Текст книги "Ханский ярлык (СИ)"

Автор книги: Сергей Мосияш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)

10. ПРИМИРЕНИЕ

Заехав в свои города Нижний Новгород и Городец и оставив там дружину, Андрей Александрович во главе невеликого отряда милостников и бояр поехал к брату в Переяславль мириться.

Во Владимире, поклонившись гробу отца своего Александра Невского и получив благословение епископа Федора, отправился дальше.

Седенький, сгорбленный, усохший Федор, в чем только душа держится, узнав, для чего едет Андрей к брату, искренне возрадовался.

– Благое дело вздумал, сын мой,– говорил епископ князю.– Что вам делить? Вы единого родителя дети, одной грудью вскормленные, и дума у вас едина быть должна: како лепш сослужить отчине нашей многострадальной, как служил ей ваш светлой памяти отец благоверный, великий князь Александр Ярославич, много поту и труда положивший на алтарь служения родине. Будьте же достойны его высокочтимой памяти, сын мой. Благословляю тебя и князя Дмитрия на дело, Богу угодное. Пусть Всевышний не оставит вас в ваших трудах и высоких устремлениях.

И хоть благословил епископ владимиро-суздальский братьев к «высоким устремлениям», князь Андрей бережения ради отправил вперед боярина Акинфа:

– Езжай, Акинф, понюхай, чем дышит князь Дмитрий. Коли силки расставил и ждет, как мы в них попадем, то пошел он подальше со своим примирением. А коли наклоняется к миру, то и мы со всей душой.

– А где мы встретимся, если что?

– Я буду ждать тебя в починке, что в пяти поприщах¹ от Переяславля.

Однако опасения Андрея Александровича были напрасными, старший брат ждал его и желал лишь мира и тишины. По крайней мере, так передал от его имени Акинф, встретивший своего князя еще в подъезде к починку.

– Ну, как он? – спросил Андрей.

– По-моему, очень рад.

– Еще бы не радоваться, от Ногая ярлык на великое княжение привез.

Конечно, в душе Андрей досадовал, что заставили его идти на мировую с братом, но внешне старался вида не показывать. Из ближних разве что Семен Толниевич догадывался об истинном настроении своего князя, но утешить ничем не мог, поскольку сам настаивал на примирении братьев.

Когда Андрей поравнялся с ближним собором Святого Спаса, то, прежде чем въехать в княжеский двор, остановил коня, перекрестился на купол собора, напомнивший ему детство. Именно в нем постригали его когда-то. И не только его, и Дмитрия тоже, и ихнего отца, Александра Невского, давным-давно посвящали в воины именно в соборе Святого Спаса. Отец им сам не раз рассказывал об этом.

«Впрочем, может, так и надо, мириться у родного, почти семейного собора,– думал Андрей, трогая коня.– Пусть он освятит наш мир».

Он думал, что брат встретит его у ворот или, в крайнем случае, у крыльца и они обнимутся. Но в воротах были лишь привратники, а во дворе подбежали конюхи принять от гостей коней.

Андрей вопросительно взглянул на Акинфа, тот догадался, что обеспокоило князя, сказал:

– Дмитрий Александрович сказал, что будет ждать тебя в своей светелке, Андрей Александрович.

«Уж не приготовил ли он мне встречу, какую когда-то Владимир Святой своему брату Ярополку?» – насторожился Андрей. И, помня, что Ярополка тогда при входе варяги подняли на мечи под пазухи, пощупал незаметно боковые бляхи бахтерца, прикрытые синим кафтаном.

«Да нет. Эти не пробьют сразу. А там видно будет. Впрочем, чего заранее труса праздновать! Не посмеет он. Ныне не то время, за мной Орда стоит».

И уж совсем его успокоили слова Акинфа:

– Дмитрий Александрович сказал, что мы-де не лицедеи, чтоб зевак тешить, с глазу на глаз в светелке все и решим.

«Что ж, пожалуй, он прав»,– подумал Андрей, направляясь неспешно к крыльцу. Его встретил старик дворский, которого он помнил еще молодым.

– Олфим, ты ли это?

– Я, батюшка Андрей Александрович, я,– разулыбался старик. Видимо, приятно ему было, что через столько лет признал его князь.

Это совсем успокоило Андрея.

– Ну, веди меня, Олфим, по старой памяти. Вижу, все внове понастроили, заблужусь еще.

– Да, батюшка князь, в татарский-то налет почитай все и выгорело. Один Спас и выстоял. Пойдем провожу.

