Текст книги "Путы для дракона"

Автор книги: Сергей Радин

 
Фёдор шевельнулся и выпрямился. Вложенное в его ладонь оружие он начал рассматривать без тени раздражения. Будто ничего не случилось. И остальные, несколько испуганные, успокоились: Андрюха громко вздохнул и сам недовольно скривился от собственного вздоха; Вадим встал и за руку отвёл Анюту в кресло, где они вдвоём и «затихарились», чтобы их не прогнали (девочка сообразила, что вела себя вызывающе по отношению к взрослым); а Леон увёл Мишку в ванную умыться и успокоиться – у парня тряслись руки, чего с ним давно не бывало…
Когда они вернулись, Фёдор объяснял:
 

– … Поэтому пистолет в порядке в том смысле, что все детали при нём. Начни же им пользоваться по прямому назначению, он просто разлетится вдребезги.

– Можно подумать, я собиралась из него стрелять, – надменно сказала Анюта.

– Можно! Можно! Но подумать! Подумать! – дурашливо-замогильным голосом взвыл Вадим и уже нормальным сообщил: – Фёдор Ильич, а знаете, что она мне на день рождения подарила? Роскошный альбом "Современное стрелковое оружие"! А как она стреляет! У меня будет жена, которая будет забирать все призы из тиров, а ещё у меня будет магазин, где мы эти призы продавать будем!

 
Анюта польщённо хихикала, а Фёдор смотрел теперь только на неё (Мишки словно и не существовало) и смотрел странно – внимательно и бесстрастно.
6.
Перед уходом гость будто наткнулся взглядом на зеркало из своего магазина.
 

– Ну, как, довольны приобретением? – И сразу, видимо, понял, что невольно напрашивается на комплименты товару, поскольку поспешил добавить: – Я, конечно, понимаю, что для прихожей зеркало темновато. Может, надо подобрать другое?

– Да ладно, – снисходительно сказал Андрюха. – Кому женщинам надо подкраситься, так и в квартире можно, а здесь, в прихожей, посмотреть только, всё ли с одеждой в порядке.

 
Ангелина кивнула. Она стояла у двери, приветливая, в восторге от удачного вечера, и Леон, обнимая добродушную женщину, уже не казался приниженным «подкаблучником» – счастливая семейная пара, да и только!
 

– Не хотите прикупить пару к нему?

– Подумаем, – пообещал Леон.

