Текст книги "Обменный фонд (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Обменный фонд

Глава 1

«Кормушка» глухо лязгнула, открываясь, и из коридора помещения камерного типа – ПКТ, в камеру заглянул прапор Французов. Что ему хоть надо? В это время мало что происходит, до отбоя далеко, а ужин прошел. Но мне тут отчет никто не дает, а контролеры – и подавно. Особенно такое мурло. Несмотря на звучную фамилию, рожа у мента вполне отечественная – нос картошкой, поросячьи глазёнки в кучу, и уши-локаторы.

– Демичев, на выход! – рявкнул он, поглазев по углам.

Что он там высматривает хоть? В ПКТ зэк всегда на виду, круглые сутки под камерами. Но раз по инструкции положено, пусть бдит.

Я встал, подошел к открывшейся двери, и остановился за шаг до неё.

– Осужденный Демичев, пятый отряд.

– Вышел, лицом к стене, – буркнул прапор. – В медчасть пойдёшь.

Странное дело, водили уже, недели три назад, взяли анализ крови, и ваткой во рту поелозили. ДНК брали, не иначе. Не в первый раз. Интересно, что им от меня надо? Неужели нашли болячку какую, и лечить собрались? Ага, самому смешно, чтобы зэка просто так лечить начали. Таких случаев история сидельцев за последние лет сто не помнит.

На улице довольно свежо – мелкий дождик моросит, ветер ободряющий в лицо. После спертого воздуха камеры любая прогулка за счастье, даже по такой гаденькой погоде. Но странное дело – когда я уже было начал поворачивать к медчасти, Французов буркнул мне в спину:

– Прямо, осужденный!

За медчастью у нас администрация. Кто там в такое время может сидеть? дежурный помощник начальника колонии разве что. Ну и кум иной раз задерживается по своим ментовским делам. Ни к одному, ни к другому у меня дел нет. А вот у них ко мне – очень даже, как выясняется.

В кабинете у ДПНК свет не горит, значит, на второй этаж. И что куму надо? Вроде давно уже с ним разрулили всё: я сижу, он меня не трогает. Стукачей и так достаточно, а подпортить мне авторитет вряд ли получится. И хоть зона у нас «красная», но на арестантов администрация не давит. Почти. Режима хватает с избытком.

– Стоять, лицом к стене, – скомандовал прапор.

Осторожно, как это делают все жополизы, Французов поскребся в дверь, а когда изнутри донесся голос кума, предлагающий войти, контролер аккуратно потянул ручку на себя и доложился:

– Тащ майор, осужденный Демичев доставлен!

– Заводи, – велел кум.

Я стянул кепку, шагнул вправо, чтобы оказаться в дверном проеме, и начал излагать половинчатое титулование:

– Осужденный Демичев, пятый отряд, статья сто пятьдесят во…

– Хватит, – устало отмахнулся кум. – Постой пока.

Ого, да тут у нас прямо партсобрание. Хозяин кабинета, сидящий рядом с каким-то хреном в гражданке, а перед ними папка с мои делом. У стеночки с видом бедного родственника торчит заведующий медпунктом капитан Васильев, судя по выражению лица, страдающий жестоким похмельем.

– Спасибо, товарищи, за помощь, я бы хотел пообщаться с Леонидом Петровичем наедине, – тихо, но весьма отчетливо заявил гражданский, все присутствующие дружно поднялись, и, как мне показалось, с облегчением покинули кумовской кабинет.

Всё страньше и страньше. Что это за шишка такая в наши края заехала? Явно не уфсиновский чинуша, тем простые зэки до балды. Что ж за контора заинтересовалась особо опасным рецидивистом Демичевым? А чего думать? Сейчас сам этот крендель и расскажет.

– Присаживайтесь, Леонид Петрович, – кивнул на стул большой начальник. – Зовут меня Андрей Дмитриевич. Сколько у вас срока осталось?

– Девять лет и десять месяцев, гражданин начальник, – сообщил я.

– По этому приговору, – вдруг уточнил гражданский. – А есть сведения, что собираются по новым эпизодам еще производство открыть.

– Ну, добавят, значит, судьба такая, – ответил я с максимально возможным равнодушием.

