355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сергей Карпущенко » Рыцарь с железным клювом » Текст книги (страница 21)
Рыцарь с железным клювом
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 02:21

Текст книги "Рыцарь с железным клювом"


Автор книги: Сергей Карпущенко


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 30 страниц)

На это старушка снова вздохнула и заметила:

– А чего ж его среди вас-то держат, работа такая...

Но "Лешенька" рассмеялся и сказал:

– Сейчас, Ольга Петровна, всех берут. Ну кто, скажите, в милицию служить пойдет? Под пулю да под нож... Вот и берут всяких...

– Ну, про вас такое не скажешь, – недоверчиво произнесла старушка, и это замечание вызвало громкий смех "Лешеньки":

– А мы – исключение!

Пока велся этот длинный разговор, буквально в двух шагах от притаившегося в укрытии мальчика, Володя казался сам себе пригвожденным к кресту, настолько у него болели руки и ноги, затекшие в напряжении. Он ненавидел всех милиционеров на свете, всех смотрительниц и старух вообще за их ужасную болтливость. Но вот загремели ключи, запиравшие раззолоченную, инкрустированную дверь зала, топот трех пар ног, прошедших мимо камина, показал мальчику, что в камин никто заглядывать не станет, а уж когда стали закрывать и вторую дверь зала, Володя испытал такое сильное блаженство, какое не испытывал, должно быть, сам святой Иероним в период своих ночных молитв.

Но мальчик провисел ещё минут десять, пока голоса и шум не стихли совсем и не наступила тишина, нарушаемая лишь звуками, просачивавшимися с улицы сквозь двойную раму. С трудом Володя высвободил свои затекшие ноги, упавшие на пол камина безжизненными деревяшками. Потом мальчик вынул одну за другой обе руки, не ощущавшие ничего: ни боли, ни покоя. Главное то, что страшно устали не только руки и ноги. Напряжение, перенесенное Володей, сказалось прежде всего на его настроении. Он так волновался, сидя в камине, что теперь ему было все абсолютно безразлично: и то, что за его работу отвалят отличный куш, что вернется мама, что скоро он станет тем, кого называют вором...

Но по мере того, как к его рукам и ногам возвращалась их прежняя способность и исчезала боль, в порядок приходил и рассудок мальчика. Одна за другой являлись приятные его самолюбию мысли о том, что он в общем довольно ловкий малый, потому что чуть было не засыпался на контроле, но вывернулся находчиво и благополучно; что счастье сопутствовало ему и при залезании в камин, и тогда, когда пришли милиционеры – не искали! Короче, там, на дне камина, Володе было довольно-таки уютно и в душевном отношении комфортно, настолько, что его даже полоснула мысль: "А вдруг я на самом деле сверхчеловек и мне все нипочем и наплевать на всякие законы? Может, прав Дима и мы с ним одного поля ягоды?"

Скоро Володе надоело сидеть в камине и он вылез из своего убежища, и странно было ему ощущать себя в этом прекрасном зале, построенном для царственной особы (какой, Володя не знал), а теперь покинутом всеми и как бы отданном сейчас в его полное распоряжение вместе со всеми этими великими произведениями искусства. И сердце мальчика тревожно забилось от сладкого чувства вседозволенности или даже могущества.

"Да, я все могу! Все могу! – думал он, и его горло сжималось, точно хотелось плакать. – Разве кто-нибудь ещё был здесь ночью?! Нет! А я могу делать здесь сейчас все, что хочу! Эрмитаж теперь мой, ну, пусть не весь, а, по крайней мере, этот прекрасный зал! Посмотрим вначале, что здесь висит..."

И Володя стал ходить от картины к картине, на которых были изображены святые и даже сам Христос. Скорбные лица, просветленные лица, лица тех, кто страдал, не вызывали теперь у мальчика ответного чувства. Он даже смотрел на них насмешливо и немного презрительно: "И стоило ли страдать, суетиться, нести всякую чушь в своих проповедях? – думал он. – Чего стоит вся эта возня, если я пришел сюда сегодня и завтра уйду отсюда не с пустыми руками? Ну и пусть я вор, но только вором меня назовут те, у которых силенок не хватит сделать то, что я сделал, – болтуны и слабаки. А я – пришел и забрал! И начхать мне на всех!"