 
… Ночью он снова бесшумно вышел из спальни.
Шаг за шагом он вслушивался в своё странное движение – движение не целого (хотя раньше никогда не обращал внимания на способ перемещения), а отдельных групп мышц, лишь по необходимости связанных между собой, – в движении пространства.
Тени, среди которых шёл Леон, были упруги, словно слабое сопротивление воды. И в этом студенистом пространстве он вынужденно покачивался, потому что тени – или, если угодно, подводные течения – обтекали его, подталкивали, замедляли его шаг… И всё сливалось в одну волну, которую надо преодолевать.
Шальная мысль: «Почему – надо? Вернуться в спальню, взять книгу…» после следующего трудного шага вперёд – лопнула, едва в спину мягко упёрлись и подтолкнули к двери, где он тут же ухватился за ручку, на полном серьёзе ожидая, что следующей волной его снесёт назад.
Игра невидимых, но ощутимых сил его забавляла. Держась за дверную ручку, он даже попробовал уловить волновой ритм, чтобы уже осознанно покачаться в потоке, прибившем его к двери. Какие-то два-три мгновения это ему удавалось.
Он перешёл в прихожую и обнаружил, что обострилось не только чувственное восприятие. В комнате замер непроницаемый мрак… Обычно в прихожей на ночь люстру оставляли включенной. Но вчера, провожая Вадима, Мишка, видимо, по привычке свет выключил…
Леон – видел. Ему мрак не казался абсолютным. Скорее, он видел бархатные портьеры, чью полотнища, странно прозрачные, беспорядочно раскиданы в пространстве.
Притерпевшись в немного беспокойному видению Леон неуверенно сделал несколько шагов и очутился перед зеркалом.
Если и существовали какие-то сомнения, что перед ним зеркало, то вскоре они отпали: прозрачно-жёлтый, медовый свет тихо потёк по рамам, заползая во все завитушки, изгибая все прихотливые линии деревянной рамы.
Он удивлялся, что не удивлён, а терпеливо выжидает. Удивлялся, что нет раздражения: ведь знал, что должно произойти нечто, и не помнил, что именно…
А чёрное стекло вдруг выпятило человеческую фигуру. В свете-цвете-тенях вылепился высокий мужчина в джинсах и футболке, постоял вроде как нерешительно… И – вдруг рвануло! Кадры менялись менее чем за секунду. Поза и рост отражения оставались неизменными. Менялись лицо, причёска, одежда! Леон ошеломлённо старался уследить за стремительными метаморфозами – и не мог. Глаза хотели остановить хоть один кадр – тщетно. Сразу заболела голова, по вискам сильно ударило и словно начало из них что-то выкручивать. Леон сморщился от боли.
Внезапно кто-то до ужаса знакомым голосом (он падал в пропасть и кричал: «Это ты! Ты! Ты сам!») произнёс: «Идентификация закончена!»
Человек в зеркале снова оказался в джинсах и в футболке и снова смотрел безучастными полуприкрытыми глазами. А вокруг него убирали невидимые источники света, и фигура куталась в сумеречные тени, будто на неё накидывали тёмные, иллюзорно прозрачные покрывала, – человек постепенно растворялся во мраке… Исчез…
«Я знаю, что это было, – еле шевеля губами, прошептал Леон. – Знаю… Только знание это на такой глубине… За семью печатями… Но главное я помню. Я должен стоять здесь и ждать».
Ожидание и впрямь не связано с частично возвращаемой памятью. Он реально оценивал происходящее: не память возвращалась – со дна сознания (дремучих ли чащоб подсознания?) выстрелило фактами прошлого. Но не память. Ожидание заставляло стоять на месте, потому что инерция мышления утверждала: после озвученного слова «идентификация» обязательно произойдёт нечто, для чего тебя идентифицировали. И он ждал, очарованный мыслью (в его теперешнем благодушном мировосприятии), что ему помогают, как в сказке, обрести хоть какие-то страницы прошлого; что он кому-то нужен, что его ищут.
Ликующий свет разом смёл темноту, утягивающую взгляд. Зеркало стояло на месте, но выпадающее из него сияние раздвинуло рамы.
Робкая надежда Леона, что вот сейчас появится в стекле некто, кто всё объяснит и вернёт ему память, лопнула под натиском бушующих радостью красок сумасшедше-бесшабашного карнавала.
Будто из окна (или с галереи – подсказали со стороны) он смотрел чуть вниз, на роскошно и диковинно одетых людей: кто танцевал, кто бегал по залу, играя в странные игры; кто, сбившись в дружеские компании, заразительно (несмотря на отсутствие звука для Леона) хохотал в безмятежной беседе…
«Задержка внимания! Связь!» – бесстрастно сказали издалека. Леон отшатнулся: группа смеющихся людей стремительно приблизилась к нему, пока не встала с ним вровень за стеклом. Протяни руку – и коснёшься сверкающих разноцветных одежд. Он даже различил за полумасками зрачки блестящих глаз… Он уже начинал считывать с шевелящихся губ слова – знакомые по форме, но ещё непонятные по смыслу…
Они вдруг замолчали и обернулись.
Он невольно отступил.
 

– Это же магистр! – прочитал Леон по губам стоящего ближе всех.

 
Сказавший быстро снял мерцающую зелёным полумаску и оказался довольно молодым человеком, с чуть высокомерным лицом, на котором темнели проницательные глаза. Впрочем, сейчас его глаза постепенно меняли своё выражение на тревожное.
 

– Где вы, магистр? Почему столько лет не давали о себе знать? Почему вы молчите? Вы не узнаёте меня, своего ученика? Скажите же хоть что-нибудь!

 
Стоящий за его плечом человек в костюме хищной птицы внезапно шагнул вперёд. В его руке багрово-чёрным полыхал огранённый камень.
 

– Мы не успеем его вытащить… К магистру что-то тянется по нашей связи!

– Эта ведьма! – взбешённо выплюнул странные и жуткие слова темноглазый и с мольбой взглянул на Леона. – Где бы вы ни были, магистр, бегите подальше от этого места! Немедленно… Ингвард, рви связь!.. Магистр! Бегите!