Пугать зэка новыми сроками – так себе страшилка. Ну, и опять же – не верь, не бойся…

– Но есть возможность выйти на волю, – прекратил валять ваньку гражданский. – Сегодня же. С погашением судимости.

– Сладко поешь, начальник. На такой развод первоходок ловить будешь. Позовите конвой, пусть меня в камеру отведут.

– Взамен вам не придется делать ничего, что не положено ворам, – спокойно, как по писаному шпарил гражданский. – И даже более – надо будет потрудиться… в пределах вашей квалификации. Согласны?

– Погоди, начальник. Ты мне расскажи, на что подписать меня хочешь. А то пока никакой конкретики.

Гражданский чуть удивленно повел бровью от умного слова, но потом совершенно спокойно сказал:

– Ваня Максимов просил привет передать. Он за вас хлопотал.

* * *

А вот это прозвучало неожиданно. Менты про Ваньку точно ничего знать не могли. Хотя бы потому, что их не интересовали люди, с которыми я учился с первого по третий класс. От них свидетельских показаний по делу хрен дождешься. Да и некогда следакам, как в кино, беседы водить. Дел у них много, а потому всё просто: вот они вещдоки, вот показания, протокол подписал, и в камеру.

– Так каков ваш ответ? – нарушил тишину Андрей Дмитриевич.

– От меня что требуется?

– Зайти, забрать, и уйти. Куда и что – вам покажут. Насчет входа и выхода – ваша забота. Ничего сложного. Никаких навороченных сигнализаций, камер и прочего. Выполните свою часть работы – и свободны. Во всех смыслах. Документы, деньги. Жильем обеспечим. Долг ваш по алиментам выплатим.

– Слишком всё у вас гладко выходит, начальник.

– Сложности кое-какие предвидятся, но не критические. Так что скажете?

Я посмотрел на этого Андрея Дмитриевича, которого почему-то про себя начал называть Сахаровым, перевел взгляд на стеллаж с какими-то папками в кумовском кабинете, на дело своё, так и оставшееся лежать на столе, и ответил:

– Да.

Возможно, в будущем я сильно пожалею об этом, но пусть будет так. Здоровья тут придется много оставить, если сидеть до упора. А тут – на волю. Если верить Сахарову. Хотя с какой радости верить этому хрену? У него свои задачи, и вряд ли среди них на первом месте помощь зэку Демичеву.

* * *

На предложение забрать вещи я ответил отказом. Из зоны ничего не берут с собой. Зато какой-то прапор принес со склада мои шмотки, в которых я приехал по этапу. И хоть от зэковской робы по качеству это барахло мало чем отличалось, но у этих тряпок имелось одно несомненное преимущество: они вольные.

Переодевался я тут же, под взглядом прапора. Сахаров вышел, наверное, какие-то вопросы порешать. Или моя тощая задница у него интереса не вызвала. Мент молчал, а мне с ним беседы разговаривать западло. Так что я оделся в мятые шмотки, и спросил:

– Расписываться где?

Я уже наработал себе суток на пятнадцать штрафного изолятора: не встал, когда мент принес одежду, да и сейчас обращение не тянуло на вежливое, но прапор не обратил на это внимания, махнул рукой небрежно, и ответил:

– Да сами как-нибудь.

Видать, его тоже огорошила такая процедура, когда отсюда забирают человека просто так, по желанию приехавшего. Какой, интересно, чин у этого Сахарова, что он смог это провернуть? Понятное дело, в наше время есть бумаги покруче тех, что в книжке про мушкетеров, но где я, а где державные интересы?

Одевшись, я без разрешения сел на тот же стул, и начал ждать, что будет дальше. Пока всё походило на странный сон, но я решил не просыпаться и досмотреть его до конца.

Сахаров вернулся минут через пять. Он даже заходить не стал, спросил с порога:

– Готовы? За мной следуйте.

И я пошел. Ботинки слегка жали. Ссохлись, наверное. И в мыслях, что стоит расстегнуть молнии, чтобы хоть немного удобнее стало, я не заметил, как мы оказались перед выходом из зоны. Возле бестолковой железной двери, похожей своей неуклюжестью на детский рисунок, стояли кум с ДПНК Карповым, и нервно курили. Ничего, будет что рассказать на очередной пьянке, если вас подписками не обложили. Кум бросил окурок и нажал на кнопку звонка. Замок щелкнул, и дверь чуть приоткрылась. Безопасник шагнул вперед, за ним вошел Сахаров, потом я, а ДПНК замкнул шествие, будто боялся, что я сейчас ломанусь назад.