В зале было сумрачно, почти совсем темно. Плотный шелк французских портьер, волнистыми складками драпировавших оба окна, неохотно пропускал в зал свет зажженных на набережной фонарей, и Володя сразу достал фонарик. Его тонкий луч наверняка был никому не заметен, и скоро мальчик чувствовал себя в этом зале, как дома. Осмотрев картины, он посидел на покрытом бархатом кресле, достал из куртки один из двух бутербродов и съел половину. Скоро ему стало скучно, и Володя решил прорепетировать основную часть своей "программы" – замену настоящего "Иеронима" на копию.

Бережно достал из потайного кармана куртки поддельного Боттичелли, из брюк – тонкие резиновые перчатки, о которых позаботился сам, потому что Дима советовал лишь в конце операции стереть с подрамника и рамы отпечатки пальцев носовым платком. Со скрипом натянув перчатки на руки, Володя подошел к картине и, подсвечивая фонарем, осторожно приподнял её, отстраняя от стены, но не снимая её с крюка.

В самом деле здесь была сигнализация, и датчик – точь-в-точь такой, с каким он тренировался дома, – действительно крепился на подрамнике всего лишь с помощью изоляционной ленты. "Козлы криворукие! – ругнулся Володя с усмешкой. – Свое добро хранить не могут, так и получайте..." И Володе вдруг сильно захотелось приступить к делу тотчас, не откладывая ни на минуту, пока он столь тверд в намерении, спокоен и уверен в силах.

Чтобы куртка не стесняла его движений, которые должны были быть предельно точны, Володя снял её, предварительно достав инструменты. Затем, подсвечивая фонариком, снова очень осторожно приподнял картину и двумя пальцами принялся отделять от подрамника кусок липкой ленты, что крепила датчик. "Если половинки датчика сейчас разъединятся, – думал Володя, но отчего-то думал очень хладнокровно, – то в милиции раздастся сигнал сирены, и через пять минут здесь будут люди. Поэтому снять его нужно очень осторожно..."

И вот уже датчик висел на двух проводах, и можно было смело снимать картину с крюка, что Володя без промедления сделал. Поставив картину лицом к стене, мальчик тут же один за другим стал поворачивать шпингалеты-вертушки, прижимавшие подрамник с полотном к раме, – все шло безо всякого затруднения, на удивление легко, безукоризненно просто!

На самом деле, как об этом предупреждал "наставник", вынуть подрамник из рамы поначалу Володе не удалось, но достаточно было чуть-чуть надавить на него ручкой отвертки в двух местах по углам, как полотно с подрамником буквально выпало на руки Володи, и он тут же отставил его в сторонку, подальше от копии, чтобы случайно не перепутать. "А то вставлю его назад, вот смеху будет!" – поиронизировал над самим собой Володя, берясь за поддельного "Иеронима".

Копия встала на уготовленное для шедевра место в раме, точно она заказывалась именно для подделки, – легко, но не болталась в углублении рамы, и мальчику осталось лишь повернуть шпингалеты. Потом, повесив картину на крюк, он так же осторожно, как и раньше, поставил на место датчик, приклеив его липкой лентой к подрамнику.

"Все! – с облегчением и с торжеством одновременно подумал Володя, с любовью вглядываясь в сухие черты старика на картине, которого он уже любил. – Я сделал работу уже на две трети. Осталось лишь вынести картину, но это пустяки! Можно считать, что полтора миллиона у меня в кармане. Просто они мне достались. Хорошая работа!" И Володя медленно стащил со вспотевших рук резиновые перчатки.