 
Отсутствовавшее до сих пор стекло проявило себя рябью. Потом сверху, с левого края, зеркало почернело, будто чернила разлились по быстро впитывающей их плотной ткани. Чернила уже залили половину зеркальной поверхности, когда яростно-белый свет уничтожил их и верхнюю часть всё ещё видимого зала. Оцепеневший и оглушённый Леон видел лишь нижнюю часть фигур, как вдруг перед ним оказался темноглазый: он упал на колени, чтобы видеть Леона, и его напряжённый рот (отчаянный оскал) безмолвно кричал:
 

– Бегите, магистр! Бегите! Умоляю вас!

 
Чернила вновь хлынули с верхней рамы вниз – и на этот раз не по залу, а по стеклу. Они выплёскивались на поверхность грязными потёками и брызгами, заливая сверкающий праздник и фигуру на коленях…
… Бег по лестницам – с шестого этажа донизу – как бредовый сон: потолки, резко взметнувшиеся ввысь; раздвинутые, оттопыренные стены, каждая площадка внизу – ненасытная разинутая пасть – и всё затаилось в тяжелеюще-жёлтом… Он не замечал проникающего сухого холода бетона под ногами, пока не вцепился в замок (домофон на ночь выключали) на подъездной двери. Мельком подумалось: хорошо, нет консьержа в холле подъезда – то ли отошёл на минутку, то ли заснул где; увидел бы – начал бы спрашивать, а не спросил бы – посмотрел бы не так, оправдывайся потом…
Но за спиной он вдруг учуял – и мышцы спины судорожно вздыбили плечи – и заторопился открыть дверь: мягко и стремительно скатывается по лестницам, по тёплым следам его босых ног, нечто.
Толстую кнопку заело – медленно, медленно открывается дверь! Леон обернулся: на площадке лифта – за две короткие лестницы от него – отпечатанные на стене объявления для жильцов быстро увеличиваются, искажаясь, как под гигантской круглой лупой.
«Открывайся!» – взмолился Леон.
Дверь под руками дрогнула и внезапно легко метнулась в сторону, ударившись о стену. Он не стал оглядываться на полуосвещённый подъездный холл-аквариум, не стал останавливаться в раздумье, куда бежать дальше, – сразу свернул за подъездный выступ, скрывший его от любого выскочившего бы из подъезда, и побежал по пешеходной дорожке к торцу дома. Стараниями жильцов дорожка там сплошь засажена шиповником и черноплодной рябиной, а дальше – два сквера, поделённые проезжей частью.
Чувствуя себя преступником – знать бы, в чём виноват! – пригнувшись, он нырнул в кусты. Стриженые, с сухими кончиками, короткие ветки цепляли его футболку, царапали голые руки. Он прикрывал руками лицо, но наступил, кажется, на шип, дёрнулся от боли – по скуле резануло. Вгорячах он не сразу понял, выскочил на дорожку, пересекавшую сквер. По вспотевшему лица мазнуло прохладой, и вот тогда-то ощутилась царапина. Леон остановился. Плохо соображая, что делает, потрогал царапину, слизнул с пальцев сладковато-солёную влагу – «увидел», как чернеет верхний край зеркала…
Сзади зашевелились кусты. Может, только ветер?.. Дёрнулось сердце и раскачалось – бом-бом-бом!.. Больно… Чёрная тень под ногами вытянулась указкой к противоположному ряду кустов. Он продрался сквозь него, выскочил на дорогу, чуть обежал следующий сквер – с той стороны, где его не мог достать колпачно-безразличный белый свет фонаря.
Уже на проспекте несколько раз мимо проезжали машины: припозднившиеся легковушки, патрулирующая улицы милиция; беззвучно, но мелькая беспокойными огнями, промчалась «скорая». Всякий раз он быстро прыгал на тротуар и усмирял бег и дыхание, а потом бежал снова.
Врага он не видел: если в кустах он невольно обозначил себя шелестом листьев, то на открытой улице оказался совсем невидим. Хотя нет. У магазинчика, хозяева которого решились на светящуюся вывеску сиреневато-алого цвета, давящего на глаза, на зыбком неоновом асфальте (Леон оглянулся), вспухла бесформенная, пронизанная чёрными нитями глыба…
Через час Леон потерял всякое представление, где находится. Он бежал мимо какой-то бесконечной решётки, видел за нею высокие кусты, знал, что внутри, за кустами, огромное пустое пространство… Но знал это краем сознания, точно так же, как удивлялся где-то там, далеко в самом себе, что ещё бежит. Ноги работали на абсолютном автомате – он давно их не чувствовал (пробежки по утрам с Мишкой и его другом, – напомнили со стороны, – забыл? Пацанам спасибо!)
В голову мысль будто ударила повтором-набатом: «Пацанам спасибо! Пацанам спасибо!»
За спиной множество глаз будто выстрелили белым излучением.
«Не могу… больше…»
Он неловко сложился, упал на колени, не имея возможности даже откашлять царапающую сухость в горле. Физическая слабость на мгновение вызвала малодушную мысль об отдыхе. Теперь, когда он упал на колени, усталость вздула болью мышцы ног и подожгла их со ступней.
Многоглазое чудовище распочковалось на отдельных мотоциклистов. Они замедляли скорость машин, кругами объезжали лежащего на дороге «пьяного» и постепенно исчезали, продолжая путь во тьму.
Последние трое остановились.
 

