицейских сирен сливался с гудками карет скорой помощи и пожарных расчетов. Люди кричали, ругались, сигналили в автомобильных пробках, пытаясь покинуть прибрежную зону. Торбин сидел в полумраке таверны и слушал, как цивилизация дает трещину. Затем характер звуков изменился. Вой сирен стал реже, а вот человеческие крики громче и истеричнее.

На вторые сутки Торбин начал различать хлопки выстрелов. Сперва это были одиночные пистолетные щелчки, затем присоединились сухие очереди из автоматического оружия. Кто в кого стрелял, оставалось загадкой. Жандармы пытались навести порядок? Или это мародеры делили награбленное? А может, кто-то отстреливался от тех, кто уже успел надышаться проклятой звездной пылью?

Но хуже всего были другие звуки. По ночам, когда городская какофония стихала, с улиц доносился надрывный лай бродячих собак, который внезапно обрывался коротким визгом. И рык. Низкий утробный рык существ, которым явно не было места на узких улочках Феодосии. Каждый раз, когда этот звук раздавался где-то неподалеку, Торбин крепче сжимал рукоять ружья и мысленно обращался к духам гор, чтобы эти твари прошли мимо его заведения.

На третий день изоляции нервы дварфа все-таки сдали позиции. Обычного засова на входной двери ему показалось катастрофически мало и поэтому Торбин встал из-за стойки, отставил ружье в сторону и принялся за работу.

Сдвинуть с места дубовые столы, за которыми еще недавно пили портовые грузчики, для обычного человека было бы тяжелой задачей. Но для дварфа, чья мышечная масса и плотность костей кратно превосходили человеческие, это оказалось делом нескольких минут. Он подпер двустворчатую дверь двумя самыми тяжелыми столами, уперев их в косяки. Затем прошел в подсобку, обхватил руками огромный старый комод, набитый документацией и скатертями, с натужным кряканьем оторвал его от пола и водрузил прямо поверх столов, создав баррикаду.

Закончив с дверью, Торбин повернулся к заклеенным окнам. Руки так и чесались сорвать со стен декоративные деревянные панели и заколотить стекла наглухо крест-накрест, чтобы основательно так замуроваться. Но от этой затеи дварф в итоге воздержался, оставив как есть, лишь проведя пальцем по краям клейкой ленты, проверяя надежность стыков.

Дальше дни начали тянуться с вязкой медлительностью. Выяснилось, что добровольная изоляция может очень неплохо начать влиять на рассудок, особенно если ты находишься в абсолютном одиночестве, а за стеной рушится мир.

Чтобы не сойти с ума от безделья и постоянного прислушивания к шорохам, Торбин пытался занять себя хоть чем-нибудь. Он провел полную инвентаризацию подвала, пересчитал все бочонки с элем, перебрал запасы вяленого мяса и круп. Нашел в закромах старую деревянную шахматную доску с вырезанными вручную фигурами и, поставив ее на барную стойку, принялся играть.

Белые против черных.

Торбин против Торбина.

За несколько дней он сыграл порядка тридцати партий сам с собой, честно стараясь не поддаваться ни одной из сторон, подолгу обдумывая каждый ход и недовольно цокая языком, когда «соперник» ставил ему шах.

Потом шахматы наскучили.

Торбин стал ходить из угла в угол между пустыми столами и вспоминать старые горные песни. Его бас разносился по пустому кабаку, отражаясь от деревянных потолочных балок. Он пел о звоне кирок в глубоких шахтах, о подземных реках и о жаре кузнечных горнов.

Но и этого оказалось мало. Одиночество давило на психику, требуя звука человеческой – или хотя бы дварфийской – речи.

И тогда Торбин принялся вспоминать родной язык. К своему стыду, он вдруг осознал, что годы ассимиляции среди людей и постоянное использование всеобщего языка Империи сделали свое дело. Он начал забывать правильное произношение сложных гортанных слов, путал окончания и времена.

И, что удивительно, это уязвляло гордость!

Чтобы исправить положение, дварф принялся разговаривать вслух. Сначала это были просто отдельные фразы, а затем Торбин, войдя во вкус, начал проигрывать по памяти различные детские представления из дварфского театра.