Теперь можно было и отдохнуть. Володя, потушив фонарь, уселся на бархатное кресло и стал думать. Его фантазии стремительно уносились на облаках, имевших раскраску государственных банковских билетов, в сказочные страны, в которых он ни разу не бывал, даже в своих мечтах. "Конечно, размышлял Володя, – отцу я отдам только миллион. Но как мне объяснить, откуда я взял деньги? А очень просто: нашел на улице бумажник с десятью тысячами долларов, а в банке обменял на наши деньги. Можно, конечно, доллары отдать, но что такое десять тысяч в сравнении с полутора миллионами? Совершенно не звучит! Ну так вот, на свои полмиллиона я куплю шикарнейший прикид, электронику, видео, пожалуй, – двойка "Панасоник", – и мотоцикл, ну и так, по мелочи..." И у Володи даже дух захватило о представлении себя в качестве хозяина таких богатств. "А может, и не буду я все это покупать, а вложу все деньги в акции какой-нибудь нефтяной компании и буду жить лишь на их проценты. Школу, конечно, брошу. Зачем мне школа? Займусь бизнесом, – чем раньше им заняться, тем для дела лучше. К двадцати годам, пожалуй, сколочу кругленькое состояние, предприятие свое открою. Конечно, я стану депутатом – не всякой же рвани несчастной быть "слугой народа"? Может, потом попаду в правительство. Образование необходимо? Да что я, не куплю диплом? Обязательно куплю. Да, я удачлив! Я все могу! На всех мне наплевать!"

Так, или примерно так, думал Володя, сидя на мягком кресле напротив святого со стены "Святого Иеронима", склонившегося для чего-то перед толстой книгой. И эти мечты, приятные, как тихий сон, он и не смог бы отделить от мягких волн сна, накатывавших на сознание Володи. Вот откуда ни возьмись явилась мама, провела рукой по волосам и скрылась, улыбнувшись, но её тут же заменила Иринка, нежно обнявшая Володю за плечи и поцеловавшая его прямо в губы и, к великому огорчению, тоже скоро ушедшая. Потом сухонький старичок, похожий на Иеронима, явился непрошеным, посмотрел на сидящего Володю, на пустую раму и тут как разрыдается... Рыдает и бегает по залу, пытаясь выйти, точно ему с Володей вместе оставаться никак нельзя. Бегает и стучит своими костяными кулачками в обе двери зала и молит их отворить...

"Я что, заснул? – в ужасе открыл глаза Володя, не понимая вначале, где он сидит. – Как я мог заснуть? И что это за стук?!" На самом деле где-то за дверьми зала раздавался шум – кто-то открывал двери зала Леонардо и наверняка собирался открыть потом и вход в тот зал, где прятался Володя.

"Кто это? Почему идут сюда! – заметался мальчик по залу, спросонья неспособный принять нужное решение. – Сигнализация сработала! Милиция сюда идет, брать меня идет!"

И Володя, чье воображаемое величие, такое гордое и недосягаемое ещё несколько минут назад, мигом исчезло, точно из большого надувного шара, ярко размалеванного, пестрого, вдруг выпустили воздух, и вместо шара лежала жалкая сморщенная резинка. Воля Володи до того была парализована этим нежданным приходом, что он хотел просто-напросто встретить их у дверей и покорно сдаться. Но в последнюю минуту, когда ключами гремели у самой двери в зал, ангел-хранитель Володи словно влил в него свежие силы, и мальчик, мгновенно собрав свой инструмент, подхватив картину, по-кошачьи нырнул в пасть камина, но о том, чтобы залезть на трубы уже нечего было думать, и он, сжавшись в комок, притаился за решетчатым экраном.

Те, кто через несколько секунд вошли в зал, свет зажигать не стали, но об этом помертвевший от страха Володя лишь догадался – он буквально вжался в пол камина и даже закрыл глаза, ожидая того, что через мгновение его за шиворот вытащат из укрытия. Но прошла минута, началась другая, а Володю никто и не думал хватать, да и разыскивать его, как видно, никто не собирался. Ночные визитеры, похоже, пришли в зал вовсе не за этим.

– Кит, посвети-ка здесь, только по стенам не води. Ну, ну, вот так, произнес голос пришедшего мужчины, и Володя сразу же понял, кому этот голос принадлежит.

"Да это же "Лешенька", милиционер! – с ужасом подумал Володя, недоумевая, зачем он пришел сюда ночью. – Конечно, они пришли за мной! Сейчас посветят и найдут!" Но и после того, как "посветили", никто не схватил Володю, зато мальчик услышал голос того, кого назвали Китом:

– Ни хрена не пойму, зачем люди платят такие бабки за какое-то дерьмо. Этой картинке, ей-Богу, цена – червонец! Я бы за неё и того не дал. Старикан какой-то да и намалевано-то паскудно. Слушай, может нам вон ту бабу лучше взять? Хе-хе, да я шучу, шучу...