– Братва, глянь-ка на его ножищи! Я то же вижу, что и вы?

– Кровь, – констатировал второй, тоже направляя фару на ноги лежащего. – Похоже, он не пьян.

 
Он оставил мотоцикл, брезгливо ухватился за футболку на плече лежащего, перевернул Леона.
 

– Я не пьяный. Мне бежать дальше надо… – прошептал Леон.

– Ничего не слышу! Братва, помоги мне забросить его на машину, довезём до сбора, там сообразим… Может, с бабой был, да муж поймал. Пойлом от него не воняет…

 
Двое усадили Леона за спиной третьего, велели держаться за куртку, и поотставшая троица помчалась догонять своих. Двое мотоциклистов ехали позади, и Леон благодарно оценил их предусмотрительность: ребята приглядывали за ним, чтобы не свалился.
7.
Тихую августовскую ночь мотопробег преобразил в агрессивный низкий аккорд из звуков, бегущих по неопределённой тьме белыми полосами и пятнами. Леон обмяк за спиной неожиданного самаритянина. Теперь, когда действовали руки, до сих пор отдыхавшие, а тело (на жжение подошв он старался не обращать внимания) погрузилось в тяжёлое оцепенение, он впервые задумался над неясным впечатлением, которое маячило пока едва уловимыми контурами.
Звонок из прошлого? Нет, если это и память, то явно не память о событиях… Совсем недавно он нечаянно подслушал разговор Мишки и Вадима. Да что подслушал – сидел в гостиной, где друзья болтали, и читал газеты. Ребята его не стеснялись, знали, что в беседу не влезет, пока не попросят. С некоторым раздражением Вадим жаловался: «То ли у меня одного такое бывает, то ли у всех? Мишк, вот представь: беру бумагу, карандаш и чувствую – сейчас такое нарисую! Да хоть свой портрет. Понимаешь, настолько чувствую, что даже вижу этот карандашный рисунок, все движения карандаша вижу. А как начну рисовать – сплошное уродство! Ну, почему?!» Мишка глубокомысленно предположил: «Может, в прошлой жизни ты был художником? Взгляд и понимание остались, а рука нетренированная…» Вадим тогда с тоской протянул: «Лучше бы вообще ничего не осталось… Жутко неприятное чувство потом…» Леон посочувствовал парню и забыл бы о разговоре, если бы не каждодневные записи в дневнике. Всё, что в дневнике, – и в голове. И вот беседа молодых людей вспомнилась во всех подробностях
Потому что у него, у Леона, тоже появилось это предугадываемое впечатление прекрасной возможности.
Например, если сейчас же он попросит мотоциклиста остановиться, если дождётся своего странного преследователя, то нескольких жестов хватит, чтобы взорвать это нечто в клочья. Или определённого взгляда. Или нескольких слов.
Есть же заклинания, заговаривающие зубную боль… А направленное на преследователя? Это заклинание должно быть похоже на кошмарную абракадабру с обилием согласных – рычащих и хриплых…
Его губы вдруг выстрелили беззвучный, но выразительный мимический набор движений. Леон удивлённо улыбнулся обветренным ртом: повтори он вслух то, что изобразили его губы, получилось бы, как будто волк пытается прорычать человеческие слова…
Высокая белая вспышка за спинами – мотоциклисты круто развернули свои машины. Перепуганный Леон ухватился за куртку своего хозяина, чтобы не выпасть.
Голубое пламя с белыми выплесками словно заключили в высоченный прозрачный столб. И что бы там ни горело, оно сгорало снизу вверх, пока не лопнуло маленьким белым облачком среди крупных звёзд.
 