Андрей поднимался за стариком по скрипучим ступеням крыльца, шел переходами, пахнущими еще смолой. Дверь в светелку распахнул ему дворский, возгласив при этом:

– Князь городецкий Андрей Александрович!

Дмитрий стоял у стола спиной к окнам. Переступив порог, Андрей молвил почти искренне, проникновенно:

– Брат,– и пошел к нему навстречу.

Впрочем, Дмитрий не сделал ни одного шага, так и стоял у стола. Андрей понимал, что старший, а тем более великий князь и не должен спешить навстречу младшему. А наоборот – младший должен идти и... «Что еще-то я должен?» – и за три шага до брата его наконец осенило: «На колени». И он пал на колени и со слезой, прорезавшейся вдруг в его голосе, молвил:

– Прости меня, Митя.

– Встань, Андрюша,– сказал Дмитрий, вполне поверивший в искренность провинившегося,– Встань.

А когда Андрей поднялся с колен, обнял его, прижал за-бородевшее лицо к своему такому же. Шепнул в ухо:

– Бороды-то мы с тобой нажили, а ума?

– Да-да-да,– согласился Андрей.

– Давай забудем все, что было.

– Да-да, Митя.

А в дверях стоял старик дворский и, глядя на встречу братьев, плакал.

– Что стоишь, Олфим? – спросил князь Дмитрий, жестом приглашая брата сесть.– Ступай, распорядись пиром.

– В гриднице? – спросил старик, отирая слезы.

– Ну а где ж еще!

Дворский ушел, прикрыв дверь. Братья сели за стол напротив друг друга.

– Ну как доехал, Андрюша?

– Спасибо, Митя. Хорошо.

– Небось боялся? А?

– Что ты, Митя. Что ж мне родного-то брата бояться.

– Вот именно,– вздохнул Дмитрий.– Отец, поди, с того света смотрит, скорбит. А?

– Конечно, скорбит.

– Да, надо умерять Русь, утишивать. А то ведь татарва совсем оголит землю, обезлюдит.

– Это точно, Митя, ты прав,– согласился Андрей, и глазом не сморгнув. Кто-кто, а уж он-то татар не раз приваживал.

И чтоб увести разговор от темы, для него не очень приятной, спросил: – Как твои дети? Сыны как?

– Слава Богу, здоровы. Александра вот-вот женить буду. Уж и невеста сыскалась.

– Кто такая?

– А тверская княжна. Дочь покойного Ярослава Ярославина.

– Как ее звать-то?

– Ефросинья.

– А-а, вспомнил. Да-да, Ефросинья. Вот память стала.

– Приезжал Святослав, брат ее, мы уж все обговорили. Съездит Александр в Орду, воротится, и поженим.

Разговор опять к татарам прибивался, и Андрей опять увел его:

– С Тверью породниться – это хорошо, все спокойнее будет. Ты, никак, пир затеваешь?

– Как же иначе? Примирение обмыть надо, чтоб крепче стояло. Помимо хмельного музыканты будут, и даже лицедеев нашел. Так что все ладом, брат, как полагается.

– А Данилы не будет? Хорошо бы втроем собраться. А то когда еще случится...

– Данилы не будет. Звал я его. Отговаривается стройкой. Татары стены спалили, снова огораживает Москву свою.

«Что ж это такое,– подумал Андрей,– о чем ни заговорим, все к татарам прибиваемся».

– Ну что ж, пировать так пировать,– хлопнув с деланной радостью по коленке, молвил Андрей, в третий раз уводя разговор от нежелательных напоминаний: татар-то под Москву он приводил.

«Уж где-где, а на пиру-то, наверно, не станем поминать о них»,– надеялся князь городецкий.

Уловки его Дмитрий насквозь видел. Думал: «Чует кошка, чье мясо съела». И это увиливание братца несколько раздражало его, даже злило: «Не хочет каяться, скотина».

В гриднице на пиру братья-князья сели рядом во главе стола, а уж от них расселись их ближние бояре, дружинники. Так что слева от Андрея сидел князь Дмитрий, а справа его любимый боярин Семен Толниевич, за ним Акинф и все прочие спутники. А от князя Дмитрия слева сели его бояре – Антоний и Феофан, а далее дружинники его старейшие, уважаемые. На другом конце стола, как раз напротив князей, примостился дворский, и не столь пития и веселия ради, сколь милой сердцу картины – зреть обоих Александровичей, примирившихся, возлюбившихся. Во весь пир старик почти не пил, а умиленно смотрел на князей, которых помнил еще отроками, и отирал ладонью набегавшие слезы радости: наконец-то помирились, слава Богу.