Володя узнал и этот голос – это был голос напарника "Лешеньки". Оба они приходили закрывать двери и болтали со смотрительницей, так что мальчик их хорошо запомнил.

– Ты треплись поменьше, а лучше держи прямо, – посоветовал Киту "Лешенька" напряженным голосом человека, выполняющего ответственную операцию, – сейчас "сигнал" скидывать буду, не отвлекай.

Послышалось постукивание, поскрипывание, и скоро "Лешенька" облегченно сказал:

– Порядок. Теперь снимай давай. Так, так. Ну а что до того, кому нужна эта картинка, скажу тебе: когда у тебя такие баксы заведутся, как у заказчиков, тогда и поймешь, зачем люди тратятся на живопись. А покуда ты, Кит, выше пьянки в кабаке не поднимался.

– Ты, можно подумать, поднимался, – обиженно заявил Кит через минуту, точно долго соображал: обидеться ему на "Лешеньку" или простить, но ответа не последовало.

Милиционеры ещё немного чем-то погремели, а потом Кит спросил:

– Слушай, Злой, а не просекут они, что это – поддельная картина, а?

– Нет, – твердо заявил Злой, – мне хозяин говорил, что копия очень хорошая, и только большой специалист отличит её от настоящей. Будет себе висеть, а лично мне много времени не нужно – я через неделю махну с деньгами в Польшу, а оттуда, может, куда подальше. Как топор в воду... Хочешь со мной в Поляндию? Там немало наших хорошо работают. А?

– Подумать надо, – угрюмо сказал Кит. – У меня здесь жинка...

– Велико сокровище! – презрительно сказал Злой. – Что ты в Польше с "зеленью"3 бабу не найдешь?

Но Кит ничего не ответил, и "стражи" снова занялись делом, покуда Злой вдруг не воскликнул:

– Эй, смотри! А это что такое?! Ничего себе!

– Ну и что? – с равнодушной тупостью в голосе отвечал ему Кит. Перчатки резиновые. В таких уборщицы горшки в сортирах моют.

– Знаю, что перчатки! Знаю! Но откуда они здесь, прямо под картиной?

Володя с ужасом понял, что допустил непозволительную оплошность, забыв свои перчатки на самом деле прямо под повешенной копией. "Конец! Конец! Конец!" – заговорил в нем внутренний голос в такт с бешено колотящимся сердцем, и он прижался ещё теснее к цементному полу камина, словно пытаясь вдавиться в него, сравняться с его поверхностью, стать мельчайшей незаметной песчинкой.

– А может, это старушенция их здесь оставила? Они ведь здесь пыль с картин стирают, вот и надела чистоплюйка, чтобы пальчики не замарать.

– Не похоже это на Петровну... – возразил Злой. – Я её в таких перчатках никогда не видал. Одно дело – сортир, ну а здесь-то зачем резину одевать, а? Не нравится мне все это, Кит, и самое главное, то, что под нашей картинкой оставлены. Может, кто шуровал тут?

На это Кит дурашливо прыснул смехом:

– Ну кому здесь шуровать? Мы же сами двери все закрыли. Говорю, обронила Петровна, больше некому. Пойдем-ка отсюда, итак надолго ушли, хватятся, марамои...

– Ладно, – согласился Злой. – Я полотно под кителем понесу до загашника нашего. Завтра у меня встреча. Пошли, только... прихвати-ка ещё эти перчаточки. Я завтра у Петровны все-таки спрошу, откуда в зале такие вот подарочки-сюрпризы.

И через минуту уже гремели ключи, все дальше и дальше, пока не затихли, скрытые тяжелыми дверями анфилады, что смотрела окнами на холодную, но незамерзшую Неву.