– Фейерверк? – предположил один мотоциклист.

– НЛО?

– За две улицы отсюда… В торговом центре или на стадионе?

– Было и было. Поехали. Наши уже собрались.

 
И они снова рванули вперёд.
До происшествия Леон ощущал своё лицо прохладным от встречного воздушного потока. Осмелившись оторвать напряжённую ладонь от куртки парня, он почувствовал под пальцами горячий пот, которого не мог подсушить и жёсткий ветер.
А ведь он успел увидеть (сумасшедший! Спиной, что ли?), как волчий рык с его губ свистнул в непроглядную тьму назад. Что это значит? «Это значит – у тебя галлюцинации», – заставил он двигаться точно раздутый, потерявший чувствительность рот.
Его невольные хозяева не стали въезжать в середину мотостаи, остановились у последних групп. Мотоциклист, за чьей спиной сидел Леон, соскочил со своего «коня» первым.
 

– Не вставай! Народ! Кому шмоток не жалко? Человеку ноги перевязать!

 
Их окружили. Кто-то пожертвовал майку, кто-то предложил нож, нашлась даже старинная солдатская фляжка с водкой. Леону дали глотнуть, глядя, как он дрожит от озноба в душноватой – предгрозовой? – ночи. Остальное потратили как антисептик на его разодранные ступни, которые «самаритянин», оказавшийся студентом медучилища, профессионально перевязал нарезанными из майки лоскутами.
Прослышав о бедолаге, босоногим пробежавшим столько, что стёр ноги до крови, многие любопытствовали:
 

– Кореш, а ты правда в «третий лишний» сыграл?

– Верняк! До ботинок ли было? Небось, с балкона сиганул!

 
Леон неловко улыбался. Ответа от него не ждали. Просто обсуждали анекдотически тривиальную историю и вопросами на свой лад сочувствовали ему.
«Самаритянин» разогнулся от ног Леона.
 

– Мы здесь с час пробудем, пока все не соберутся. Хочешь – домой довезу.

 
Леон дёрнул плечами назад – холодный пот заструился по позвоночнику… Кажется, думать он сейчас не в состоянии. Домой. Куда это – домой? Он с трудом сосредоточился на предложении, и его бесшабашная память сверкнула вдруг кадром вчерашних городских новостей – бомжи под мостом.
 

– Кинотеатр «Юность», – наконец сказал он. – Я буду очень благодарен, если ты довезёшь до этой остановки.

– Недалеко. Поехали.

 
И снова дорога с редкими машинами навстречу, снова ищущий луч по серому асфальту.
Леон осторожно планировал будущее. От остановки к городскому мосту – только перекрёсток перейти да спуститься к набережной. Ну, хорошо. Переночует он под мостом. А дальше как жить? Возвращаться к семье? Предупреждения карнавальных масок подтверждено явлением странной твари. Кстати, а живая ли она? Может, искусственная? И с чего он решил, что преследователь уничтожен? А вдруг ищет его, Леона, оборванный след?.. Он вспомнил скучающие глаза жены, жизнерадостные – Андрюхи, вопросительные – Мишки. Затмевая предыдущие образы, внимательно взглянули на него синие глаза дочери…
 

– … Кинотеатр. Куда дальше?

 
Леон вздрогнул. Мотоцикл стоял. «Самаритянин», обернувшись, ждал ответа.
 

– Дальше я сам. Спасибо тебе.

 
Мотоциклист помог перекинуть затёкшую ногу и некоторое время стоял рядом, желая убедиться, что Леон может двигаться самостоятельно. Мягкие тряпки на ногах снимали ощущение жёсткого вторжения дороги в разорванную кожу. Леон медленно и осторожно зашагал от остановки… Рыкнул мотоцикл за спиной. «Самаритянин» приподнял щиток на шлеме и почти безразлично спросил:
 

– Слышь, мужик… Ты и тот взрыв… Ты не от него бежал?

– К-какой… взрыв? – сумел выговорить Леон.

– Ладно, не переживай! Всё хоккей будет!

 
«Самаритянин» умчался.
Леон смотрел ему вслед и чувствовал себя стеклянным стаканом, по которому ни с того ни с его врезали молотком…
Мелькающая точка скоро влилась во мрак, и Леон машинально принялся за выполнение первого этапа своего плана. Он неуклюже проковылял через перекрёсток, вновь облившись холодным потом: очень уж открытое пространство. Не удержался – жалобно заскулил, когда всей тяжестью навалился на ногу, не увидев в темноте, что одна ступень лестницы отстоит от предыдущей слишком низко.
Перил нет. Он спускался в густую тьму – внизу сам мост отбрасывал тень. Вскоре он потерял из виду очертания лестницы и остановился перевести дыхание. Это он так думал – перевести дыхание, хотя на самом деле очень боялся. Поэтому и вынудил себя думать, кто сможет ему помочь. «Фёдор! Он мой коллега… Он должен знать об опасности, грозящей мне. Но… Военная разведка и что-то ирреальное?..»
Мысли внезапно перебил надменный голос: «Фёдор? Помочь? Да он только подозревает, кто ты и чем занимался! Именно Фёдор и подставил тебя своим зеркалом. Да только поспешил… Людей насмешил… Ох, как смешно-то, особенно тебе…»
Что-то очень знакомое почудилось Леону в голосе. Он машинально поднял глаза кверху. Вовсе не звёздное небо хотел разглядеть. Привычка такая: надо что-то вспомнить – глаза к небесам. Но сейчас небо легко и снисходительно к столь малой живности, как человек, поймало его взгляд на рассыпанные по собственной бездне блестящие приманки. И Леон подчинился, замер в собственной чёрной пропасти речного спуска к беспамятству. И чем дольше смотрел на звёзды, тем отчётливее понимал, что они утешают… «Может, в прошлом я был звездочётом?» – с невольной иронией подумал он, нащупывая следующую ступеньку, – после созерцания блистающего неба глаза слепли в чёрной гуще.
Под мостом он разглядел тусклый свет – так, пятно, чуть светлее окружающей тьмы. Чутьём бывшего бомжа он угадал картонные коробки с широкой клейкой лентой и следующий шаг сделал, понимая, что шагает в беспамятство.
Дневники остались у Андрюхи. Двенадцать лет жизни в роли мужа, отца и даже брата навсегда тонули в новом небытии. «Что ж так уныло? – попробовал он усмехнуться. – Ты же всё равно забудешь эту жизнь. А чего не помнишь – и жалеть нечего». Но попытка философского раздумья не смирила пока с будущим: сейчас-то он знал, что теряет. И, снова обрывая думы о прошлом, Леон сосредоточился на настоящем.
Бледное пятно оказалось свечой, защищённой со всех сторон коробками. Женщина, в обтягивающей голову вязаной шапке, следила, как Леон устраивает себе ложе, как осторожно садится на него… Он уже успокоенно вытянулся, когда она одобрительно кивнула его истинно бомжацкому мастерству устраиваться на ночлег с максимальной экономией и комфортом. И ещё она подумала, что в их компании новый бомж будет полезен, умея так бесшумно двигаться, несмотря на то что с ногами у него, кажется, не всё в порядке.
… Квартира Андрюхи около четырёх утра представляла собой штаб активно действующей армии. Недавно отбыла «скорая», уколами убедившая уснуть истерически рыдавшую Ангелину. Сейчас рядом с её кроватью сидела бледная и решительная Лиза, и даже среди всей суматохи Андрюха оценил её готовность прийти на помощь. Мишка матери ничем помочь не мог: он хвостом приклеился к Андрюхе и ходил за ним несчастным брошенным щенком. Адреса Фёдора Андрюха не знал, домашних телефонов его не имел. В милицию звонить наотрез отказался и теперь ждал приезда старинного знакомого, Дениса Михеича, другана ещё с челноцких времён.
Мишка в очередной раз ткнулся ему в спину, не заметив, что дядя резко встал на месте. Угрюмый Андрюха мельком глянул на часы и взялся за телефон.
 

– Тимофеич?.. Да, я. Прости, разбудил. Не мог бы ты Вадима разбудить да к нам прислать? ЧП тут у нас, пусть посидит с Мишкой, парень совсем испереживался… Потом расскажу.

– Андрей, в дверь звонят! – окликнула его Лиза.

 
Друган поднялся не один. Когда мужчины обменялись рукопожатиями, Денис представил невысокого крепкого человека со взглядом словно непрерывно фотографирующих глаз:
 

– Валентина, моего старшего брата, ты знаешь. Помнишь, раза четыре на его даче гуляли? Он владелец охранного агентства. На законной основе. Лицензия имеется.

– Что у вас с зеркалом у входной двери, Андрей Семёнович? Само вывалилось из рамы или стукнули по нему?

– Ничего не знаем. Если и было что – грохот слышала только Ангелина. А она сейчас не то что ответить – слова выговорить не может.

– Ну, а вы что предполагаете? Ушёл сам? Похищение? Неудавшийся грабёж?

– Предполагать… Предполагать – на что-то опираться надо. А так – ничего не было. С Ангелиной не ссорился, спокойно спать пошёл. Да и вообще он спокойный все эти годы, как его знаю. Вон Лиза его несколько дней знает и то же говорит.

– Да, Леонид – спокойный, даже тихий и милый человек, – подтвердила его подруга. – С детьми ласков…

– Мишка, иди, открой дверь, – перебил её Андрюха.

 
Мишка послушно пошёл на звонок в прихожую. Он сам чувствовал, что превратился в марионетку: верёвочки-приказы дёргали его, заставляя действовать, а он и рад. Проснувшись от крика матери и узнав о причине крика, он явственно ощутил, как сломалось внутри него нечто жёсткое. Отчим всегда был для него опорой. Эту опору парень узнал ещё до случая с собаками, а детская травма лишь подтвердила его детские впечатления. Да – тихий, да – ласковый. Но – железные ладони, вырвавшие Мишку из рычащего ужаса. Но – до сих пор незабываемая лёгкая улыбка, с какой отчим – отец! – вывернул руки пьяному балбесу, вымогавшему деньги с перепуганных Мишки и Вадима (балбес матерился, пока не встретился глазами с отчимом, но Мишка предпочитал верить в сильные руки).
За спиной, уже из прихожей, Мишка услышал:
 

– Фото есть?

– Есть, – ответил дядя Андрей, и парень без удивления подумал: почему дядя до сих пор не говорит о самом главном в этом страшном исчезновении отца?

 
Он пощёлкал всеми тремя замками. Дверь открылась. На площадке стояли встревоженные Егор Тимофеевич и Вадим. Причины их тревоги и растерянности – два широкоплечих парня в строгих костюмах – неподвижно высились за их спинами.
… Валентин со своими служащими не церемонился («Деньги они получают неплохие!»), поднимал с постели без колебаний. Машины буквально каждую минуту подъезжали к подъезду дома, парни забирали отсканированные снимки и уезжали на поиски пропавшего человека.
Именно Мишка обнаружил, что отчим ушёл из дома босой – вся обувь на месте. Валентин и здесь оказался на высоте: в штате его конторы были люди с собаками. Двое приехали сразу, и до восхода солнца собаки с проводниками привели поисковую группу к заводскому стадиону. Здесь след обрывался. Валентин предположил несколько вариантов: Леонида подвезли, куда он просил; забрал милицейский патруль; забрали, как беспамятного, «рабом на плантацию». Услышав последнее, Андрюха невольно поинтересовался:
 

– Это как?

– Грубо – посадят на цепь и будешь работать до седьмого пота за одну только жратву. Я предпочитаю первый вариант.

 
В духе первого варианта Валентин разослал своих людей по местам бомжацкого пристанища. Солнце начало таранить плотный слой утренних облаков, когда Валентину позвонили на мобильный.
 

– Нашли. Но у нас проблемы. Андрей Семёныч нужен.

– Где вы?

– Мост рядом с кинотеатром "Юность".

 
Андрюха торопливо поднялся, прихватил с собой на всякий случай Егора Тимофеевича. Валентин с остатками сыскной армии повёл всю автокавалькаду. По дороге Андрюха как понимал, так и объяснял ситуацию отцу Вадима:
 

– Бомжевал Леонид, когда я его встретил. Лет десять с лишним назад… Не, уже, наверное, двенадцать. Манерами, чёрт бы его драл, он взял меня тогда. Я ведь тогда дубина дубиной был. И сейчас такой, только до Леонида ещё хуже был… Говорю – настоящий бомж. Я его в ресторан повёз – для потехи. Да только потехи не вышло. Ты ж, Тимофеич, видел, как он за столом… Ангелина столько ножей-ложек на стол не кладёт. А Леонид со всей посудой одной левой управился. Я и притащил его домой. Я ведь думать не думал, что его снова бомжевать потянет. Думал, человеком стал… Я тебе говорю всё, Тимофеич, как другу, чтоб, если что, помог нам всем. Если Леонид за старое взялся, мне одному его не уговорить. Поэтому и говорю, чтоб ты знал, как и чего было.

– Леонид – бомж? – ошеломлённо качал головой Егор Тимофеевич.

– И ещё… Когда я встретил его, памяти у него не было. Помнил он только то, что бомжом был. С первых дней заставил я его дневники вести. Поэтому всю жизнь у нас в семье он помнит. А в первый же день знакомства сказал, мол, всё больше и больше забывает, и, может, настанет день, когда с утра про вчерашний день вспомнить не сможет. Вот, боюсь, не это ли с ним случилось. Потому на тебя, Тимофеич, надеюсь. Он сыну твоему помог – ты нам помоги. Язык-то у тебя лучше работает. Поговорите по-свойски, если что.

 
За разговором доехали до моста. Увидели ряд машин, приткнувшихся к бордюру. По бетонно-асфальтовой лестнице спустились до насыпи под сваями. Здесь уже стояли несколько человек из команды Валентина. Один из них пошёл навстречу хозяину.
 

– Мы хотели, чтобы вы своими глазами на это посмотрели.

 
Зрелище впечатляло. Вокруг коробок, в которых бродяги, видимо, ночевали, стояли сами бомжи. Кто держал в руках палку, кто – камень. На лице каждого застыло странное выражение истовой, почти фанатичной решимости.
8.
Что-то происходило. Что-то – выворачивающее-непонятное. Такое, в чём не хотелось принимать участие. Уж лучше распластаться на песочно-галечной почве, раствориться в ней, стать её частью («Дай вкусить…»)…
Он давно уже сдвинул с земли растерзанный картон. Сначала он неловкими пальцами, озлобившись на грубую помеху, стягивающую плечи и грудь (бронетанковая обшивка одежды не пропускала воздух, и он задыхался), сдирал с себя футболку. Она отлетела в сторону и повисла на крае коробки, за которой кто-то спал. Видимо, футболка плохо зацепилась и начала медленно, с сухим шорохом сползать. Он закричал отчаянным, безмолвным криком, изуродовав рот и оскалившись на чудовище, которое могло снова стиснуть его в своих удушающих объятиях. Он сидел на коленях, но рухнул, быстро прижался грудью к прохладной влажной земле. В паузе, когда мыслить было невозможно («… уничтоженья!..»), когда он забыл о кровожадном звере-тряпке, притворявшемся футболкой, его ухо, прижатое – вжатое в землю, промялось подземной волной, и шепчущий лепет воды зазвучал отчётливо изнутри, будто он не пластался по земле, а сидел на самом берегу…
Потом пришёл черёд джинсов. Они смиряли его движение, сдавливали порывы тела, а кожа (он явственно чувствовал) покрывалась волдырями и тёмными пятнами ожогов там, где плотно соприкасалась с грубой, жёсткой – рогожей… Он выполз из них, отбросил картон: его гладкая поверхность казалась настолько чужеродна, что внушала ужас.
Рождение змеи…
Похоже, он впервые уснул. А может, это не сон. Он выползал сам из себя. Старая, шершавая кожа лопалась – новая, нежная, в болезненных отметинах, только на земле находила дыхание для своих пор.
Сквозь муку рождения (неправда: вы-рождения, он вырождался из себя) обновляемым телом он впитывал в себя движение над собой: живые вставали над ним, их обеспокоенные глаза шарили-показывали друг другу, их было много, и он телом – не разумом – взмолился к ним: защитите, вы видите – рождённый беспомощен, а вы старые, в старом, неподвижном мире, вы знаете, как распорядиться этим миром, чтобы он не тронул того, кто в начале пути… И старые живые зашевелились, вняв ему. Из своего далекА – из родовой боли, полосующей реальность, – он принимал направленность их взглядов – от растерянности до боевой успокоенности. Ощущение ползающих по коже взглядов исчезло, и он, превозмогая рвущую, обжигающую боль, успел создать эмоцию благодарности. Его услышали: вернулся ответ, и он сам успокоился. Они были готовы умереть за него.
 

-