Первую чарку, конечно, за это и подняли, за примирение. Вторую за здравие мирящихся братьев. Когда застолье захмелело, повеселело, по знаку князя ударили гусли. На свободное пространство выскочил лицедей и начал так-то отчебучивать ногами, что невольно и гостей раззадоривал, и те под столом почали ногами подрыгивать, каблуками притопывать. А лицедей вдруг запел: У баскака очи жадные, Что увидят, съесть готовые.

У баскака глотка медная, Глотка медная немерена.

Смеется застолье: ах лицедей, ведь точно подметил. Ну-к, чего он еще отольет? А тот, поддержанный одобрительным шумом, пел дальше: У баскака брюхо толстое, Жалко, хлудом¹⁸18
  X л у д – палка, дрын.
  'Отрок – здесь: младший княжеский дружинник; участвовал в походах, выполнял поручения князя.


[Закрыть] не пробитое, Засапожником не вспороно, Грязью-вязью не набитое.

Ну и ну. Качают восхищенно гости головами. Вот бы баскаки-то послушали, небось взвились бы. Впрочем, и хорошо, что их нет, а то б этого лицедея мигом вздернули на перекладину. А плясун не унимался: Но настанет время славное, Вспорем брюхо ненасытное.

Кол забьем ему осиновый На могилу его подлую.

Отплясал лицедей свое, скрылся за завеской под одобрительный гул застолья.

– Хм,– хмыкнул Андрей,– смел парень-то, смел, кабы башку-те не потерял.

– А что ему терять, тут все свои,– сказал Дмитрий,– И потом, лучше уж костерить их словами, чем хлудьем. Забыл вон при отце, когда на Суздалыцине баскаков перебили, чем кончилось? Если б не та резня, может, и отец не помер бы. Почитай, целый год в Орде отмаливал грехи мизинных.

– Да, досталось тогда батюшке,– согласился Андрей.

– А то, что поет народ, пусть. Чай, слово не петля, не удавит.

– Хоша и не петля, а все ж ты бы остерег дурака.

– Э-э, брат, какой же он дурак? Ты зрел, чего он ногами-то выделывал. Попробуй-ка. А песню каку склал? Не дурак, брат, мастер.

– Вот за песню-то и дурак, сам в петлю лезет.

– Ничего, Андрюша. Его устами народ глаголет. А нам-слушать да на ус мотать.

Едва ль не до полуночи пировали гости дорогие. В темноте расползлись из гридницы по клетям отсыпаться. Хозяин пред тем предупредил:

– Завтра продолжим. Олфим, не забудь распорядиться.

– Не забуду, Дмитрий Александрович, уж покоен будь. Почивайте хошь до обеда.

Князь Андрей с Семеном Толниевичем в одной горенке улеглись. Только что к подушкам приложились, боярин спросил:

– Андрей Александрович, ты не возражаешь, если я с утра в Кострому отъеду?

– Зачем?

– Да у меня там должники остались, и, может, удастся старый дом продать.

– Езжай.

– Я постараюсь скоро.

– Да не спеши. Управишься – и тогда по Волге на лодье до Городца иди. Я здесь долго не задержусь, дни два-три, и домой потеку. Да возьми с собой отроков¹ с пяток, а ну, на збродней налетите.

– Хорошо.

А меж тем в опочивальне Дмитрия Александровича при одной свече тоже сидели с ним ближние бояре – Антоний с Феофаном. Не сами пришли, князь зазвал ненадолго.

– Ну, видели его?

– Кого?

– Этого, милостника Андреева, Семена Толниевича. Он аккурат напротив вас сидел.

– Я с ним дважды чарками стукался, из одной корчаги пили,– признался Феофан.

– Вот это главный советник Андреев. Думаю, не без его совета брат татар сюда приводил.

– Но ведь Андрей Александрович тоже не дитя малое,– возразил Антоний.– Своя голова на плечах есть.

– Своя-то своя,– вздохнул князь,– да ежели она погано варит, тут уж без чужого совета не обойтись.

– Он, этот Толниевич, говорят, ранее в Костроме воеводой у Василия Ярославича был,– сказал Антоний.– После его смерти к Андрею Александровичу переехал.

– Знаю я. Он и у дяди в ближних советниках обретался. Вот ко мне же не приехал небось, в Городец к Андрею подался.

