Текст книги "Путы для дракона"

Автор книги: Сергей Радин

– Эта – последняя. Таких больше нет, – заявил Юлий. – Пользуйтесь случаем – общайтесь. Аня хочет пикника – поможете ей?.. Да, вот ещё что. Любые перевоплощения, пожалуйста, только не на глазах у девочки. Ты и так здорово напугал её на балу.

– Она… видела? Юлий… – Мигель заколебался, прикусил губу. Синие глаза вспыхнули холодным блеском. – Тебе я могу довериться. У меня проблемы с перевоплощением. Ты единственный из нас учился в университете. Покажи, как там это делается… Понимаешь, я не всегда сразу могу стать снова человеком…

– … потому что тебе нравится быть зверем.

– Только не надо читать мне мораль! Я прошу о помощи, а ты пользуешься случаем и…

– Мигель, ты не понял. Я не читаю тебе мораль, я уже объясняю, почему у тебя перевоплощение проходит туго – именно с точки зрения человека, прошедшего курс в университете. Первое, чему там учат, – это полное понимание обоих состояний – человеческого и звериного. Какому состоянию отдаёшь предпочтение, то воплощение и будет господствующим. Тебе нравится быть зверем – и я тебя понимаю: полная свобода и чувство вседозволенности вскружат голову кому угодно. Но это – твой барьер, который и затягивает обратный процесс перевоплощения.

– Так просто?

– В объяснении – да. Видел бы ты меня в университете, когда месяца два наши академики пытались вывести меня из личины волка.

– Так ты тоже?!

– А ты думал – единственный-неповторимый прошёл через такое?

 
Мигель провёл ладонью по коротким чёрным волосам, в задумчивости взлохматив их и превратившись в растерянного мальчишку.
 

– А сейчас как у тебя?

– У меня дом, поместье. Когда на тебе ответственность за людей, которые зависят от тебя, перевоплощение занимает секунды и проходит совершенно безболезненно. Будь я постарше, я бы посоветовал тебе создать семью. Но поскольку разница между нами небольшая, то предлагаю: когда у тебя будет свободное время, посмотри мои старые лекции. Я, конечно, не думал, что они пригодятся, так, на память оставил… Марку, вон, пригодились…

– Марк? А что с ним?

– То же самое. Он не рассказывал тебе, как приплёлся ко мне в позапрошлом году, голодный и раненый – охотники подстрелили? Его любимое воплощение – тигр. А передо мной предстал такой монстр, что в первую минуту я решил: у меня галлюцинации. С тех пор, насколько я знаю, он и не пробовал заниматься перевоплощениями. Кстати, поговорите об этом. Плохо, что вы мало видитесь и не обсуждаете всё, что с вами происходит. Вы всё-таки братья. И речь не столько об опыте, сколько о вашем одиночестве. Не так ли, братишка?

 
Юлий шагнул к Мигелю и чуть приобнял его за плечи. Мигель насупился, но старший брат шутливо боднул его в лоб и тихо засмеялся.
 

– Не куксись. Никто не виноват, что судьбы складываются так или иначе.

– В нашем случае виноватый есть, – буркнул Мигель и вздохнул: – Я не хотел тебе говорить, но… В общем, до прихода к тебе я останавливался в охотничьем домике. Я был немного не в себе, а в такие моменты у меня начинается непроизвольное перевоплощение… Боюсь, комната испорчена безнадёжно.

– Забудь, – легко сказал Юлий. – Иди к ребятам и насладись компанией и летним солнышком. Надеюсь, у нас ещё будет время посидеть, поболтать. Ну, иди!

 
На мгновение Мигель сам прижался к плечу Юлия – и побежал к озеру.
Даже здесь слышались разносимые по воде радостные вопли и смех, и Юлий рассеянно подумал, успела ли Анют снять блокаду с Мишки. С этой торопыги станется сразу воплотить задуманное.
Но мысли возвращались всё же к братьям. Его волновали оба. Он их и жалел, и злился на них. «Я был немного не в себе…» Размышляя над этой фразой, Юлий решил: «Скорее всего, припадок ярости. Контролировать себя не мог, а что может быть полнее бешенства зверя?.. Парню двадцать с лишним лет, а психика у него, как у…» Как у кого – Юлий придумать не мог и пошёл в дом.
Но едва он поднялся по лестнице, между домом и озером потемнело, а ветер рванул так, что Юлий с трудом устоял на ногах.
6.
Он вёл их пространственно-временным тропами, интуитивно угадывая нужную в хаотических петлях множества, подчас неразличимо переплетённых между собой.
Как парни ни торопились – Господи, как же близок казался выход из странного многолетнего заключения! – он всё же заставил их выспаться перед дорогой.
Они многое успели. Например, разругаться с Брисом.
 

– Ты знал! Ты всё время намекал на личные причины!

– Знать и предполагать – разные вещи!

– Ты даже знал о сыновьях Леона!

– Единственное, что я о них знал, – это то, что их трое. Имён я не знал, в лицо никогда не видел! Леон всегда неохотно говорил о своей семье! Да вы и сами это знаете…

 
Успели и помириться.
Успели понять, хотя поначалу не поверили, что личность прежнего Леона так и не вернулась полностью. Командир точно застрял на границе двух сознаний, двух характеров. Что, в общем-то, тоже было спорно, но Леон промолчал.
И опять высказывались догадки о природе амнезии.
Споры помогали коротать дорогу. Команда шла за Леоном, и чем дальше, тем больше разговор переходил на другое. Это другое вскоре отчётливо выразил Володька.
 

– Ну, ладно, мы-то понятно. Вернёмся к своим семьям, к своей работе. А Леон? Что будет с ним? Леон, ты об этом думаешь?

 
Леон обернулся к ним с улыбкой.
 

– Думаю-думаю, – сказал он. – Не беспокойся. Куда спешить – там видно будет.

– Нелогично как-то. Не знаю, кто мне больше нравится, – вздохнул Игнатий, – прежний ли Леон, который бы просто гавкнул на Володьку, чтоб тот заткнулся и не лез не в своё дело; сегодняшний, который, на мой взгляд, настроен излишне благодушно, если не сказать – легкомысленно.

– Что будет – что будет… Уйдёт в свободный полёт – вот и будет вам ваш прежний Леон, – за спинами всех достаточно раздражённо сказал Роман. – И не надо будет за него беспокоиться. Тот, прежний Леон, своей жизнью умел распорядиться.

– Ты думаешь, в таком состоянии он сумеет стать… – Игнатий с сомнением взглянул на Леона.

– Хватит. Когда всё будет в порядке, я сам определю, что мне делать.

 
Мягкий ответ Леона стал шлагбаумом, закрывшим путь веренице вопросов и предположений. Роман, конечно, проворчал что-то вполголоса – что-то о том, что драконы помнят свои минимум три прошлые жизни, а значит, воспоминания Леону хотя бы об одной точно обеспечены. Леон услышал его ворчание стороной, как стороной расслышал мечтательные предположения парней о встрече с семьями.
Сознание уплывало в некое место впереди и чуть сбоку – неряшливой кучей тяжёлого снега, на которую мрачный дворник продолжает шмякать широкой лопатой мягкие белые пласты.
В Андрюхиной квартире, на стене в прихожей, висели большие прямоугольные часы со стрелкой. Их полагалось заводить раз в десять дней, но только полагалось, потому что о заводе частенько забывали и так же частенько становились перед фактом замолкшего механизма. А потом Леон начал различать: за день до остановки часы шли медленнее. Каким образом медленнее, если исправно показывали точное время, – непонятно, но Леон слышал, как они замедляют ход. Маятник даже зрительно начинал раскачиваться не привычно деловито, а торжественно неотвратимо… Даже Анюта не уловила разницы – услышал, увидел Мишка. Послушал, посмотрел несколько раз, а потом всё пытался поймать момент перехода от будничного часового ритма к замирающему перед остановкой…
Тиканье часов – помнится, Леон читал, – люди слышат в минуты опасности или перед смертью, когда интуитивно угадывают свой последний час.
С ним происходило что-то другое. Опасности, как таковой, нет. Явной – во всяком случае. Нет и впечатления, что пришла пора умирать.
Кончался какой-то завод. Казалось, что Леон – какое-то предприятие, внутри которого заканчивал работу определённый цех. Все остальные работали и будут работать, а этот закрывался, потому что его продукция никому не нужна. Или потому, что он до мельчайшей возможности выполнил возложенные на него обязанности.
До того мгновения, как Леон шагнул в комнату своего сына, он ни о каких часах не думал. Это шаг в кроваво-гнилостную вонь сбросил не только основные щиты амнезии, но и сделал слышимым замирающий часовой ход.
… На парней он не злился. Каждый из них знал о нём кое-что – так, надёрганное из разных источников. Брис, конечно, знал больше всех, но и он цельную картину происходящего только додумал.
… А ещё впервые с появления в Ловушке он чувствовал себя старым и усталым. Нет, в Ловушке он тоже, конечно, уставал. Но та усталость сродни утомлению после насыщенного событиями дня. Или после часовых тренировок в спортивном зале. А эта усталость была какой-то безнадёжной.
… А перед глазами плыли тени чужих воспоминаний. Чужих – это он точно знал. Он не чувствовал их своими. Не узнавал их. Только знал, что они принадлежат ему – прошлому Леону. Он будто смотрел видеоплёнку с записями его жизни. Разум говорил – это ты. Сердце – недоумённо молчало.
Его немного подташнивало, оттого что кто-то старательно впихивал в его память двенадцатилетней давности события десятка лет. Он чувствовал себя студентом, который в ночь перед экзаменом пытается усвоить сотню билетов. Память откровенно зашкаливало.
Чтобы окончательно не свихнуться, он попытался сосредоточить мысли на той цели, которая и привела его сюда из былого, уютного мирка. Переходным мостиком стал праздный сейчас вопрос: «А что было бы, не исчезни Анюта и останься я под мостом, среди бомжей?» Вопрос остался без ответа, лишь перед глазами нарисовалась сияющая улыбкой девчоночья мордашка. От счастья, столь привычного недавно и ни разу не испытанного в новом окружении, он ощутил, как тепло сжались мышцы живота. Анюта, дочурка моя…
«Не отвлекайся!» – яростно рявкнули так близко, что Леон дёрнулся посмотреть, не Игнатий ли за его спиной рычит по обыкновению. Но представление об Игнатии не вязалось с характеристиками голоса. Игнатий никогда не был так несдержанно властным и напористым.
Он было успокоился – голос, возможно, из прошлого? – и зашагал дальше, выбирая нужную тропку в странной просеке сумрачной чащобы, сомкнувшейся над их головами низким тёмным пологом.
Время от времени деревья по обе стороны просеки смутно искажались, словно загороженные мутным кривым зеркалом. Тогда Леон замечал что парни, чьё оружие с самого начала перехода было в боевой готовности («Тут твари обитают разные, – объяснил Володька, – и не всегда гостеприимные»), поднимали это самое оружие, хотя, на критический взгляд стороннего наблюдателя, продолжали вести себя излишне беспечно.
Леон так и не привык к их безоглядной уверенности, что они могут справиться с любой угрозой. Сам он при виде бесплотных теней, скользящих среди деревьев, напрягался и стискивал пулемёт. И вскользь думал: приведись стрелять – он и оружие-то нормально держать не может. Металл буквально плавал в мокрых от пота ладонях. Нервы. Как у психованной дамочки. Может, узнай он причину своей тревоги, было бы легче. Но причин психовать – море. Выбирай любую, не ошибёшься…
«Хватит ныть, зануда! – снова рявкнул тот же нетерпеливый голос. – Главная твоя проблема та, которую ты не можешь вспомнить. Мелочь, из-за которой ты потеешь, не должна тебя волновать. Думай. Единственная твоя зацепка – часы, завод которых постепенно заканчивается. Вспомнишь эту проблему – решишь вопрос жизни и смерти! Это важно для нас обоих! Это важно для нашего будущего!»
Леон хотел возразить, что будущее у них в любом случае различно (он уже понял, с кем общается), но только спросил: «Если это так важно, почему бы тебе самому не помочь мне вспомнить? Ты же всё время пичкаешь меня картинками из прошлого. Скажи прямо: что ты натворил и что мне надо исправить?» Задавая последний вопрос, Леон нисколько не сомневался в его формулировке. С чем бы ни связано тиканье, оно результат какого-то действа Леона в прошлом.
«Ограничения… Чёртовы ограничения, – с горечью сказал голос. – Предохранитель поставлен такой жёсткой системой, что блокирует любую мою попытку объяснить тебе всё. Когда я ставил ограничения, всё казалось целесообразным и логичным. Я просчитал свою жизнь до последнего движения и оказался в дураках, не учтя единственный фактор, из-за которого всё пошло наперекосяк. Вся надежда на тебя. Если в амнезии всё-таки произошёл сбой… Если всё-таки произошёл сбой…»
«Сам напортачил, а мне расхлёбывай», – вздохнул Леон. Он смолчал, не возразил, что ему не хочется вспоминать что-то, в конечном итоге ведущее к исчезновению его собственной личности – эгоистично со стороны т о г о Леона не подумать об этом. Но всё-таки хозяин тела – именно т о т Леон. И первый Леон, кажется, услышал тайную мысль – и затаился. Тоже проявляет деликатность?
Против их взаимных реверансов появился довод. Гулко и звеняще девчоночий голосишко возмутился: «Папа» А как же я? Как же мама, Мишка, дядя Андрей? Ты нас совсем решил бросить? Я не смогу называть папой дяденьку с твоим лицом!"
«Кто это?!» – снова рявкнул властный голос.
Леон хотел было сказать: «Моя дочь», но вдруг понял, как это абсурдно звучит, лихорадочно принялся перебирать варианты ответа, через секунды хохотал, наткнувшись на фразу, в физиологическом смысле абсолютно достоверную, но в смысловом выражении звучащую дико и даже жутко: «Это н а ш а с тобой дочь!»
Повезло! – решил он, когда какое-то услужливое дерево поддержало его, предоставив свой согбенный ствол, дабы он мог вцепиться в него левой рукой и высмеяться над своим нелепым ответом. Одновременно, подобно скользящим в древесной куще тварям, промелькнуло понимание, что есть возможность легко и просто сойти с ума, приспосабливаясь к короткой сожизни в одном теле с другой личностью.
Понимание это оставило полусмытую грязь на поверхности его мировосприятия и не было даже полностью осознано Леоном. Отвлекла сразу насущная проблема: как объяснить внезапный смех ребятам?.. А они (он заметил сквозь невольные слёзы) даже сейчас обступили его в режиме безопасности (кто это заметил, он или их Леон?): двое лицом к нему – оружие стволами в сторону, остальные спиной – основное внимание внешним пределам круга, в центре которого находился беззащитный сейчас Леон.
Отсмеявшись и чувствуя себя в странном магнитном пространстве, где его вестибулярный аппарат начисто отказался работать, где сам он плыл вместе со своими плывущими от перегрузки мозгами и где сознание глубоко сидящей в нём личности пыталось прорваться на поверхность (а может, начхать на всё это дерьмо и позволить вообще всему миру плыть туда, куда он, мир, хочет?), Леон, чуть шмыгая носом и по-мальчишески вытирая под ним (Рашид и Брис онемели, глядя на кровавые полоски на ладони Леона), сказал:
 

– Ваш Леон говорит со мной. Не спрашивайте – как. Всё равно не знаю. Он спросил меня, кто такая Анюта. Я ответил – наша дочь.

 
Игнатий хмыкнул, не оборачиваясь.
 

– Раздвоение личности?

– Я пока доминирую. Разочаровал? Вы ведь, наверное, предпочитаете иметь дело с вашим Леоном? Мне очень жаль, но…

– Если бы мы знали, с кем предпочитаем иметь дело, – тихо сказал Роман.

 
Леон не расслышал последней реплики: он наконец увидел кровь на ладони и теперь удивлённо рассматривал её, предполагая царапину и продолжая машинально шмыгать носом.
 

– Док Никита! – позвал Брис. – Кажется, у Леона давление не в порядке.

 
«У меня артериальное давление повышенное?» – поинтересовался Леон, пока док Никита осторожно запрокидывал ему голову назад.
«У меня оно в норме, – холодно ответил ему знакомый голос – неожиданно близко и отчётливо. – Просто я делаю уже то, чем ты только что хвастался перед парнями, – доминирую».
7.
Вылезать из самого себя – тяжко. Он следил за собой со стороны – возможно, глазами мямли, в конце концов отодвинутого в угол сознания, – не фиг мешать! Скользкими от крови руками он упирался в чёрт знает что, но упирался, подтягиваясь и выбираясь на самый верх. Внутренний верх – это там, где псевдо-Леон, появившийся по каким-то неведомым причинам – и временно занявший его тело, жался теперь, явно труся, в своём уголке. «Сиди на месте и вспоминай! Мне недосуг, да и не знаю я про часовой завод. Ты должен знать. Вот и думай».
Док Никита вздохнул, как прошелестел. Короткого вздоха было достаточно, чтобы обернулись все.
Только что Леон утирал слёзы, выступившие от смеха, – сейчас он оттирал полой рубахи струйки крови, которые размазывал по скулам, быстро хлопая ресницами – в глаз соринка попала? Кровь из носа тоже продолжала сочиться. Леон словно лопнул – первое впечатление парней. И, будто подтверждая, Леон хрюкнул и отхаркнул в сторону кроваво-чёрный сгусток.
 

– Ну, чего уставились? – с придыханием (не хватало воздуха?) спросил он.

 
После вдумчивого молчания Володька кашлянул и нерешительно сказал:
 

– Э-э… С возвращением тебя, Леон.

– Угу… – подтвердил Игнатий и немного растерянно осведомился: – Ты настоящий?.. Уйми кровь-то… Совсем истечёшь.

– А то сам не знаю? – взорвался Леон. – Дайте время освоиться. Чёрт!.. Вик, больно же!

 
Несмотря на неслабый шок, парни рассмеялись: сокол вцепился в ухо Леона, упёрся лапами по обе его стороны и так разъярённо тащил, будто вознамерился с корнем выдрать его.
Брис успокоительно посвистел и снял Вика. Птица – правда, то ли нечаянно, то ли специально – перед тем как расслабить когти, шваркнула металлическим крылом по верху уха Леона. Ответный удар Леона мог бы прихлопнуть сокола, если б тот не очутился на плече Бриса, откуда и разразился пронзительно-возмущённым писком.
 

– Море воплей, море крови – кажется, мы присутствуем на самых настоящих родах. С днём рождения, Леон, – с некоторой долей разочарования подытожил док Никита.

– Что с Виком? Почему он накинулся на меня?

– А ты ещё пори – он и дальше будет злиться, – сказал Брис. – Птичка, знаешь ли, попривыкла к более интеллигентному твоему поведению.

 
Зато он здорово отвык – нет, попросту забыл, что в его команде собрались насмешники-пересмешники, готовые зубоскалить по поводу и без оного, невзирая на чины и положения.
Едкий тон Бриса был для него крайне оскорбительным – и он взвился от бешенства, горло стянуло напряжёнными мышцами… И в этот миг кто-то тихо сказал: «Из-за всякой мелочи будешь взрываться – надолго тебя не хватит. А ведь ребят ещё вывести надо. Вот выведешь – и психуй на здоровье…»
Потом щелчок перематываемой плёнки, и теперь уже голос Бриса: «… попривыкла к более интеллигентному твоему поведению…» Вслушиваясь в интонации взбесившей его реплики, Леон будто опал: оказывается, Брис проговорил фразу без желания посмеяться, а лишь по привычке облекать высказывание в форму насмешки. А отчётливо прозвучавшая рассеянность ли, отстранённость ли в его голосе и вовсе примирила Леона с необходимостью сдержаннее относиться к будущим подковыркам товарищей.
Тем не менее, про себя он буркнул: «Не лезь со своими… замечаниями и вообще… Сиди, молчи». Тихий голос с готовностью согласился: «Я не буду. У меня случайно вырвалось. Я тут буду тихонечко… сидеть, как ты и говоришь. Посижу, посмотрю». Леон невольно поинтересовался: «На что это ты посмотришь?» Тихий голос даже удивился, хоть и замялся сначала с ответом: «Ну, ведь интересно, какой я… ты… в общем, какой Леон был раньше».
Секунду Леон молчал, не зная, что и сказать, хотел рявкнуть, чтобы тот молчал в тряпочку, только начал подбирать слова, как вдруг – в душе? В воображении? – залихватски грянул хор из пьяных мужских и женских голосов: «Каким ты был – таким ты и остался!..» Ушат холодной воды! Внутренняя смена температур оказалась настолько очевидной, что он прочувствовал, как покрывается гусиной кожей. Сразу стало легче и, как ни странно, свободнее…
Вик наклонил голову, всматриваясь в глаза Леона стальным проникающим взглядом, и с плеча Бриса вновь перелетел на плечо хозяина.
Парни всё ещё молчали. Ожидали, как он справится с собственной несдержанностью. Леон снова машинально шмыгнул носом, быстро проверил великолепную биологическую структуру, коей являлся, затем перебрал все слои энергополя, служившие защитной оболочкой структуре, замазал мелкие повреждения и нашёл, что неплохо сохранился за время амнезии. После проверки структурно-полевая организация по имени Леон на несколько ином визуальном уровне выглядела абсолютно чистой и совершенной. Нет, поправился он. Слово «абсолютно» не подходит. Почти совершенной. Ибо где-то в полевых слоях блуждал еле заметный туманный сгусток – двойник, ещё не растворившийся, не желающий уходить. Потом разберёмся. Сейчас главная задача – выйти и вывести ребят.
Кровь перестала сочиться, и он несколько раздражённо сказал:
 

– Дайте умыться. Не идти же вперёд таким пугалом.

– Леон сказал бы "пожалуйста", – заметил Володька, свинчивая крышку с фляги с водой.

– Я и есть Леон! Вы что – собираетесь при каждом удобном случае напоминать мне о нём? Неужели нельзя запомнить, что та личность была наносной, ненастоящей?

 
Высказался раздражённо и высказал лишнее, судя по реакции парней: они даже скрывать не стали (а когда они скрывали?), что им не понравилось его заявление. Замкнулся не только Роман, но и обычно громогласный Игнатий, который раньше, не подумав, мог категорично ляпнуть что-нибудь нелицеприятное… В чём дело? Они так быстро привыкли к его другой… ипостаси?
Соблазнительную мысль – уничтожить двойника-рохлю, притихшего и вроде пока безобидного, – останавливало единственное: двойник и замирающий завод, который теперь и Леон слышал достаточно внятно, как-то взаимосвязаны. А значит, есть шанс, что двойник, оценивая ситуацию «со стороны», вспомнит то, что заблокировано от Леона искусственной амнезией Леона-второго.
Лен нутром чуял, что в нём самом что-то не так, но стремительные проверки (уже машинальные: только показалось – вот оно! И тут же пробежался по всем линиям структуры) ничего не давали. Если что и было, оно либо вживлено в его личное информационное поле (не родился ещё тот мастер, чьё творение Леон не засёк бы при первом же прошаривании), либо оно плод измышлений двойника.
Но глюков у Леона никогда не было. И замирающе-раскачивающийся ход часов продолжался…
Кстати, они, кажется, немного поменялись ролями. Или обменялись. Амнезией. О последних двенадцати годах Леон знал теперь только то, что успел считать из памяти двойника.
"И долго ты ещё собираешься рефлексировать, заставляя команду покорно ждать?.. хаос в мыслях… За какую ниточку дёрнуть, чтобы размотать непривычную путаницу?..
Чувствуя нарастающую панику и пустоту тупикового пространства (из пустого в порожнее переливаем?), Леон поспешно разрубил гордиев узел:
 

– Хватит топтаться на месте. Нам немного осталось, чтобы вырваться.

– "Топтаться на месте" – это он кому? – враждебно где-то позади спросил Роман, но Леон предпочёл не услышать. И тут же, с плохо спрятанным сомнением, решил: во всяком случае, они встретили его появление без особых возражений, приняли как должное, что он всё знает.

 
Запустив пятерню в волосы, он сосредоточился на тропинке. Та виляла, убегала под другие дорожки, но, в отличие от своего предшественника, Леон всё-таки видел. Предыдущий – распутывал, высматривал; Леон – следил за отчётливым сиянием – только для него! – прихотливо изогнутой линии. Внутри кто-то с тихим восхищением сказал: «Красиво…» Леон самодовольно усмехнулся и вернулся к привычным, повелительным интонациям – сам того не замечая, обернулся к команде.
 

– Как насчёт пробежки, парни? На минут двадцать?

 
Они оживились. Леон никогда не говорил о времени бездумно или неточно. Если он сказал – минут двадцать – значит, он уверен в своих словах.
У него же промелькнула мысль, что выбора никакого нет: побыстрее попасть домой или вести этические дискуссии о правомерности сосуществования в одном теле двух личностей. Леон тут же устыдился. Ещё мгновения колебания: стыд – это моё или его? Однако взгляд на команду – и благоглупости, изматывающие до головной боли, забыты. Сейчас необходимо действие.
Он окинул парней взглядом так, будто запоминал навсегда: непривычно серьёзный Брис с котёнком, легкомысленно зевающим из его нагрудного кармана, а сокол Мигеля (жаркая волна при имени Мигеля – волна горечи вмиг облила Леона, и теперь он не думал, чьё это чувство; как выразился бы двойник: «Наш… сын») нетерпеливо топтался на плече хозяина; а где же кошка? Вот она, на руках Володьки, он её гладит, может даже не вдумываясь в свои действия, – ведь это как всемирный закон: кошка существует, для того чтобы её гладили; Туська, кажется, так не думает, она не мурлычет, а её обострённые уши наставлены на Леона – вероятно, новая личность в теле, знакомом ей, не совсем симпатична. Рашид, как всегда, спокоен и доброжелателен, его крепкий рот обвевает почти невидимая улыбка всезнающего сфинкса. Стоящий рядом Игнатий – совершенная противоположность: брови насуплены, губы надуты. Док Никита, обманчиво грузный и неповоротливый, точно отдыхающий медведь. Володька гладит кошку – док Никита нежно оглаживает ствол пулемёта, и движения его ласковых пальцев по идеальным металлическим линиям завораживают…
Роман… В свете того, что узнал Леон, ничего удивительного, что Мигель взъелся именно на него и искал малейший повод поддразнить и вывести из себя. Они здорово похожи – Мигель и Роман. До появления Мигеля Роман был младшим в команде. Несмотря на достаточно высокий для парня рост, выглядел он по-мальчишески, да и вёл себя так же. Соответственно и команда относилась к нему, как к младшему брату. А Леон (подсознание сработало – похож на сыновей?) – как к младшему сыну. А Мигель это отношение – благо, знал, кто такой Леон, – уловил мгновенно. Ничего особенного. Обыкновенная ревность.
Нахлынувшее горячее чувство не давало определить себя, однако Леон привычно (удивившись мельком, как быстро возвращаются давние навыки) воспользовался приливом добавочной энергии и дёрнул к себе светящуюся дорожку. Или некогда, или он всё же потерял былую сноровку, но треск распоротого пространства сухо пророкотал по просеке. Прислушиваясь к замирающему эху и разглядывая низкую дверь, в которую упиралась тропка, Леон чуть недовольно подумал: «Небось, всё поместье переполошил… Ну и чёрт с ним. Не вор не грабитель, чтоб тайком заходить…»
Шаги сзади. Брис и Роман по бокам – остальные за спиной.
Долго ждать не пришлось. Дверца, грузно по утоптанной земле, ушла вовнутрь. Выглянул один безликий, другой – будто тени шатнуло назад. Испугались незнакомых вооружённых людей?..
Минута-другая – в дневной свет шагнул высокий плечистый мужчина, молодой темноволосый и синеглазый. Мельком оглядел группу незнакомцев и решительно пошёл к Леону. Вик на плече хозяина подпрыгнул и полетел навстречу идущему. Тот почти машинально подставил ему ладонь с натянутой на кисть манжетой рубахи. Ещё шаг – и он обнял Леона.
 

– Папа…

 
Крепкое объятие было коротко. Юлий отступил и заглянул в глаза Леона.
 

– Папа, ты?..

– Я вернулся. Настоящий.

– Ты всё вспомнил?

– Вспоминаю с каждой минутой. Почему ты спрашиваешь сразу об этом?

– У нас проблемы, папа. И, боюсь, довольно сложные.

– С корабля на бал, да? – вздохнул кто-то за спиной.

 
Ответил Володька.
 

– Скажи спасибо Леону – поел да отдохнул в охотничьем домике. Леон как будто знал.

 
8.
Не зря в своё время он выстроил дом на холме. Даже через чёрную гору мышц и огня, исходящую злобой и ненавистью, он различал на берегу озера компанию молодёжи и единственного в этой компании ребёнка. «Анюта! Анечка!» – отчаянно рвался в душе голос т о г о Леона.
Дочь… И сразу абсурдная, неуместная мысль: чьи гены она вобрала в себя? Чей характер? Чьи способности?.. Регана очень хотела девочку, а рождались только мальчики. Он – не хотел. По мужской линии девочки появлялись очень редко. И все, как одна, с такими способностями, что первые два года, годы младенчества, с ними почти невозможно было справиться. Едва они начинали говорить и понимать, их тут же передавали на воспитание академикам, которые, в свою очередь, готовили девочек к карьере преподавателей университета. И до тридцати лет – поры, когда человек полностью формируется духовно и физически, их ждала ограниченная рамками аскетичная жизнь. Леон знал двух женщин: обе его тёти, обе старые девы. Незавидная судьба… «Странно, – тихо вымолвил голос внутри. – С Анютой никогда никаких проблем не было».
Девочка – он не мог назвать её по имени – держалась за руки Мигеля и… Вадима!.. Он-то откуда здесь? Позади неё стояла, положив ей руки на плечи, незнакомая девушка. Мишка и Марк стояли чуть впереди.
 

– Кто эта девушка?

– Ольга. Моя невеста.

– Из университета?

– Нет. Я встретил её в реальном мире.

– Способности? ("Она колдунья?")

– Нет. ("Обыкновенная".)

– Мудро. ("Тебе-то не придётся бояться каждой её беременности".)

– Я не выбирал. ("Это случайность. Это судьба. Это любовь".)

– Тогда тебе повезло.

 
Ухоженный луговой склон, с выложенными камнем тропинками, любовно подстриженными низкими кустарниками, постепенно превращался во вздыбленное месиво, словно над ним пролетела эскадрилья бомбардировщиков, полностью облегчившая грузовые отсеки.
Леон попытался представить, сколько уже времени дракон бушует здесь с момента появления. А сколько времени понадобилось Регане, чтобы взвинтить себя, разъяриться, чтобы выглядеть убедительной? Он поймал себя на мысли, что думает о бывшей жене сугубо отстранённо, как о постороннем предмете. Он бесстрастно рассматривал её чёрно-синюю броню и отмечал, что, стремясь к выражению мощи, она потеряла в гибкости и маневренности. Может, она рассчитывала явиться к непокорному сыну и уже одним видом устрашить его?
Впрочем, будучи такой великолепно огромной – в этом он не мог не отдать ей должное! – она и впрямь устрашала: подойди ближе к дому и пожелай того, она могла бы, кажется, одним движением лапы смахнуть его с холма… Но не торопилась. Узнала о наличии гостей в доме, многие из которых радостно приветствовали воскрешение Леона из небытия? Или ещё не насладилась в полной мере излиянием собственной ярости?
Серебряные глаза дракона, тусклые от мутной злобы бессмысленно скользнули по фигурам людей на ступенях дома.
Внезапно рёв оборвался, а земля перестала дрожать. Регана застыла на изувеченном лугу жутким, пугающим памятником.
Леон медленно спустился по ступеням. Драконий взгляд он поймал, даже не задумываясь, стоит ли это делать. Возможно, сработал инстинкт, когда Регана подняла глаза и он понял, что в своей ярости она уязвима
И он вломился сначала в окологлазное пространство, пройдя защитные блоки, почти не чувствуя их – как сквозь плотный ночной туман, когда только необычная влажность напоминает, что он есть. Затем он прорвал взглядом физическую оболочку её глаз. В предыдущее мгновение Регана всё-таки почуяла неладное и начала фокусировать свой собственный взгляд, но поздно. Сдаётся, она излишне привыкла к тому, что нет ей достойного противника, и не приняла элементарных мер безопасности. Он прорвал её старые защиты легко, едва заметив робкое сопротивление. И, наконец, установил обратную связь, починив себе все процессы «вижу – обрабатываю видимое – решаю» дракона и увидев самого себя его глазами – маленькую букашку. Букашка неспешно шагала ему – ей – навстречу.
Дракон вдруг забился на месте. Издалека могло показаться, что пойманная за шею собака, не в силах повернуть голову, рвётся сбежать или хотя бы освободиться от душащего её поводка. Дракон мотал бронированной головой, даже выворачивал её, задирая к небу, но налившиеся золотым огнём светом бешенства глаза не могли оторваться от человека, который медленно подходил к нему.
Дракон увидел – Регана поняла. Поняла, когда Леон глубоко вступил в её область, граничащую с подсознательным, область, которая вызывала и регулировала процессы воплощения, Регана взбунтовалась по-настоящему. И опоздала буквально на секунду.
Леон просочился в её голову, пропитав её содержимое собой, как дождь впитывается в хорошо разрыхлённую землю. Теперь он держал Регану под контролем, о котором академики университета знали лишь теоретически: он видел её глазами близко подошедшего к ней человека; он видел глазами человека замершую чёрную гору, по которой часто пробегает судорожная дрожь, и заставлял видеть её, какая она есть в его глазах. И он видел её глаза, находясь в той же оболочке, – пылающая багровая лава. Сейчас Регана ненавидела его так, что её кровеносные сосуды не выдерживали давления её злобы. Наконец, он видел чёрный хаос безумия её головы, где он терпеливо плёл паутину абсолютного контроля над личностью женщины и сущностью дракона.
Унижать её он не хотел. Ведь она столь яростно сопротивлялась отчасти из-за того, что угодила в неожиданную западню на глазах у многих. Добиться беды один на один можно, лишь уступив ей в важном – для неё, – да впрочем, и он хотел того же. Такие дела – «личные свары, перерастающие в общественную проблему», нужно решать с глазу на глаз… Но как сделать это сейчас, когда он не защищает свою спину только потому, что не боится стоящих сзади? Ослабь он хоть на мгновение путы на Регане – и начинай всё сначала. Хотя… Нет, нельзя. Превратиться в дракона – необходимо время: время для перевоплощения, время для приспособления в новой координации движений. Да и что он сможет? Просто подраться с Реганой? От поместья живого места не останется. Про людей и говорить нечего…
Дальше он действовал бездумно, на уровне интуиции.
Земля вокруг дракона взорвалась суматошными брызгами дёрна. Дракон инстинктивно припал к вытоптанному пятачку, который оставался неподвижным в центре сошедшей с ума земли.
Леон надеялся, что его команда не слишком увлечётся разглядыванием фонтанирующей земли. Не оборачиваясь, он поднял кулак – указательный палец вверх, потом – чуть махнул ладонью.
 

– Здесь, – сказал за плечом Роман.