Володя, уничтоженный, опустошенный, измученный телесно и душевно, выполз из камина и, не в силах добрести до кресла, растянулся прямо на полу. Он, потерявший счет часам, потерявшийся в пространстве, незнакомом и безлюдном, чужом и неприветливом, уже не казался сам себе могучим, сильным, на все способным. У него не было даже уверенности в том, что эти люди, сделавшие то же, что и он, по перчаткам смогут разыскать его, отобрать картину и, возможно, убить. Но какую картину уносили они? Почему они действовали точно таким же способом, что и он? Неужели воры-милиционеры приходили за "Иеронимом"? Любопытство наконец взяло верх над усталостью, и Володя поднялся.

Почему-то на цыпочках с карманным фонарем он подошел к тому месту, где висел повешенный им поддельный "Святой Иероним", и навел на полотно узкий луч. Ничего как будто не переменилось! Старик, склонивший колени перед толстой книгой, по-прежнему смотрел с картины, но, присмотревшись внимательно, Володя увидел, что это полотно уже не было его полотном!

Почему мальчик усмотрел различие, он и сам толково не смог бы рассказать. Володя просто уловил, почувствовал разницу в тонах – кое-где автор висевшей перед ним картины чуть сгустил тона – например, в отделке облаков и в зелени, – а в иных местах, наоборот, ослабил резкость. Но Володя, так часто рассматривавший "свою" копию, не мог не заметить разницы, хотя и эта работа была выполнена безукоризненно. Художнику удалось даже сделать мельчайшие трещинки на полотне, но и они, правда, группировались по-другому, что не осталось Володей незамеченным.

"Дайте подумать! Дайте подумать! – уселся на кресло Володя, в волнении кусая ногти. – Это что же получается, сейчас всего лишь начало первого, и если бы я взялся снимать картину в два, как мне сказал Дима, то я или отказался бы от затеи и оставил бы их копию на месте, или, ничего не подозревая, – откуда я мог знать, что они там делают? – снял бы поддельного "Иеронима". Ну и дела..."

Он встал, походил по залу, посветил на картину, желая убедиться вновь, что не ошибся, и снова сел. "Мне наплевать, кто отправил этих милиционеров, – хороши же субчики! – но понятно, что заказчик один: у Кита и Злого, а также у миляги Димы! Только как же это не согласовали – в одну и ту же ночь с двумя подделками пошли за бедным старичком-святым! Видать, накладка получилась!"

И по мере того, как Володя размышлял обо всем этом, прикидывая и так и сяк, в его голове зрел план, смелости которого мог позавидовать сам Дима, если бы, узнав об этом плане, предводитель прежде всего не испытал бы чувство совсем другого свойства – лютую ненависть к своему юному ученику.

"Ты говорил, что я стою тебя, – думал Володя, сидя в темном зале, – ну так я согласен. Посмотрим, что ты скажешь обо мне, когда я проведу тебя и в этот раз. А ведь я на самом деле все могу! Я – сверхчеловек, и это очень здорово, что никто пока не сможет это разглядеть в моих тринадцати годах! Тем лучше, тем лучше..."

ГЛАВА 7

ВОЛОДЯ СИЛЬНО ВРАЛ, А ДИМА СИЛЬНО ГНЕВАЛСЯ

Да, Дима приказывал Володе ни в коем случае не спать, но мальчик, один раз уже ослушавшись приказа своего "наставника" (когда снимал картину много раньше, чем было нужно), проигнорировал советы командира и в этот раз. Как только план был Володей детально разработан, он, съев полбутерброда, забрался в камин и, подложив под голову куртку, заснул сном человека, на славу потрудившегося, зная, что завтрашний день будет не менее, а более трудным, и нужно выспаться.

Проснулся Володя не рано, но и не поздно – в девять утра, прекрасно выспавшимся и воодушевленным на большое дело. Огромность этого предприятия заключалась в том, чтобы, не довольствуясь полутора миллионами – теперь они казались Володе кошкиными слезками, – заработать на "Святом Иерониме" гораздо больше денег. Конечно, первый вариант плана Володи был примитивно прост: он вылезает из камина, но с Димой не встречается, а уносит полотно с собой, а дальше ищет покупателя.