– Может, оттого, что рекой-то сподручнее было переезжать?

– Может быть, все может быть, но скорее оттого ко мне не перешел, что, будучи у Василия воеводой, на меня ратью хаживал. Так что за ним должок есть. Давайте ночь делить.

На следующий день все пировавшие вечер спали до полудня. Бояре во дворце по горницам, дружинники кто в конюшне, кто на возах, кто на сеновале, а один умудрился под крыльцо забраться, выгнав оттуда пса сторожевого.

Семен Толниевич утром, никого особо не беспокоя, вышел из дворца, прошел на конюшню, поднял нескольких гридей¹⁹19
  Г р и д и – телохранители князя, воины отборной дружины.


[Закрыть], велел собираться с ним в путь. Вывели коней, попоили, оседлали и выехали со двора. Побежали грунью²⁰20
  Г р у н ь – тихая конская рысь.


[Закрыть] на Ростов.

Пирщики и впрямь проспали до полудня. За это время под командой дворского в гриднице все было сызнова приготовлено к веселью, убраны со стола вчерашние остатки, расставлены чистые блюда со свежей закуской, более из рыбы, наготовленной и привезенной только что из Плещеева озера. Питьем до горлышек наполнены все корчаги.

Гости подымались по одному, по двое, брели за сарай до ветру, а оттуда к колодцу с ледяной водой – сон остатний сгонять.

Дворский Олфим прохаживался у крыльца, каждого появлявшегося приветствовал ласково, направлял кому куда требовалось – кому за сарай, а кому сразу к колодцу. Вылезшему из-под крыльца попенял шутливо:

– А я-то думал, кто ж это нашего Полкана новоселом к воротам отправил? Правильно. Пусть сторожит. Умыться? А вон к колодцу пожалуйте.

Едва расселись за столом в гриднице, хозяин тут же заметил убыль в гостях.

– Андрей, а где ж твой боярин-то?

– Семен?

– Ну да.

– Поехал в Кострому.

– Зачем?

– Да по своим делам, у него там должники остались.

– А, ну конечно, если должники, то долги надо выколачивать,– согласился князь Дмитрий, переглянувшись выразительно с Феофаном: слушай, мол, чего городит братец.

Но более ни разу не вспомнил об отъехавшем боярине князь Дмитрий, будто того и не было. Опять велел наполнять чарки, опять пить, гуслярам играть песни. Правда, лицедея-плясуна уж не было, вроде бы ушел на Ростов, добывать свой хлеб, вроде бы и легкий, но небезопасный. Так решили пир-щики: «Разве то труд лицедейский-то, покривлялся, ногами подрыгал, и вот те каша с молоком».

Пировали до темноты, а на следующий день после завтрака по предложению князя Дмитрия поехали на Плещеево озеро невод тащить. Привезли целый короб рыбы, велели уху варить и под уху опять пили.

На следующий день князь Андрей молвил брату:

– Ну что, Митя, в первый день гость золотой, во второй – серебряный, в третий – медь, а в четвертый – домой едь. А?

И оба рассмеялись.

Перед отъездом на трезвую голову поделились землей, оставив за Андреем Городец и Нижний Новгород. Ну, великому князю, как обычно, родное гнездо: Переяславль, Владимир, ну и Новгород, если славяне не упрутся. И конечно же все остальные княжества под его высокой рукой.

Едва после прощальных объятий съехал князь Андрей со своими людьми со двора, как князь Дмитрий ушел к себе и велел позвать к нему Антония с Феофаном. Едва пришли они и сели на лавку, князь спросил:

– Ну, головы великомудрые, сказывайте, к чему бы это?

– Что, князь? – не понял Антоний.

– Как что? А отъезд Толниевича?

– Ну, князь Андрей же сказал: за какими-то долгами потек.

– И ты ему поверил?

– Ну дык...

– Чего «дык»? Чего «дык»? Дураку понятно, что-то затевают. Но что? Убей, не пойму.

Феофан был посмышленей Антония, да и помнил тот взгляд выразительный, брошенный ему князем на пиру. Значит, надо искать какой-то тайный смысл в этом отъезде главного Андреева советника.

– Может, он... эта...– начал нерешительно Феофан.– Может, поехал союзников искать, поспешителей князю своему.

– Вот, вот, верно соображаешь, Феофан,– подхватил князь,– Он там, в Костроме, Семен-то всю жизнь прожил, его там всякая собака знает. Пойди найди лучшего посла. А?