Он вставал в центре зала, откашливался и начинал декламировать. Сюжеты горных пьес не отличались особым разнообразием или тонкими романтическими линиями, поскольку в основном это были производственные драмы.

Торбин менял интонации, то бася от лица сурового мастера-рудокопа, требующего закрепить свод шахты дополнительными подпорками, то переходя на более высокие ноты, изображая жадного оценщика гильдии, который отказывался принимать партию самоцветов из-за якобы заниженной пробы.

– «Эти изумруды не стоят и ломаного гроша, мастер Брокс!» – выкрикивал Торбин в пустой зал, активно жестикулируя и указывая пальцем на воображаемый мешок с камнями.

А затем быстро делал шаг в сторону, менял позу, хмурил брови и отвечал самому себе еще более суровым басом:

– «Ты смеешь сомневаться в качестве добычи моего клана, пиявка конторская⁈ Да я этой кирку тебе сейчас знаешь куда засуну⁈»

Диспут о доле прибыли с несуществующей жилы малахита длился минут двадцать, пока Торбин вдруг не замер на полуслове. Его вытянутая рука медленно опустилась вдоль туловища.

Дварф замер, уставившись в пустоту помещения.

Погодите-ка.

Он только что добрых полчаса орал на пустой стул, размахивая руками и угрожая невидимому собеседнику расправой из-за воображаемых камней.

Холодный пот мгновенно выступил на его широком лбу, а по спине прокатилась ледяная волна паники.

«Я разговариваю сам с собой», – мелькнула в голове ужасающая мысль.

В памяти тут же всплыли слова прадедов из детства и то, что он сам недавно озвучил графу Громову по телефону. Звездная пыль сводит разумных существ с ума. Она забирается в легкие, проникает в мозг и лишает рассудка.

Неужели он все-таки вдохнул эту дрянь? Неужели где-то осталась щель? Сквозняк? Микроскопическая трещина в старой деревянной раме, через которую невидимая смерть проникла в помещение?

Если он начал разыгрывать спектакли перед стульями, значит, деградация уже началась.

Он точно и неотвратимо сходит с ума.

Торбин судорожно сглотнул. Дыхание участилось. Он окинул затравленным взглядом свою таверну.

Нет. Нет-нет-нет. С ним все в порядке. Это просто стресс. Он не сошел с ума. Он не потерял рассудок. Он же просто вспоминал родной язык! Да, точно, это была обычная лингвистическая практика. Это абсолютно нормально – проговаривать диалоги вслух, чтобы тренировать артикуляцию. Любой образованный дварф подтвердил бы это.

Торбин несколько раз глубоко вдохнул, заставляя пульс успокоиться.

– Я абсолютно вменяем, – твердо произнес он вслух на чистом имперском языке, словно доказывая это самому себе. – Никакого помутнения рассудка нет.

Но червяк сомнения продолжал точить Торбина внутри. И Торбин ринулся к окнам. Он придирчиво, миллиметр за миллиметром, осмотрел каждую раму, провел пальцем по клейкой ленте, нажимая на нее так сильно, что едва не продавил стекло.

Но все было склеено по-дварфийски идеально.

Для верности он сходил в подсобку, взял еще один моток широкого строительного скотча и проклеил все стыки по второму кругу. Затем проверил вентиляционную вытяжку на кухне – там тоже все было наглухо закрыто плотной пленкой.

Он трижды перепроверил каждую щель, включая входную дверь, стык между полом и порогом, и даже заслонку каминной трубы.

Убедившись, что таверна запечатана как следует, дварф позволил себе тяжело опуститься на стул. Все оказалось в порядке. И он не сходит с ума.

Просто не нужно больше устраивать театральных постановок, от греха подальше.

Наступил десятый день. Если, конечно, Торбин не ошибся в своих подсчетах, отмечая проведенное время насечками на деревянной панели за барной стойкой.

Пора было готовиться к расконсервации. Дварфский протокол выживания гласил: пережди десять дней в укрытии, а затем любой ценой двигайся домой, в горы.

Торбин встал, размял затекшие плечи и подошел к баррикадам у входной двери. Схватившись за тяжелый комод, он с рыком стянул его со столов и аккуратно опустил на пол. Затем растащил в стороны столы, освобождая дверь. Оставалось только сорвать скотч.