Контролера, наверное, предупредили, потому что как только Карпов закрыл за собой дверь, он открыл турникет, а следом и замок – последнюю преграду перед волей.

Я вышел на улицу. Всё здесь такое же, как и внутри, никакого воздуха свободы. Подумал, что сейчас меня можно брать под белы руки и паять трояк за побег, ведь никаких документов об освобождении нет. Но ничего такого не произошло. Сахаров повернул голову – немного, только чтобы увидеть кума, и буркнул совершенно неискренне:

– Спасибо за содействие, товарищи.

И всё – зона его уже не интересовала никак. Он сделал пару шагов вперед, я еще успел подумать, куда это он направился, и вдруг из-за угла выехал лендровер, черный как смола, и остановился так, что начальнику оказалось достаточно протянуть руку и открыть переднюю дверку.

Но перед этим сзади вывалился явный охранник – с квадратной челюстью, бычьей шеей и кулаками размером чуть меньше моей головы. Они переглянулись с Сахаровым, качок подошел ко мне, мягко схватил за локоть и подтолкнул к машине.

– Давай, располагайся. Надеюсь, дурковать не собираешься?

Водила снял ногу с тормоза и мы покатили – прочь от исправительно-трудовой колонии.

* * *

Хорошая машина – лендровер. Я и сам такую хотел взять, только не пижонского черного цвета, а спокойного, кофе с молоком. Мне выделяться не надо, удобство важнее. А в этой, что начальников возит, и шоферюга нужен такой, который выглядит как родной брат сидящего возле меня охранника.

Сахаров не говорил ничего. Может, спал. Мне его не видно почти. Мы так и ехали молча, даже радио не бубнило. Я позыркал немного по полутемному салону, и прикрыл глаза. А что, сидеть удобно, не шконка в камере. Можно и подремать.

Проснулся я, когда охранник толкнул меня в плечо.

– Подъем. В туалет и перекусить.

Потянул ручку на себя, и дверца мягко распахнулась. Даже непривычно без швейцара: я последние три с половиной года сам ни одну дверь не открывал.

О предпочтениях никто спрашивать не собирался. Мне взяли стаканчик растворимого кофе и три разогретых в микроволновке пирожка с капустой. И интересоваться, хватило ли, тоже не стали.

Сахаров отошел в сторону и с кем-то тихо разговаривал по телефону. Я останавливаться не стал, а сразу пошел к машине, открыл дверцу, наслаждаясь процессом проявления своей воли, пусть и урезанной пока, и уселся в мягкое кожаное кресло. Да и в такой одёжке долго торчать на улице… Конец октября в этих местах – уже совсем не курорт.

В машине я сразу унюхал усилившийся запах освежителя. Наверняка водила пшикнул от всей души, надеясь перебить тюремный дух. А мне по барабану, я к вам не просился. Так что терпите. Я сейчас еще и тесноватые ботинки сниму.

И снова потянулась дорога, которую я почти и не замечал. Сидельца скукой не испугать, я давно научился просто ждать, а не изнывать от вынужденного безделья. Так что большей частью я подремывал, открывая глаза на безымянных заправках, чтобы повторить привычный ритуал похода в сортир и и прихлебывание стаканчика с растворимым кофе, одинаково дрянным везде.

На четвертой по счету остановке меня за каким-то лядом понесло мимо туалета. Даже сам немного удивился, когда ноги потащили дальше с той же скоростью, и я повернул за угол. А там уже стоял водила, который совершенно безо всякой злобы ткнул меня кулаком в живот, а потом, прихватив за локоть, слегка подтолкнул в сторону машины.

Сопротивляться я не стал. Побег на рывок может и увенчаться успехом, а только потом куда деваться? У меня ни денег, ни документов, а изображать из себя путешественника Конюхова и питаться подножным кормом здоровья не хватит. До утра гарантированно замерзну.