– Пожалуй, так,– согласился наконец Антоний.

– Ну и что ж нам делать? – спросил Дмитрий, хотя по его интонации милостники догадались, что у князя уже готово решение.

– Как велишь, князь,– покорно отозвался Антоний.

– А я велю так,– встал с лавки князь и, пройдя к двери, притянул ее крепче, хотя она и так была закрыта плотно. Вернулся к столу и, понизив голос, продолжил: – Вы оба немедля скачете в Кострому, тайно хватаете этого посланца Андреева и учиняете ему допрос. Зачем послан? О чем сговорились с Андреем? И что затевают?

– Но разве он о таком скажет,– усомнился Антоний,– Да ни в жисть.

– Дур-рак,– прорычал князь.– Под огнем все скажет.

– Так, значит, это...—Антоний даже слово побоялся вымолвить, но Дмитрий помог:

– Именно это – пытать. Пытать огнем.

– Но тогда ж ссора с Андреем опять, Дмитрий Александрович.

– Вы что, оболтусы, вчера родились? – возмутился князь.– После пыток прикончить – и в воду, в Волгу. Кто чего знать будет? А?

Феофан с Антонием переглянулись, сразу почувствовав серьезность дела. Не зря князь заговорил чуть ли не шепотом.

– Надеюсь, вы-то не проболтаетесь,– молвил князь.

– О сем бы и не говорил, Дмитрий Александрович,– даже с некой обидой сказал Феофан.– Лепш языки откусим.

Каждый понимал, что грозит проболтавшемуся, но Дмитрий решил пошутить:

– Я сам их отрежу.

Шутка была жестокой, но великому князю можно шутить и похуже.

11. ПАСТЬ¹ НА ЧЕЛОВЕКА

Семен Толниевич радовался встрече с родиной. Здесь он знал каждый заулок, каждую тропку. Да и, пожалуй, вся Кострома знала и уважала боярина Семена Толниевича, успевшего честно послужить князьям, некогда сидевшим здесь, в Костроме. Служил старшему сыну Невского, Василию Александровичу, бывшему в опале у отца и мало пожившему. У брата великого князя Василия Ярославича, ставшего впоследствии тоже великим. Лишь после смерти последнего уехал в Городец к Андрею Александровичу, которому тоже служил честно и беззаветно. Таков уж был характер у Семена.

Вместе с сопровождавшими его дружинниками явился прямо на подворье к старому своему приятелю Давыду Давыдовичу.

– Кого я вижу! – вскричал Давыд, спускаясь с крыльца.

Друзья обнялись, расцеловались. Велев слугам принять у приехавших коней, устроить их и накормить, повел Давыд дорогого гостя в хоромы свои.

– Ну сказывай, Семен, с чем приехал? Небось соскучил по Костроме-то?

– Соскучил, брат, что скрывать. А приехал поклониться гробу незабвенного великого князя Василия Ярославича, Царствие ему Небесное,– перекрестился боярин.

– Да, славный князь был,– тоже крестясь, молвил Давыд.– Но не за этим же только?

– Конечно, и другие дела есть,– вздохнул гость, видимо особо не желавший говорить о них.

Давыд Давыдович догадлив был, поднял обе руки:

– Не спрашиваю. Удача слова боится.

– Ну, как живете-то?

– Слава Богу, помаленьку, торгуем, рыбалим, так и живем. Орда в нынешний набег нас не достигла, так что грех обижаться.

– Да, на Суздалыцине она натворила бед,– вздохнул Семен Толниевич, имевший некое отношение к татарскому на•Пасть – западная, ловушка. бегу, убедивший князя Андрея не вести татар на Кострому. Пожалел родину, в сущности, спас ее. Но об этом и заикнуться нельзя, потому как может открыться не только роль Семена в этом татарском наскоке, но и князя Андрея. А он не привык обсуждать действия князей, которым служил.

Надо было уводить разговор от татар, потому как Давыд наверняка знал, кто привел Орду на Русь.

– А как у Жеребца дела?

– А что ему сделается? Жеребец есть Жеребец, на Торге три лавки имеет, хлеб с Низу наладился возить, Новгороду перепродает.

– Не обеднел, значит?

– Что ты! Он из ногаты гривну делает.

– Ну и слава Богу.

– А что, у тебя за ним должок, никак? – догадался Давыд.

– Да, есть маленько.

– Возьмешь вдвое, за годы-то резы¹, чай, добрые наросли.

– Бог с ними, с резами, свое б вернуть.