Но этот план, подкупавший своей изысканной простотой, не годился потому, что Володя приобретал в лице Димы смертельного врага, и когда-нибудь "учитель" обязательно бы настиг его и отомстил, теперь уж и за палаш, и за "Святого" одновременно, по двойному счету. Нужно было действовать хитрее, коль пока не было сил просто-напросто ответить на силу силой. Да, Володя мог обратиться в милицию и, поплакавшись там, покаяться, свалив всю вину на Диму, но тогда пришлось бы возвращать полотно, что противоречило основной задаче... К тому же после своего неожиданного ночного открытия Володя что-то не очень сильно хотел верить в честность органов правопорядка и следствия. И посему подходил лишь очень хитроумный, тонкий, изящный план, на который, правда, нужно было потратить время, но который обещал мальчику огромное вознаграждение.

Перед тем как забраться в камин в "последний раз", он тщательно осмотрел весь зал, боясь оставить улику, наподобие несчастных резиновых перчаток. Залезая на трубы, куртку он надевать не стал, так как решил, что "на плечах" она больше не понадобится. Вскоре на самом деле загремели ключи, пораспахивались двери залов, наполнившихся шуршанием старушечьих ног, сновавших от картины к картине с тряпочками. Как-то шуршание ног послышалось совсем рядом с Володиным убежищем – Ольга Петровна, или другая смотрительница, как видно, протирала камин.

Володя висел на трубах уже минут пятьдесят, и силы его были на исходе. Но об истощимости Володиных сил знал один человек, голос которого прозвучал для мальчика, как ангельский хор для отшельника.

– Здравствуйте, извините, пожалуйста, за беспокойство, – вкрадчивым робким голосом говорил Дима, изображая, наверное, провинциала, впервые приехавшего в Питер. – Я хочу спросить, как мне быстрее пройти в залы голландских мастеров.

– К голландцам, говорите? – раздался голос смотрительницы, и этот голос был куда более строгим, чем вчерашний, когда к ней обращался иностранец. И Ольга Петровна долго и нудно, а главное, очень непонятно, стала объяснять "провинциалу" дорогу, но тот оказался не менее тупым, чем вчерашний иностранец, поэтому разговор затянулся...

Володя одним гибким кошачьим движением вынес свое тело из узкого пространства камина и тут же выпрямился, держа куртку перекинутой через руку. Выпрямился и, разинув рот, уставился на картину, висящую над камином. И, странно, эта картина, изображавшая оплакивание Христа, вдруг приковала его внимание, и поэтому смотрел он на картину очень естественно, точно стоял здесь долго. "Он что, на самом деле был Богом?" – задал сам себе Володя этот неуместный вопрос, явившийся в его голове очень не ко времени. И потом сам себе твердо ответил: "Да придумали все это. Какой это Бог!" И пошел, не взглянув в сторону Димы, заметившего мальчика, в другой зал, рассматривая по дороге полотна, но все ускоряя шаг. "Святого Иеронима" с ним не было...

Когда Володя подошел к скамейке в сквере, Дима уже поджидал его, и, видно, выражение лица мальчика столь красноречиво говорило о том, что он не оправдал надежд "наставника", или Дима на самом деле обладал бесовской способностью читать мысли людей, но "предводитель" встретил своего юного друга грозным вопросом:

– Ну, что случилось? Где картина?

Сказано это было ледяным тоном, и Володя немало струхнул, опасаясь провала своих начинаний, боясь мести "предводителя". Вначале мальчик уселся возле Димы, насупленный и даже с виду рассерженный. Помолчал, а потом заговорил обиженным тоном:

– Уплыла наша картина, улетела...

Дима не сдержался, схватил своими цепкими, как клещи, пальцами Володю за руку, чуть выше локтя так, что мальчик невольно вскрикнул и постарался освободиться, но Дима сжимал руку все сильней и сильней.

– Что ты мелешь, куда улетела? Ты что, проспал, наверно? Я же вижу, ты свежий, как огурчик! Отвечай, щенок, а то... придушу, стручок гнилой!

– Я не стручок! – высвободил наконец свою руку Володя. – И не гнилой! – Конечно, нужно было поддерживать вид обиженного, и Дима своим оскорбительным тоном предоставил мальчику такую возможность. – Стану я спать, когда дело на такие крутые баксы выгорает! Ты что, думаешь, я выгоды своей не вижу? Нет, я свой навар получить хочу! Ты же не знаешь, что произошло...