Дварф подошел к окну и отодвинул плотную штору, чтобы оценить обстановку на улице перед выходом.

И замер.

Сквозь мутное стекло он увидел, как в иссиня-черном полумраке, освещаемом редкими багровыми всполохами, с неба все еще продолжала падать мерцающая звездная крошка.

Торбин нахмурился. Его густая борода дернулась от недовольного движения челюстей.

Как это понимать? Пыльца все еще сыплется.

Мозг тут же подкинул несколько логичных вариантов. Либо он просчитался, находясь в замкнутом пространстве без солнечного света, и сегодня не десятый день, а, скажем, восьмой или девятый. Изоляция сильно искажает восприятие времени, это факт. Либо же старейшины, составлявшие протоколы тысячелетия назад, сами слегка ошиблись в сроках, и десяти дней было недостаточно для окончания активной фазы «выброса тьмы».

Дварф отошел от окна и задумчиво потер переносицу.

Что делать? Забаррикадироваться обратно и сидеть еще несколько суток, питаясь вяленой рыбой или следовать букве закона до конца и выдвигаться прямо сейчас?

Торбин принял решение быстро. Оставаться здесь дольше было рискованно. Если он начнет сомневаться в собственных подсчетах и протоколах предков, то может просидеть в этом кабаке до скончания времен.

Следовало готовиться.

Он прошел в подсобное помещение и вытащил из шкафа свой старый, но невероятно прочный брезентовый рюкзак, с которым выдвинулся из дома много лет назад.

Что берет с собой дварф, отправляясь в путешествие по миру, пораженному апокалипсисом? Исключительно практичные вещи.

Торбин забросил на дно рюкзака две смены плотных шерстяных носков и толстый вязаный свитер, ведь в горах, куда он направлялся, уже наверняка лежал снег. Следом отправились четыре жестяные фляги со свежей водой и плотный сверток с вяленым мясом и сухарями, которых должно было хватить на первое время.

Затем настала очередь аргументов посерьезнее. Дварф выгреб из ящика коробку с патронами двенадцатого калибра, начиненными свинцовой картечью, и рассовал их по легкодоступным карманам куртки. Туда же отправилась запасная коробка. С кухни он прихватил тяжелый и идеально заточенный мясницкий тесак-топорик, сунув его за поясной ремень на пояснице. Можно сказать, это последний аргумент в случае, если ружье даст осечку.

И напоследок, Торбин положил в боковой карман рюкзака фляжку с лучшим выдержанным виски, который только был в его заведении. Вдруг придется обрабатывать раны или просто согреваться на привале.

Упаковав вещи, дварф накинул на плечи походную куртку, затянул ремни рюкзака и взял в руки двустволку.

Он подошел к окну в последний раз, чтобы прикинуть маршрут до ближайшего железнодорожного вокзала.

Отодвинув край шторы, он с удивлением обнаружил, что обстановка за окном кардинально изменилась. На дворе начинало отчетливо вечереть, тени удлинились, но самое главное – пыль с неба прекратила сыпать. Воздух за стеклом был абсолютно чистым.

Торбин воспринял это как прямой знак от горных духов. Пора.

Он подошел к входной двери, подцепил ногтем край строительного скотча и с противным звуком сорвал ленту по всему периметру.

Клац.

Торбин отодвинул засов и толкнул дубовую створку.

В лицо тут же ударил холодный уличный воздух, лишенный привычных запахов йода и соли, несмотря на близость моря.

Торбин крепче перехватил ружье, шагнул через порог «Морского Ежа» и прикрыл за собой дверь. Улица была абсолютно мертва. Ни машин, ни людей. Брошенные автомобили стояли вдоль тротуаров, припорошенные светящейся крошкой, которая уже успела потерять свое свечение, превратившись в обычную серую золу.

Времени на долгие проводы не было. Дварф повернулся в сторону железнодорожного вокзала и двинулся спешным шагом. Ему нужно было выяснить, ходят ли еще поезда, и, если нет – найти надежный транспорт.

Он успел сделать ровно пять шагов по пустынной брусчатке.

– Далеко собрался? – раздался за спиной приглушенный голос.