– Нет, Сема, ты меня прости, надо по обычаю все, по закону. Хошь, я с тобой пойду?

– Не надо, Давыд, я сам схожу, може, все по-доброму сделается. Зачем раньше времени шум подымать.

– Оно верно. И Жеребцу шум-то ни к чему. Если не дурак, воротит тихо-мирно.

Погоня за боярином Семеном Толниевичем прибыла к Волге через два дня после него. Сопровождали Антония с Феофаном семь гридей, вооруженных до зубов. Отпуская их с боярами, князь Дмитрий поставил им задачу простую и ясную: «Чтоб ни един волос с их голов не пал». Уж куда ясней.

Слава Богу, до Волги добрались без происшествий. Однако у реки Антоний сказал старшему охраны:

– Вот что, оставайтесь здесь. Отдыхайте, рыбачьте, а мы вдвоем в Кострому переправимся.

– А если кто на вас нападет? – сказал старшина.– Тогда князь с нас головы сымет.

– Кто ж в городе нападет? Збродни-то по лесам шатаются.

– Всяко бывает.

– Ничего, ничего. На худой конец засапожники у нас есть. И в городе дел немного, быстро спроворим и воротимся.

– За сколько?

'Резы – проценты.

– Може, за день управимся, а може, и за два. Ваше дело ждать нас.

– Что ж, пождем. Токо вы привезите нам хотя бы по калачу свежему, а то всю дорогу сухари, сухари.

– Хорошо, привезем,– пообещал Антоний, не вполне уверенный, что будет время исполнить просьбу дружинников. Но успокоить-то надо, чего доброго, увяжется, скажет, мол, за калачами.

Антоний с Феофаном пошли по берегу искать себе перевозчика, который вскоре сыскался в виде седого скрюченного старика с древней, как он сам, долбленкой.

– Старик, перевезешь нас? – спросил Антоний.

– Перевезу, сынок, токо за плату.

– Сколько?

– Две ногаты.

– Что так дорого?

– Так ить вас двое, с каждого выходит по ногате.

– Этак ты двадцать человек в день перевезешь – и гривна выйдет.

– Вышла б, если б перевозил. А то бывает, в день ни одного человека, а я ведь, сынок, с перевоза кормлюсь.

Антоний с Феофаном влезли в лодку. Она опасно осела, едва не до краев.

– Ох, дед, утопишь ты нас, с кого плату возьмешь? – пошутил Феофан.

– Не боись, сынок, главное, не ворухайтесь – она и не зачерпнет. А зачерпнет – молитесь.

Он тихо оттолкнулся от берега и стал огребаться веслом. Старик оказался словоохотливым. Начал рассказывать о жизни своей:

– У меня ведь старуха три года тому померла, один остался. Рыбалить уж силы не те, да и для кого? Вот и подался в перевоз. Мне много ли надо? Ежели гривну в месяц выколочу, я и князь.

– Послушай, князь, а где ты живешь? – спросил Антоний.

– А эвон у берега клеть,– указал старик вперед.– То мой дворец.

– Не пустишь ли нас ночевать на недельку?

– А сам куда? – усмехнулся старик.

– Что, у тебя родни нет?

– Да в веске¹ есть кум, такой же пенек, но у него у самого вроде моих хоромы.

•Веска (весь) – селение, деревня.

– Мы хорошо заплатим.

Старик притих, потом вздохнул:

– Вы, вижу, не из мизинных, вам ли в мою нору лезти?

– Нам надо у берега быть, понимаешь? Из Нижнего должен наш струг прийти, прозевать не хочется.

«Ну Антоний, ну хват,– думал весело Феофан,– Экие кружева плетет, впору и мне поверить».

– Вы наперво поглядите клеть-то мою, а то испужаетесь.

– Не испужаемся, в походах и под елкой ночевать доводилось, а тут какая-никакая крыша. Окно-то есть?

– Есть, да в него видать худо.

– Отчего?

– Так оно пузырем бычьим затянуто.

– Ничего. Узрим как-нибудь.

Старик подогнал лодейку к берегу, высадил бояр и, кинув весло на дно посудины, поволок ее за собой к избе. Перехватив удивленный взгляд боярина, пояснил:

– Украсть ведь могут, а она, вишь, кормилица у меня. А лодейка из осины, что пушинка.

Подтащив свою «пушинку» к самой двери, старик развязал веревку, служившую запором, открыл дверь.

– Пожалуйте, господа, смотрите.

– Дверь-то не запираешь, не боишься воров?

– А у меня красть-то нечего, разве что печку, так ее не подымешь,– усмехнулся старик.

Клеть и впрямь была небольшой. Шага четыре в длину и чуть меньше в ширину. У двери справа была глинобитная печка, устроенная по-черному, то есть без трубы. И справа же, за столбом, подпиравшим матицу, было ложе, напоминавшее банный полок. Напротив ложа светилось небольшое оконце, затянутое пузырем, а к нему приткнут стол из грубо тесанных досок, на котором стоял горшок с глиняной кружкой. Стены и потолок были крепко прокопчены. Видя, что его «хоромы» не очень понравились гостям, старик сказал:

– Я могу дойти до рыбака, тут недалеко, у него изба поболе, однако, будет.

– Нет-нет,– сказал Антоний.– Эта нам подойдет. Нам только на неделю. Сколько б ты хотел за нее?

– Да что за нее брать-то, неловко даже,– замялся старик.– Ежели пару ногат али хотя б одну.

– Мы даем тебе гривну.

Старик даже рот разинул от удивления.

– Но с условием,– продолжал Антоний,– ты идешь на Торг, покупаешь корчагу вина или меда и отправляешься к своему куму на неделю. И тут не появляешься. Впрочем, и в городе тебе делать нечего. Согласен?

– Да, да, да,– закричал старик, боясь, что господа еще могут и передумать.

Антоний вынул из калиты¹ серебряную гривну.

– Держи, дед, и помни уговор. Неделю мы здесь хозяева, тобой чтоб и близко не пахло. Согласен?

– Согласный, согласный,– бормотал осчастливленный старик,– Для хороших людей я всей душой.

– Все. Можешь уходить.

Старик вышел, толкнув дверь задом, но тут же вернулся.

– Ради Бога простите, господин. Нельзя ли гривну ногатами разбить?

– Это еще зачем?

– Боюсь, на Торге какой злодей узрит, когда я корчагу покупать стану, убьет же.

– Ну что ж, ногатами так ногатами.

Антоний открыл калиту, отсчитал двадцать ногат, подал старику, тот вернул гривну, даже пошутил кисло:

– Хошь раз в жизни в руках подержал.

И уже за порогом, обернувшись, посоветовал:

– Ежели маленько блохи кусать станут, так нарвите вон полыни свежей, подстелите. Они ее боятся.

Старик ушел. Антоний потянулся, вздрогнул плечами.

– Ну, Феофан, надеюсь, ты понял, что я половину дела сделал?

– А на кой нам на неделю эта нора? Мы можем за день-два управиться.

– Надо с запасом, Феофан. С запасом все делать. Можем и за час управиться и уехать, а хозяин явится – наш и след давно простынет. А теперь, Феофан, ты за свое дело берись.

– За какое?

– Как за какое? Заманивай зверя, чай, ты с ним на пиру чашками стукался. Вроде приятели теперь. Зазывай.

– Как?

– Думай, милый, думай. Я насторожил пасть, твое дело приманить его сюда. А уж тут вместе потрудимся.

'Калита – кожаная сумка, кошелек.

I¹ Они столкнулись нос к носу, хотя для этого Феофану пришлось покуролесить, выследить Семена Толниевича, выбрать место менее людное и именно там как бы нечаянно налететь на него.

– Господи! – ахнул радостно Феофан.– Никак, Семен Толниевич? Вот удача-то. А мне не с кем и посоветоваться.

– Здравствуй, здравствуй,– сдержанно отвечал боярин, поскольку в лицо-то узнал сотрапезника, но не знал его имени.

– Я Феофан,– подсказал тот,– Неужто забыл уж?

– Как же, как же. Помню. Мы еще с тобой чарками чокались.

– Вот именно. Я о чем хотел попросить тебя, Семен. Дело в том, что я купил здесь на Торге для храма золотой сосуд, принес домой и что-то усомнился: уж золото ли это? Ты человек опытный, взгляни, развей сомненья.

– А где сосуд?

– Да там, в клети у хозяина, где я остановился.

– Где это?

– Да недалеко тут, на берегу. Избушка.

– Хорошо, я приду. Пойду искать попутное судно и зайду.

– Семен, я хотел ныне ж отъехать. Пойдем, только взгляни. Если золото, я тут же уеду, а если нет – мне ж надо найти еще продавца, подсунувшего мне товар.

– Ну хорошо. Я зайду на подворье, дам денег дружинникам на питание и корм коням, только что получил с должника. И пойдем.