Еще тогда, ночью, когда к Володе вдруг пришла идея не отдавать Диме настоящего "Иеронима", мальчик хорошо продумал, что станет говорить "наставнику". Вначале было решено рассказать о том, что конкуренты – это милиционеры, те самые, что запирали двери зала. Но потом Володя понял: нужно направить Диму по иному пути, потому что, выйдя на этих милиционеров, предводитель в конце концов узнал бы, что у них имеется подделка, а, значит, подлинный "Иероним" может находиться только у него. "Пусть-ка поищет, если хочет, этих ночных воров – вряд ли когда-нибудь найдет! решил Володя. – А я тем временем схожу к камину, улучу мгновение, наклонюсь – и картиночка уже в моем мешке-кармане! Покупателя найти не трудно, вот и выручу по крайней мере тысяч двести долларов, а то и больше! А Дима дурачка хотел найти – за гроши работать, рисковать!" И Володя даже успел помечтать с часок о том, что он будет делать с такой кучей долларов.

И Володя долго и обстоятельно стал рассказывать "наставнику", как он висел на трубах камина, как это было тяжело (так тяжело, что хотелось плюнуть на все и поскорее вылезть и во всем признаться бабке-смотрительнице, но он все-таки терпел и ждал). Потом, когда двери позакрывали, он, полуживой, выбрался наружу и стал дожидаться двух часов, намеченных для снятия картины, но вдруг около двенадцати послышался какой-то шум – отворяли двери зала – и снова пришлось сигать в камин. Конечно, он никого не видел, потому что лежал, уткнувшись носом в цементный пол камина. Нет, Володя не только ничего не видел, но и не слышал, во всяком случае, голосов тех, кто притащился ночью в эрмитажный зал. Мальчик поведал даже своему "учителю" о том, что вначале подумал было, не привидения ли это, но вскоре по скрипу и стуку он догадался, что "привидения" заняты снятием какой-то картины. Так они возились минут двадцать, а потом вновь загремели ключами, закрывая двери зала, и все стихло. Да, Володя, конечно, сообщил, что уже тогда, когда "призраки" работали, он стал смекать, над чем они так усердно трудились, и едва все звуки стихли, вылез из укрытия, тут же подошел к "Иерониму" и сразу догадался: "призраки" его опередили, повесив вместо шедевра Боттичелли свою копию, краски которой отличались от подлинных.

Рассказывая о своих ночных приключениях, Володя внимательно смотрел на Диму – молодой человек поначалу пытался сохранять хладнокровие, но потом по его красивому лицу пошли гулять желваки, губы мелко задрожали, и, чтобы скрыть их дрожь, Дима кусал их своими крупными, хищными зубами. А мальчику бешенство "наставника" отчего-то доставляло немалое удовольствие.

– Так, так, так! – затарахтел Дима нервно и сбивчиво – Володя никогда не видел предводителя таким развинченным психопатом. – Ну а после того, как ты увидел, что на месте подлинника копия висит, что ты стал делать?

– А ничего! – равнодушным тоном сказал Володя. – Зачем я стану копию снимать? Сигнализацию откручивать, рисковать, потом под курткой выносить... Тебе ведь копия не нужна, так же? Вот и я подумал – пусть себе висит...

– Хорошо, хорошо, хорошо! – кудахтал Дима. – А где же наша копия?

Этот пункт был самым тонким и ненадежным в плане Володи, но он и к этому вопросу был готов:

– А нашу копию я в камине оставил, на трубах, в уголке. Пусть полежит – кто её там найдет?

Дима даже рот открыл от изумления и ярости:

– Ты... ты, идиот! Зачем же ты её оставил? Это же улика!

– Да какая там улика! – отпарировал Володя. – Не больше, чем если бы она висела в раме на видном месте. – А не взял я её потому, что вчера на контроле меня задержали и не хотели даже в музей пускать – снимите, говорят, одежду верхнюю. – И Володя показал на свою куртку. – Если б сегодня утром я в куртке возвращался, то меня обязательно бы остановили и обыскали, а потом куда надо отвели. Вот я и подстраховался... Да и зачем нам сейчас эта копия, если подлинника нет? Заказчикам вместо "Иеронима" передать или на стеночку повесть дома, на память, так сказать?