Так что на этот раз кофе я не дождался. Вместо еды минут через пять после того, как мы отчалили, охранник достал из кармана наручники и ловко сковал мне щиколотки. Чтобы не дурковал. Я даже ботинки снять не успел.

* * *

Водила с качком поменялись местами под Казанью, перед съездом на новую трассу М-12. Никто мне не говорил, я указатель увидел. Останавливались мы еще дважды, и ноги мне расковали. Значит, предупреждение такое, не наказание. Я всё понял, и больше мимо двери не промахивался.

В какой-то момент Сахаров включил музыку. Но не радио, а с телефона. Что-то ужасно бесячее, вроде финского рэпа. Может, специально такую гадость запустил, чтобы водителю спать не хотелось. Я к безголосым чухонским воплям быстро привык, и дремать мне эта лабуда не мешала ни грамма.

Проснулся я уже в Московской области. Как раз проехали поворот на Электросталь. Значит, почти на месте.

Но в столицу я не попал. Не достоин еще, наверное. Хотя что я там забыл? Вряд ли мне там кто рад будет. Конечной остановкой оказались Люберцы. Машина покружила по улицам, и припарковалась во дворе безликой многоэтажки, близнецов которой рядом с ней натыкали в землю обильно. Охранник, тот, что поначалу отыгрывал водилу, скомандовал:

– На выход.

Я вылез наружу, и двинулся в фарватере качка номер два. Остальные провожать не стали. Охранник открыл дверь подъезда и сразу пошел к лифтам, не дожидаясь меня.

Хороший подъезд, чистый. Запах… да никакой, обычный. С легкой примесью псины, так, на грани. Но следов кошачьего сортира и тухлятины неизвестного происхождения не унюхивается. И приехавший лифт даже не изрисован. И рекламой не заклеен по самое никуда.

Мы поднялись на семнадцатый этаж – я зачем-то заметил это, прошли по длинному коридору мимо четырех одинаковых дверей без номеров квартир, и остановились перед пятой.

Два замка, дерьмо от застройщика. Такое смогу вскрыть за пару минут булавкой с закрытыми глазами. Обычно их меняют сразу, но здесь не тот случай.

Качок номер два открыл дверь, и показал на прихожую, освещенную только светом из коридора:

– Сюда тебе. Разберешься, не маленький. Завтра утром заедем.

И ушел. Даже дверь запирать не стал. То есть теоретически я мог бы спокойно уйти. Хотя вон в углу под потолком камера торчит. И возле лифта тоже имеется. И в других местах. Наверняка, и в квартире есть. Рупь за сто даю, кто-то сейчас смотрит на мониторчики, а рядом с ним сидит еще парень, способный догнать и вернуть бегунка на место. Оно мне надо?

Я захлопнул дверь и включил свет – сначала в прихожей, а потом в ванной и комнате. Обычная студия-маломерка, из мебели стол с двумя стульями, диван, холодильник, да кухонный уголок с электрической плитой о двух блинах, микроволновкой, и шкафом с посудой. И никаких телевизоров. Захочешь зрелищ – можно в окно пялиться.

В холодильнике нашлась целая пицца в коробке и бутылка кефира. Не разгонишься, но и с голоду не помрешь.

Я сунул в микроволновку сразу четыре куска пиццы, и пошел в ванную, чтобы начать набирать воду. За этот подгон я многое прощу Сахарову. Знал, гад, чем меня купить. После зоновской душевой, да такое счастье… Нашел целых два полотенца. Как в лучших домах. Еще пену бы, для полного расслабления, но это уже блажь. Никогда подобной фигней не страдал.

С разогревом я чуток переборщил с непривычки, и пиццу достал такой горячей, что в руки не возьмешь. Пришлось терпеть, пока хоть немного остынет. Но всё равно обжёг язык.

А потом полез в воду. Вот ради чего стоит жить! Казалось, зоновская шелуха слезает с кожи, растворяются последние нитки, связывающие меня с неволей. Вылезать не хотелось, и я так долго откисал, что чуть не уснул. Вывалился наружу совсем расслабленный, и пошел раскладывать диван. Ошибка, конечно, заранее стоило подумать об этом.

Постельное белье лежало в запаянном пакете, как в поезде. Я кое-как разбросал его по дивану, упал, и уснул почти сразу.

Глава 2

Ночью я проснулся, и поначалу очень удивился, почему в камере выключили свет. И лишь спустя несколько секунд до меня дошло, что теперь освещение я могу врубать по своему желанию. А мне хотелось лежать в темноте. Как человеку. Надолго это? Не знаю. Но пока есть – хорошо.

Качок номер два явился с утра почти неожиданно. Шаги в коридоре я услышал, потому что в квартире шумел только холодильник. Тем более, что охранник не особо таился, и я слегка напрягся в ожидании. Вот он сунул ключ в замок, дернул – и ничего, открыто там. Наверное, удивился. Потом повернул дверную ручку, и явился на пороге.

– Готов? Пойдем, – сказал он, и пошел к лифту.

Я кобениться не стал, и двинулся следом. И даже запер квартиру оставленным в замке ключом, и прихватил с собой. Отдал уже в лифте. Охранник сунул его в карман, даже не глянув. Прогибает, гад, смотрит, не взбрыкну ли. Потому что по понятиям мне запирать замок не следовало. Но мы не в тюрьме, а на воле.

Во вчерашнем лендровере больше никто не ехал, и я сел на заднее сиденье. Сначала хотел слева, за водителем: мне так привычнее, да и наблюдать за мной оттуда неудобно. Про камеры, впрочем, забывать не стоило. Но охранник, увидев, куда я направился, только молча ткнул пальцем на правую сторону. Опасается, что я ему на шею удавку накину по дороге? Так мне мокруха не по масти. Но пусть боится.

Привез меня качок номер два на какую-то дачу, но не старую, слепленную из дерьма и палок, а современную, двухэтажную, с хозпостройками, в которой можно жить круглый год. И рядом по улице стояли похожие, побольше и поменьше, но все – новоделы.

Сахаров сидел в большой комнате на первом этаже, за круглым столом, делал вид, что работает с бумагами. На самом деле он пил чай. И ел блинчики. С творогом вроде.

– Присаживайтесь, Леонид Петрович. Если хотите – возьмите чашку в шкафу, угощайтесь.

– Благодарю, – ответил я, но только сел на стул напротив Сахарова, опустив руки на колени.

– Какое у вас образование? – поинтересовался он, допив одним глотком чай, и отставив чашку в сторону.

– У вас же дело моё, там написано, – ответил я, глядя, как он вытирает руки льняной салфеткой. – Неполное среднее. Школу не закончил.

– И что, потом – ничего? Говорят, многие во время отсидки даже в институтах учатся.

Говорят… Вот уж чему не верю, что ты про меня не попытался всё узнать заранее.

– Так, всякое… по верхам. Никакого системного образования не получал.

– Интересы какие-то есть? Кроме скобяного промысла? Тут вы профессионал, спору нет.

Ишь как завернул, по-старинному. Смутить хотел? Или так, повыпендриваться?

– Нет особых интересов. Читать люблю, всякое. Что под руку попадется.

– Иностранные языки?

– Нет. Нужды в них не имел.

– Ладно, будем считать вступительную часть законченной, – сказал Сахаров и пододвинул к себе папку.

– Перед тем как продолжим, Андрей Дмитриевич, – влез я в его подготовленную речь, – велите своим, пусть мне одежду выдадут. Трусы, носки, обувь. У меня сменки нет. Мыльно-рыльные, опять же – ни побриться, ни зубы почистить. Не знаю, где вы меня держать собираетесь, но там, где я ночевал, холодильник пустой. Пиццу я утром доел.

– Хорошо, – без паузы, ответил начальник. И сказал это, козёл такой, будто от мухи отмахнулся. – Всё сделают. Обеспечим необходимым. А сейчас прошу за мной.

* * *

Отвел меня Сахаров в небольшой флигелек во дворе. Или это гостевой домик? Хрен его знает, как это у них по-богатому называется. Короче, примерно шесть на восемь, с двумя отдельными комнатами. Там сидел старичок-боровичок – такой, будто из детского фильма давних времен: с седой профессорской бородкой, лохматыми бровями и пушком вокруг громадной, почти во всю голову, лысины. И одет соответствующе – в старомодный двубортный синий костюм в мелкую полоску с потертостями на больших лацканах и воротнике, и накрахмаленную рубаху с широким черным галстуком.

– Вот, Федор Матвеевич, ученик ваш. Вручаю, – с совершенно неожиданным почтением сказал Сахаров, постоял несколько секунд, и ушел.

– Ну-с, проходите, – чуть недовольным голосом, никак не вязавшимся с умильной внешностью, произнес старик. – Работа нам предстоит большая, времени на политесы нет совершенно.

Комната, конечно, обставлена недавно – вон, царапина на полу довольно свежая, не затертая. Значит, книжный шкаф этот древний притащили на днях. Возможно, и всё остальное тоже. Старались создать стиль годов тридцатых. Этажерка в углу… я такую в детстве последний раз видел.

– Начнем с главного, Леонид, – заговорил старичок. – А именно: с денег.

Интересное вступление. Значит, кроме этого еще что-то будет?

Федор Матвеевич совершенно неинтеллигентно пододвинул ногой старый кожаный портфель, поставил его себе на колени, порылся внутри, и достал кляссер для монет. Небольшой, в таких обычно держат обменный фонд, ходовое барахло всякое.

– Монеты, – сказал он, открывая обложку и вытряхивая содержимое из ячеек, не переживая, что на предметах могут появиться царапины. Не нумизмат, короче.

Монетки оказались отечественными, старыми и потертыми. Такие в карманах таскали, и долго. Медь – копейка, две, три, пятачок, и серебро – гривенник, пятнашка, и двадцать. Мелкие похожи на те, что ходили и в конце советской власти, а на белых цифры угловатые и в рамочке. Год чеканки – сороковой, а гривенник – сорок первого года.

– Изучить, запомнить. В том числе и на ощупь. Чтобы не глядя мог из кармана тридцать семь копеек достать.

Поначалу задание показалось пустяковым. Но быстро выяснилось, что только казалось. Гривенник и двушка путались в пальцах, а три копейки я раз за разом вытаскивал вместо двадцати, и даже рамка вокруг цифр не спасала.

Я нагрузил карман мелочью и по команде старого кренделя пытался собрать нужные суммы. Провал, и следом еще. Федор Матвеевич морщился каждый раз, будто у него ныл зуб.

Минут через пятнадцать он сказал, глядя куда-то в сторону:

– Ну если с этим так, то дальше вообще говорить не о чем.

И у меня сразу получилось, будто я ждал этого раздраженного шипения. А потом снова провал. И удача.

– Ладно, давайте дальше. Тренироваться надо, чтобы монетки эти кончики пальцев узнавали с первого касания. Теперь купюры. Рубль, три и пять. Шахтер, красноармейцы и лётчик. Размеры разные, обратите внимание…

Часа через три, когда мы закончили с деньгами и документами предвоенного СССР, у меня голова пухла от облигаций займа третьей пятилетки, профсоюзных билетов и значков «Ворошиловский стрелок». Дед ушел, что-то недовольно ворча под нос, а я с ненавистью смотрел на горстку мелочи, оставшейся на столе. На кой мне все эти знания, я не спрашивал. Заказчику виднее. А моё дело маленькое. Ради свободы я готов и не такое запомнить.

* * *

Обедом покормили на месте. Вернее, в соседней комнате, поменьше размерами, похожей на жилую. По крайней мере мебель там стояла вполне современная: стол и два стула, платяной шкаф да диван. С виду всё дешевое и простое. Из «Икеи», скорее всего. В углу дверь такая же убогая, в санузел, наверное. Я бы в такой квартире работать не стал: с порога видно, что брать здесь нечего. А ворошить банки с крупами на кухне и грязное белье в ванной ради грошовой заначки – себя не уважать. Среди терпил ходят легенды, что кому-то случайно залезшие к беднякам воры денег на еду оставили, но я таких робингудов в жизни не встречал. И сам бы вряд ли на это сподобился. Если у вора какие-то чувства к обворованным остаются, значит, ошибся он с выбором. В учителя надо было идти.

Еда оказалась под стать мебели – ерунда из фастфуда в пенопластовых судочках и одноразовом стаканчике. Но после зоновской жрачки носом крутить нечего, ешь, что дают. Я съел всё. И даже чай из пакетика допил, бросив в него все три кусочка сахара, чтобы добро не пропадало.

На прием пищи мне отпустили целый час. Я пересел на диван и просто расслабился: после деда не хотелось ничего, лишь бы отстали. Отвыкли мозги от таких нагрузок.

– Чего разлегся? Ждать себя заставляешь!

На пороге комнаты стоял прежде не виденный парень. Судя по взгляду и выражению лица – из охраны. На большее у него способностей не хватит. Так и будет всю жизнь турникетом командовать. Я вставать не спешил. Даже позу не поменял, так и продолжал смотреть на него.

– Ждут тебя уже, – не так уверенно повторил он.

– Иду, – кивнул я.

В соседней комнате сидела дамочка лет сорока с копейками. Такая, из породы молодящихся. Им всё кажется, что если на рожу побольше штукатурки намазать, то и возраст будет начинаться не с четверки, а то и пятерки, а с троечки, или даже с двоечки. Но шея и руки соврать не дают почти никогда.

– Здравствуйте, – встала она с того трона, с которого совсем недавно меня гнобил Федор Матвеевич. – Леонид, да? Меня зовут Вероника Григорьевна.

Голос мягкий, чуть не убаюкивающий. Три слова послушаешь, и кажется, что и его обладательница такая же – добрая и заботливая. Как правило, наоборот. Хотя мне-то что? Сейчас научит еще чему-нибудь, да и пойдет по своим делам.

– Рад знакомству, – ответил я.

Неуклюже получилось, у меня даже язык с непривычки запнулся от таких слов. Светские беседы – совсем не моё.

На этом приятности в общении и закончились. Вероника эта вручила мне тетрадку, ручку, и заставила записывать всякое. Опять про СССР перед войной. Вожди, их имена с фамилиями, какие посты они занимают, и чем раньше рулили. Фильмы, песни – это она с примерами фигачила, на ноутбуке показывала. Потом газеты, журналы. И тоже – что в них пишут, да кто.

Я честно корябал ручкой, заполняя страницу за страницей, и даже не надеясь запомнить всю эту лабуду. Потом придется перечитывать и заучивать, ведь дамочка, как и дед, сегодня рассказали, а завтра спросят. И доложат Сахарову, или кому еще. Поэтому я не волынил, честно старался запомнить. Ведь зачем-то этих людей нашли, пригласили, чтобы они сделали из меня специалиста по предвоенному Союзу. Сказали бы, для чего это надо, учиться получилось бы проще. А так, с бухты-барахты, без смысла, заниматься всем этим не очень интересно.

В конце Вероника провела опрос, как она сказала, «чтобы выяснить усвоение материала». Из вождей я уверенно запомнил только Сталина с Берией, да Кагановича назвал, хоть и спутал его поначалу, как оказалось, с Молотовым. А остальные все – на одно лицо. А запоминать физиономии – не моя сильная сторона. Про что в газетах писали, кое-как рассказал. Да и то, дамочка картинно вздохнула, и выдала, чуть не слово в слово воспроизведя наказ Федора Матвеевича:

– Надо всё повторять, Леонид. Вы уж постарайтесь. Я вам оставляю ноутбук – умеете ведь пользоваться, да? До завтра еще несколько раз посмотрите хронику, отрывки из фильмов, песни послушайте. До той степени, когда нынешние из головы уйдут, а останется одна «Рио-Рита». Понимаете? Времени мало, я и так вам по верхам даю. Вот, на рабочем столе папочка, видите? – она снова повернула ноут ко мне. – Ладно, до завтра.

* * *

Я глянул на ходики, висевшие на стене. Половина четвертого, а я как тряпка выжатая. Закончилось уже на сегодня? Или еще какие мучения ожидают?

Встал и вышел в соседнюю комнату. Там точно оставалась бутылка минералки. Вот чего мне сейчас не хватает. Конечно, чай или кофе лучше пошли бы, но там даже воду вскипятить не в чем. Ага, вот она, не делась никуда. Без газа, хорошо. Свинтил крышку и присосался к горлышку.

– Вот, вещи привезли, – раздался голос с порога.

Ага, этот хлопчик тут уже отметился. Я продолжил пить, махнув ему рукой, мол, заноси. Пакетов оказалось неожиданно много. Охранник сгрузил их возле дивана, потом вышел и принес еще.

– Холодильник поставят сегодня, – объявил он.

– Так я здесь остаюсь?

– Сказали разместить в этой комнате.

Наверное, после армейки попал в сторожа, до сих пор как на плацу отвечает. Мне, в принципе, не важно. Покатушки с качком номер два – не самая крупная радость в моей жизни.

В пакетах нашлось всё, что я просил, и даже больше. Джинсы неведомого производителя, треники, две футболки, пара рубах, три смены белья, кроссовки, оказавшиеся чуть великоватыми, но зато нигде не жмут. Зубная щетка, упаковка одноразовых бритв, ну и всякое для чистки зубов и скобления щетины.

А вот и чайник электрический. Хороший, пластмассой изнутри не воняет. Чай в пакетиках, кофе растворимый, сахар, бомж-пакеты, нарезка всякая. Не до жиру, но хоть что-то. По крайней мере оденусь нормально, и вечером поужинать найдется чем.

Долго отдыхать мне не дали. Только я натянул обновы, сбросив постылую одежку в пакет, и ровно в четыре тот же охранник выдернул в соседнюю комнату. А там уже ждал болезненного вида крендель лет пятидесяти, с желтовато-серым лицом туберкулезника. Вот такой оттенок кожа приобретает, когда в тюрьме годика два отсидишь, и прогулки получасовые не каждый день.

Но костюмчик у него дорогой, не то что у деда, не москвошвей. Гарантию даю, шит на заказ, и обошелся тысячи в полторы долларов. И рубашечка с галстуком не бедняцкие.

– Леонид Петрович? – новый преподаватель зад приподнял, руку протянул. – Я – Вениамин Израилевич, будем знакомы.

Интонации прямо привычные. Уж не адвоката ли ко мне прислали? Да не шаромыжника из госконторы, который часы по назначению за счастье считает, этот, небось, только за вхождение в дело сотку берет, если не больше. Я бы такого точно не потянул. Да даже если и по карману, этого брать не стал бы.

– Поговорим мы о вещах, вам знакомым. А именно – об уголовном кодексе. Правда, не современном, а редакции одна тысяча девятьсот двадцать шестого года. И не Российской Федерации, а РСФСР. Вам, Леонид Петрович, какая статья в последний раз инкриминировалась?

Ого, как интересно чешет. И про срок знает. Ну точно, адвокат.

– Сто пятьдесят восемь, части три и четыре.

– Весьма познавательный случай, – встрепенулся жучила. – И что же в приговоре?

– Двенадцать с половиной, – буркнул я. Обсуждать это мне не очень хотелось.

– А в сороковом году по статье сто шестьдесят два, пункт «в», что соответствует третьей части, вы бы получили от трех месяцев до пятерки, представляете? – тут он сделал паузу, наверняка хотел произвести впечатление. – Но вот четвертая часть, с особо крупным размером, если бы там была не личная собственность, а социалистическая, это уже не сто шестьдесят вторая. Это квалифицировалось бы по указу от седьмого августа тридцать второго года, знаменитого «семь восьмых», или «три колоска»… Читали Солженицына? – вдруг спросил он.

– И не пытался. Вы ведь законы тоже не по сериалам про адвокатов учили, да? – не выдержал я.

– Так вот, минимальная санкция – десятка. Это при смягчающих обстоятельствах. А прочим – вплоть до расстрела с конфискацией. Но это всё лирика, дорогой Леонид Петрович. Тетрадочка есть у вас? Вот и хорошо. Записывайте…

* * *

После адвоката меня оставили в покое. Я взял со стола ноутбук Вероники, и пошел в ту комнату, которую посчитал своей. Разложил вещи в шкафу, даже погладил утюгом, найденным там же. Бросил пакетик с чаем в чашку и оставил завариваться.

Впрочем, адвокат всё по делу говорил. Ну и тема близкая. Для общего развития покатит. Но почему они все так ведут к одному и тому же времени? Вот и Вениамин Израилевич этот, прямо сказал про сороковой год.