Они дошли до подворья купца Давьща Давыдовича, Феофан остался у ворот, а Семен через калитку вошел во двор, прошел на конюшню, нашел старшего гридина.

– Иван, вот держи три гривны. Накупи больше продуктов, коням овса. А я пойду к причалам струг нанимать.

– Скоро вернешься?

– Конечно. Зайду только там на берегу к знакомому, вместе пировали в Переяславле, просит взглянуть на покупку.

– Струг-то поподъемистее наймай. С конями, чай, плыть.

– Я знаю.

Феофан нервничал: «Как бы не сорвалось», ходил у калитки, щелкал пальцами, потирал потные ладони. Наконец появился Семен Толниевич.

– Ну пойдем, что у тебя там... Мне попутно надо струг нанять, пойдем водой в Городец.

– Да, конечно, водой быстрей и безопасней.

Когда подходили к клети, стоявшей на отшибе, даже и это не насторожило Семена Толниевича, еще попенял Феофану:

– Что ж ты, не мог на лучшем подворье остановиться?

– Да мне одному-то много ль надо,– промямлил Феофан, у которого от волнения пересохло горло и сел голос: «Готов ли Антоний? Видит ли, что мы идем?* Антоний был готов. Даже в печке тлел уже конец веревки, предназначенной для грядущей пытки. И едва в полумрак вступил Семен Толниевич, не успевший там рассмотреть что-либо, как Антоний накинул на него удавку и повалил на пол. Вдвоем они быстро управились, поскольку заранее было условлено, что и как делать. Скрутили ошеломленному боярину руки, привязали к столбу.

– Ну, здравствуй, Семен Толниевич,– с плохо скрытой издевкой молвил Антоний.

– Вы что? Разбойники? – спросил наконец пленник.

– Это не важно. Отвечать будешь ты, Семен.

– Что вам надо?

– Первое: зачем ты поехал в Кострому?

– У меня тут должники оставались.

– Врешь, сволочь.

– Вон Феофан видел, я шел от Жеребца, заходил на свое подворье, давал деньги гридням на закупку хлеба и овса для коней. Мы ныне отплыть должны.

– Отплывешь, успеешь,– усмехнулся нехорошо Антоний.– Так скажи все же, что вы внове затеваете против нашего князя со своим Андреем.

– Ничего мы не затеваем. Князья помирились, и слава Богу.

– – Кто из вас надоумил Орду на Русь вести?

– Это надо не меня спрашивать, а моего господина.

– Но ты, ты, дурья башка, разве не понимал, что на Руси есть один великий князь – это Дмитрий Александрович, а не твой сосунок – Андрей?

– Это не вам решать, кто из них великий, а им самим. Они князья, мы слуги.

– И ты служишь честно?

– Да,– твердо отвечал Семен Толниевич.– Я служу честно всем князьям, к которым нанимаюсь. Ныне я слуга Андрея Александровича и предать его не посмею.

– Еще как посмеешь,– сказал недобро Антоний.– Феофан,,там в печи веревка тлеет, подай-ка ее сюда.

– А я-то думаю, что это горелым воняет,– наклонился Феофан к жерлу печки и достал обрывок веревки в два локтя, конец которой тлел.

Антоний взял веревку, подул на тлеющий конец, пепел осыпался, и конец заалел, как тлеющий березовый уголь.

– Ну-ка, расстегни молодцу сорочку,– скомандовал Феофану.

Тот, распахнув на Толниевиче кафтан, не стал мешкаться с пуговками, разорвал сорочку почти до пояса, обнажив волосатую грудь.

– Вы что, с ума сошли, ребята,– сказал пленник.

– Сейчас ты у нас сойдешь. Феофан, зажми ему пасть, если кричать начнет.

Антоний стал тыкать в грудь несчастного пылающим концом. Тот застонал, заскрипел зубами, начал вскрикивать от боли. Феофан кинулся зажимать ему рот. Семен вертел головой туда-сюда, не давая насильнику этой возможности.

Однако тот ухватился одной рукой за волосы на затылке жертвы, а другой ладонью накрыл рот. Но, тут же охнув, отдернул руку.

– Он меня укусил, скотина.

– Ах, так...– Антоний ткнул огонь Толниевичу прямо в лицо и едва не выжег ему глаз.

– Что вам надо? Что вам надо? – твердил Толниевич.

Антоний кинул тлеющую веревку к печке.

– Ну, будешь говорить, сука?

– Что говорить? О чем?