При напоминании о том, что подлинный "Святой Иероним" действительно уплыл, Дима застонал, точно ему вырвали подряд три зуба, не меньше, схватился за голову и стал раскачиваться словно мусульманин на молитве. Володе даже стало немного жаль его, и он решил утешить "наставника" словами:

– Ну, не надо огорчаться! – и даже похлопал по плечу. – Хочешь я схожу за нашей копией, в два счета незаметно заберу, раз уж она тебе так дорога.

Но это предложение только усилило раздражение предводителя.

– Да пошел ты со своей копией, придурок! – заорал Дима, совершенно потеряв самообладание, а потом, точно что-то сообразив, схватил Володю за плечи и жарко зашептал: – Слушай, маленький негодяй! Ты ведь парень шустрый, проворный парень, я знаю! Может, ты все это сочинил, про "призраков" своих, а? Ну кто там ночью в Эрмитаж придет с ключами, директор, что ли? Может, ты прокатить меня хочешь, за падло держишь, все баксы за картину хочешь взять, а? Гляди, я ведь за такие шутки печенку в два счета вырежу и самого жрать заставлю, если на самом деле кинуть меня хочешь!

– Да чего мне тебя кидать! – плаксиво (что получилось у Володи очень натурально) прогундосил "юный друг". – Не веришь, так сходи-ка в Эрмитаж да посмотри, что там висит! Ты сам подделку увидишь, не нашу подделку! А ещё в камин загляни – в левом уголке увидишь нашу копию. Прихвати её, раз уж она так дорога тебе, а с меня вообще хватит – я свои деньги теперь потерял, так чего мне с тобой толковать? Я свое дело сделал, как договаривались, а без "капусты" остался! Так что пошел ты к черту, если мне не веришь! Я больше никакого дела с тобой иметь не буду!

Горячая речь Володи произвела на Диму успокаивающее впечатление. Он провел рукой по лицу, словно смывал со своей физиономии выражение злобы к тому человеку, на которого возлагались столь великие надежды, и его точно подменили – Дима обратился к юному напарнику с приветливой интонацией и даже улыбкой:

– Ну ладно, ты меня прости, пожалуй. Нам рано ссориться. Да, я сейчас на самом деле в Эрмитаж схожу и посмотрю, что там эти чертовы "призраки" повесили. Но ты забудь о том, чтобы в сторону уйти, – теперь, мой юный друг, не время. Самое интересное начнется. У меня уже кое-какие мысли есть. Если все удастся, то получишь не полтора, а два миллиона деревянных. А пока – сиди. Здесь, в "дипломате", термос и бутерброды – нарочно для себя тащил, а тут такая непруха вышла. – И Дима покривился, снова расстроившись, и даже ударил кулаком о раскрытую ладонь.

Предводитель убежал, а Володя остался сидеть на скамейке напротив Зимнего дворца. Погода была совсем незимняя, снег лежал лишь кое-где, но было ветрено и промозгло, как в выстуженной, остывшей бане, где очень сыро и открыты окна, а ты совсем голый сидишь на лавке рядом с шайкой, наполненной остывшей водой, и пытаешься согреться тем, что трешь себя противной мокрой мочалкой из колючей, жесткой рогожи. Именно такое чувство и испытывал сейчас Володя: он словно был раздет и беззащитен – и перед этим зимним холодным ветром, и перед людьми, укравшими его покой, домашний и душевный.

Однако горячий кофе, что был в Димином термосе, и бутерброды согрели Володю, и он ждал "наставника", прорабатывая в голове возможные неожиданные ситуации. "Лишь бы Дима не сумел вглядеться в полотно, лежащее в камине, с сильным беспокойством думал мальчик. – Если догадается, что это настоящий "Иероним", то мне каюк, полный каюк. Но скорей всего не сумеет разобраться, ведь в камине темно, а времени у него всего лишь несколько секунд. А если рискнет схватить картину и унести её под одеждой? Нет, на это Дима не решится! Станет он из-за копии рисковать! Теперь вот ещё что: буду, как и прежде, говорить, что ничего о "призраках" не знаю – ни голосов не слышал, ни лиц не видел, не знаю даже, сколько их там было. Никогда их Диме не найти!"


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю