Текст книги "Обменный фонд (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Потом появились и приборы, и молоток. Мучил напарника доктор Шмидт довольно долго. Не пропустил ничего. Ну и расспрашивал тоже – покруче любого следака.

И уже после всего он снова помыл руки, и сел напротив напарника.

– По одному случаю трудно поставить диагноз. Судорожный припадок мог быть следствием давней травмы, переутомления, вяло протекающей инфекции. Причин, не связанных с эпилепсией, немало. Жаль, конечно, что нельзя обследовать в условиях стационара. Многое уходит в разряд домыслов. М-да… Но в любом случае я вам сейчас выпишу рецепт, на всякий пожарный. Люминал некоторые используют как снотворное, но в невропатологии он известен как противосудорожное средство. Если… неприятность повторится, можно принимать для профилактики. Понимаете?

– Это таблетки? – поинтересовался я.

– Да.

– Уколы есть? Если что, я смогу поставить.

– Паральдегид. Можно вводить в мышцу, но на практике чаще дают внутрь. Вкус жгучий, но лучше запить его, чем переживать крайне болезненные ощущения при уколе.

– Спасибо, доктор, – Михаил вытащил из кармана штук шесть зеленоватых купюр по пять червонцев и, не считая, протянул их Шмидту.

– Это много, – Евгений Владимирович отделил две банкноты, остальное положил на стол. – Вот так достаточно.

– Берите всё, – напарник ткнул деньги в карман пиджака врача. – Во-первых, за секретность. Лучше будет, если о вашем визите никто не узнает. Во-вторых, за возможность обратиться повторно.

– Ну если так… остаётся пожелать, чтобы моя помощь вам не понадобилась.

* * *

Михаил после доктора сидел долго, потом вздохнул.

– Складно, конечно, и верить хочется, что это так, недоразумение. Но уверенность появится только после обследования. Не, но какой, блин, специалист, а? Таких больше не делают. Кремастерный, туда его, рефлекс! Никогда в жизни у меня не проверяли! Ладно, прикрыли лавочку. Лёня, попрошу тебя: сходи вечером, отправь этим оглоедам сигнал, что мы завтра будем. Просто… мне надо точно знать. Или ладно, сам схожу, не барин.

– А вот скажи мне, ты же поначалу наверняка всякие эксперименты ставил? Ну там таракана в коробочке с собой протащить, мышей белых, а потом смотреть, как они едят и размножаются. Было же?

– Не, такой фигнёй без меня страдали. Я пришёл, когда стадия собачек и фруктовых мушек закончилась.

– А электронику? Ну, признайся, забытый в кармане телефон, читалку, ноутбук?

– Это твой вопрос, который я должен остался?

– Ладно, считаем отдачей. Договор.

– Таскал. Работает всё. Телефон здесь, понятное дело, проверить не получилось, но при обратном путешествии ничего с ним не произошло. Будто в кармане дома носил. И чтобы у тебя не появилось новых вопросов, то отвечу сразу: здесь не оставил. Слишком палевно, как у вас говорят.

– Понимаю.

– Ага. Осторожность – твоё второе имя. Пакеты помню. Слушай, жрать хочется – сил нет терпеть. Не осталось чего?

– Картошка есть. Ты чисти пока, я в магазин схожу, яиц куплю, колбасы какой. Нажарим целую сковородку, как тогда, в Минске.

– Давай, только не задерживайся.

Свои слова о сосисках беру назад. Наверное, в прошлый раз это была диверсия. Сегодня и яйца, и сосиски, и докторская колбаса, очень вкусная, кстати – всё в наличии.

По дороге позвонил Лидии на работу, чтобы поблагодарить за такого ценного врача, но случился облом – она ведёт занятия, попробуйте позже. Вечером домой позвоню. Надо уже ей что-то посерьёзнее букета подарить. Пальто бы девке новое, но это она точно воспримет как сватовство.

Вечером мы пошли к будке вдвоём. После заката, когда улицы пустеют. Михаил бросил на место переноса вырванный из тетради листик в клеточку, на котором написал «Завтра в это время».

– Включай, – сказал он.

И снова трансформатор загудел громче. Пожалуй, это единственный внешний признак работы портала. Никаких спецэффектов, свечения или дымки. Просто записка исчезла. Вот только что лежала, и нет её.

Глава 14

Обратное путешествие, случившееся на следующий день, практически ничем не отличалось от предыдущего. Разве что головокружение и тошнота беспокоили немного. Не то чтобы совсем уж незаметно, но так, на грани. Будто накануне перебрал слегка.

Комитет по встрече возглавлял Сахаров. На приветствия начальник поскупился, пожелал доброго вечера и забрал мешок с тубусами. После этого оставил нас на попечение сопровождающих его лиц. Я ждал, что Михаил скажет ему о необходимости исчезнуть на пару дней, но этого не случилось. Короче, через каких-то сорок минут мы уже двинулись прочь от фальшивой воинской части. На том же лендровере и с тем же водителем – знатоком русской поэзии Кириллом.

Сегодня я стихов не вспоминал и в исчезнувшие с карты родины забегаловки не стремился. Короче, молчали. И только перед самым расставанием Михаил вдруг произнес любимую населением ноту «ля».

– Вот скотина, – добавил он. – Пломба выпала. И кусок зуба за ней. Планы на завтра меняются. Кирилл, будь добр, передай там, что я пока со стоматологами дела не решу, с места не сдвинусь. Пара дней – минимум. Позвоню потом. Ладно, всем пока.

Актерская игра не самого высокого уровня, конечно. Но задумка неплохая – будто случилось всё внезапно, потому и Сахарову ничего не сказал. А потом телефон отключит – и ищи его.

Продукты мне заказывать не пришлось: какая-то добрая душа набила холодильник полуфабрикатами. Осталось только разогреть и съесть. Или подождать сколько-то минут до готовности. Никаких деликатесов, но я не в претензии. Икру любого цвета и краба могу купить в сороковом году в магазине рядом с домом. И рыбу тоже. Потерплю несколько дней бомж-пакеты, не умру.

Включил ноутбук с целью выбрать фильм для просмотра и заметил справа внизу новый значок. Раньше там кружок торчал, который сигналил об отсутствии интернета, а сейчас красовался веер. Кто-то подключил вай-фай.

Далек от мысли, что в моё отсутствие тут зависал охранник и ввёл пароль, чтобы потыркаться в тырнетах, а потом забыл выйти. Не та здесь публика работает. Следом я отверг предположение, что кто-то очень добрый решил дать мне связь за красивые глаза или трудовые подвиги. Как бы не так. Всё это – еще одна попытка выяснить, что у меня в голове. Может, у меня порталом все мозги выбило, и я начну писать подельникам на воле, мол, ребята, спасайте. Или с Мишей начну обсуждать, как нам обмануть мудрое руководство.

Делать вид, что подарка я не заметил, глупо. Хорошо, ребята, подыграю. Вот вам поиск на тему «Харьковский художественный музей». Кстати, это первый объект, в сороковом закрытый для публики, так что нам придётся ограничиться только наружным осмотром. Немного затруднит операцию, но не сделает ее невозможной. Есть планы здания, в том числе и довоенные. Так, тут открыть побольше видосиков, пусть крутятся. Странно, конечно, не все открываются, но не страшно. Теперь всякие википедии, новости за последние три года узнать. Пусть ребята поймут, что меня именно это интересует.

Читать всё это не собираюсь, но контролеры должны видеть: я на их наживку клюнул.

* * *

Три дня я бездельничал: спал, читал, смотрел кино и гулял. Имею право. И его за мной признали: никто не трогал, даже рядом не проходил, будто я превратился в человека-невидимку. Один раз я обратился к охраннику, чтобы воды принесли. Сейчас бы, конечно, из промозглой подмосковной погоды конца ноября да на песочек, чтобы море теплое и мухи кусали поменьше. Но нет пока ничего такого на горизонте. В конце концов, по сравнению с ПКТ в зоне, здесь точно курорт.

Сигнал поступил вечером. Сказали, что у меня пять минут на сборы. Вообще никаких проблем, только обуться надо.

Михаил уже сидел на заднем сиденье, со мной поздоровался нехотя, будто через силу. Не в настроении, наверное. Ну, мне от этого ни тепло, ни холодно. У нас тут третья миссия начинается. Останется семь. И хрен с ними, возьмем и Харьков без посетителей, и Киев с усиленной охраной. Немного нервов потратим, но я своего добьюсь.

Никто нас в этот раз не провожал. Пара охранников и клоуны на точке переноса, уткнувшиеся в экраны ноутбуков – вот и все зрители. И всё время до уже знакомой темноты трансформаторной будки в Борисоглебском переулке мы молчали.

– Короче, обследовали меня, – каким-то глухим голосом сообщил Михаил на той стороне.

– И какой результат?

– Ни хрена хорошего. Есть опухоль, называется астроцитома.

– Лечение есть? Лазеры, таблетки?

– Предложили операцию, но я их послал. Половина случаев без лечения живет полтора года. А с лечением, когда башку облучают и травят химией остатки мозгов после операции – в два раза дольше. Только мне такая жизнь не нужна, когда я в их больнице буду загибаться и в дерьме плавать.

– То есть, лечиться не будешь?

– Привезут таблетки из Штатов, что-то экспериментальное, еще не продают. Короче, надежды один хрен мало. Начну загибаться – найду как выйти из положения. А теперь слушай, Лёня. Никаких разговоров о болезни. Жалеть меня не надо. Действуем дальше. По рукам?

– По рукам. Твоя жизнь, я в нее не лезу.

– Ну и всё. Открывай дверь, пойдем домой.

* * *

Харьков некоторое время числился украинской столицей. Это обстоятельство грело душу каждого жителя города еще долго, и нет-нет, да всплывало в разговорах даже в двадцать первом веке. А уж сейчас – тем более. В сороковом году былое величие закончилось совсем недавно, и даже таксист сообщил нам благую весть чуть ли не сразу, как мы сели в машину.

– Квартиру нам надо, центр, со всеми удобствами, – заявил Михаил.

– Вот прямо отдельную, или можно комнату? – начал выпытывать хитрый водила.

– Лучше без соседей.

– А вы сюда надолго?

– Недели на две, по торговым делам.

Михаил произнес слова о цели нашего пребывания в Харькове так, что даже умственно отсталый понял бы, что с законом мы вряд ли дружим.

Таксист изобразил работу мысли, будто перебирал кучу вариантов. Цену себе набивает, не иначе. Небось, как в Минске, поедет к одному приятелю, который знает другого, а тот точно знаком с маклером. Но я не угадал.

– Тогда нам на Пушкинскую! – заявил водитель. – Самуил Маркович покажет.

Я чуть поморщился. Как-то у меня по жизни с некоторыми отдельными евреями хорошо не складывается. Последний случай – тот самый посредник, который собственноручно организовал мне поистине легендарный срок. Что характерно, сам он вылез из устроенного им блудняка почти невредимым и уехал в Испанию. Козёл.

Михаила, похоже, национальность маклера волновала мало. Он только кивнул и уставился в окно.

От Южного вокзала до Пушкинской на видавшей виды «эмке» ехать минут пятнадцать. Правда, это до начала, потом мы еще по трамвайным рельсам пару километров отмотали.

Самуил Маркович больше напоминал уроженца Туркмении: смуглый почти до черноты, мордатый, жгучий брюнет, и нос совсем не иудейский. Зато к делу приступил в торгашеской манере.

– Дорогие мои, на какой срок желаете остановиться?

– Пока две недели, – солидно, роняя слова по одному, ответил Михаил.

– А вы к нам в город по делам, или как?

– Или как, но по делам.

Маклер вил словесные кружева, пытаясь что-то выяснить, а Миша ничего не говорил, так, намекал, что здесь мы по своим серьезным делам, о которых посторонним лучше не знать. Наконец, Самуил Маркович что-то для себя решил.

– Квартиру предоставить можем. Просто через месяц туда вселяется один очень ответственный товарищ. А сейчас она стоит… опечатанная.

И после этих слов он посмотрел на Михаила.

– Ах, это, – чуть разочарованно сказал напарник. – Не страшно.

Квартира в старом доходном доме на Чернышевской по моим прикидкам находилась в нескольких сотнях метров от музея. Практически через дорогу. Когда мы вылезли из «эмки», я согласен был даже на полуподвал в таком великолепном месте.

На третьем этаже маклер небрежно сорвал бумажку с двери и сунул ее в карман пальто. Взамен он достал связку ключей, выбрал один и отпер замок.

– Милости прошу.

* * *

Трехкомнатная квартира радовала всем – и удобствами, среди которых выделялась ванна на литых чугунных ножках, изображающих лапы неизвестного животного, и старой, откровенно дореволюционной мебелью, крепкой и качественной. Запрошенная маклером сумма отправилась из Мишиного кармана в нужный, который ближе к телу Самуила Марковича. Взамен мы получили ключ и пожелания хорошего отдыха.

– Только мне кажется, что этот дядя – мент? – спросил я, выглядывая в окно гостиной, чтобы оценить вид на улицу Чернышевскую.

– Ага. Только не совсем. Думаю, он у них при хозчасти сидит.

– С чего ты взял?

– Частник не станет трогать опечатанную квартиру. И не будет знать, кто туда через месяц въедет. И уж точно не скажет это вслух первому встречному.

– То есть…

– То есть мы сейчас живём в квартире НКВД. Временно. С их разрешения.

– Что сказать, ментовская крыша крепче бандитской. Поживём и под такой.

В принципе, меня это обстоятельство волновало меньше всего. Вот дом восемнадцать на улице Бассейной – больше. Надо сегодня сходить, посмотреть на окрестности. Заодно и пообедать. Найду, где. Хорошо бы найти «Украинские вареники» на Сумской, но вряд ли они сейчас существуют.

Смысла в очередной раз смотреть на карту не вижу. И так помню немного этот район, сейчас просто схожу, освежу воспоминания.

Михаил идти со мной не захотел. Решил отдохнуть с дороги. Его право. Да и что ему там делать днём? Нас интересует поведение охраны ночью.

По Чернышевской я дошел до Бассейной. Если сейчас повернуть направо, то буквально через тридцать метров я окажусь перед фасадом музея. Но спешить не буду. Похожу по окрестностям, посмотрю, что и как. Так что музей остался позади, а передо мной – Сумская. Хотя она сейчас Карла Либкнехта.

Пошел к центру, мимо площади Дзержинского. Обходя группу советских граждан, столпившихся у края тротуара, услышал, как экскурсовод вещает: «Самая большая площадь Европы! Если посмотреть на здание Госпрома с высоты птичьего полета, то можно увидеть первые ноты „Интернационала“! Посмотрите на здание…». Добрел до сада Шевченко и памятника ему же. Вспомнил старую шутку – с определенного ракурса кажется, что Тарас что-то зажал в кулаке в области паха. Но останавливаться еще раз проверять не стал.

Вместо сквера с зеркальной струей – участок, обнесенный забором, за которым видны какие-то склады и троллейбусы. У них здесь стоянка в центре города?

Через дорогу, там, где построят оперный театр – парк. С дорожками, лавочками и газонами. Судя по табличке, сад профсоюзов. И я пошел по Совнаркомовской до Чернышевской, а по ней – до музея. Гулять по Сумской как-то расхотелось.

Посмотрел на здание. Новое, четыре этажа, если не брать во внимание полуподвал. Табличка есть, но вместо часов работы написано, что экспозиция временно закрыта для посещения. А признаки жизни есть: при мне из главного входа вышла женщина лет сорока в поношенном драповом пальто, постояла, открыла дверь и крикнула внутрь: «Катерина Вацлавовна, догоняйте!».

* * *

Мест для наблюдения за ночной жизнью музея нашлось немало. Во-первых, это двор автодорожного института через дорогу. Надо посмотреть вечером, как он освещается. Во-вторых, подворотня дома напротив. Не знаю, что там за организация, но, судя по бардаку, охранять у них явно нечего. Значит, ночью никого нет. В-третьих, задний двор со стороны Артёма и Пушкинского въезда. Вот это, как по мне – самое надежное.

Путей отхода вроде достаточно, но пока ничего не нравится. Посмотрю еще ночью, что тут и как освещено. Не вижу никаких трудностей, но сомнение изнутри грызет. Или это организм сигналит: пора что-нибудь съесть?

Пошел по Чернышевской к центру, но ни одной столовой там не нашлось. Штаны пошить готовы, а накормить – нет. Не выдержал, и возле памятника Пушкину, который на площади Поэзии, свернул на Сумскую. И почти сразу наткнулся на то, что искал. В столовой желдорупра мне досталась здоровенная тарелка борща, а на второе – котлета с картошкой. Бульончик в борще пустоват, да и котлета слегка разваливалась от хлеба и воды, зато всё горячее. И хлеба в тарелке на столе – бери сколько хочешь. С голоду не умрешь. В конце концов, это не суп из рыбьих голов.

Я допил компот из сушеных яблок и вышел на улицу. Свежая еда добавила бодрости духа, так что я побрел дальше, к началу Сумской. И вдруг увидел ту дамочку из музея, в драповом пальтишке. Она шла под руку со своей спутницей, наверное, той самой Катериной Вацлавовной, и что-то рассказывала, бурно жестикулируя свободной рукой и размахивая сумочкой.

Представил, как замочек ридикюля открывается, и оттуда фонтаном разлетаются дамские мелочи. Помогаю их собирать, мы знакомимся, и я проникаю в музей через постель. Ну всё, как освобожусь, поеду в Голливуд, сочинять глупые сценарии к фильмам. У меня явно талант пропадает.

Я так и плелся за подругами, пока они не зашли в исторический музей на площади Тевелева. Вот туда мне не надо. Тем более, что сумочка выдержала.

* * *

Всё-таки советская система уличного освещения меня радует. В любом городе нашей необъятной родины на лампочках экономят в первую очередь. Так вот, ночью здание, в котором расположен огромный музей, не освещается. Вообще. Ближайший фонарь метрах в семидесяти, на Артёма. И еще один на углу Дзержинского. А на Чернышевской лампочка сгорела месяц назад, но вкрутить ее некому, и теперь точно до весны.

Всё это мне рассказал словоохотливый дворник. После поднесенной просто так, от широты души, чекушки, я вообще стал его лучшим другом. Не навсегда, но мне хватило. Пришлось, конечно, и про правительство послушать, и про врагов народа, окопавшихся в музее. Ну, и про жену, которая ничего не понимает, и про сапоги, давно нуждающиеся в замене.

Михаил мне примерно то же самое рассказал, но известие, что лампочку менять никто не собирается, стоило повествования о старой обуви.

Сторож в музее есть. Один в ночь. Обходят разные смены без графика, кто во что горазд, но самый трудолюбивый делает это раз в два часа. Милиция не приезжает, по крайней мере за пять дней наблюдения – ни разу.

Не нашлось ничего хорошего с путями отхода. То есть можно рвануть на Сумскую и нырнуть в обилие больничных дворов на Данилевского. Или вовсе сбежать на Клочковскую, где при желании легко спрятать танковую дивизию. Но есть небольшая трудность: туда придется добираться, пересекая практически открытое пространство. Чувствуешь себя как на столе. Если двигаться в сторону Пушкинской, то там больше освещения, да и не лежит у меня душа прятаться там при необходимости. Хотя дальше там – Молодежный парк, кладбище, Журавлёвка с частным сектором.

И опять начал грызть червячок сомнения. Как-то не так тут всё. Но что именно – никак не пойму. Не хочется мне брать этот музей. Как проводить время с нелюбимой женщиной – удовлетвориться можно, а радости никакой. Но что сделаешь – иной раз приходится наступать на горло собственной песне.

Михаил больше молчал. Являлся рано утром домой и ложился спать. Ни на что не жаловался, ел всё, что у нас было. А больше и сказать нечего, потому что мы виделись не очень много. А в его комнату заходить неинтересно, и своей за глаза хватает.

Поход мы наметили на первое декабря. Вечер воскресенья, выходной, на следующий день на работу и службу всем. Погода соответствующая – около ноля, сыро, и ветер северный. Насчет собак не знаю, а люди в таких условиях по своей воле никуда не ходят.

Перед выходом еще раз глянули на план, я проверил инструменты, и Михаил сказал:

– Чего ждать? Неприятные вещи надо делать быстро. Пойдем уже.

Глава 15

Дверь служебного хода открылась легко, будто вела не в музей с тысячами единиц хранения, а в сарай на чьей-нибудь даче. Правда, петли смазали на совесть – ни скрипа. Самым громким звуком в округе пока была чуть звякнувшая отмычка. Да и слышал её, наверное, я один. Михаил прошёл вперёд, чуть шаркнув плечом о косяк, и остановился, пройдя всего пару шагов. Судя по плану, коридорчик должен поворачивать направо.

Я прикрыл дверь и включил фонарик на минимум. Больше и не надо. Нам лишь бы видеть, куда идём.

Ага, поворот указан правильно. И здесь совсем куцый проход перед второй дверью. Сейчас надо потише, чем на улице. Лучше не спешить, капну маслица, подожду. Вспомнил, как один мой учитель шутил, что самое первое упоминание нашего ремесла прозвучало в украинской народной песне «Была мэнэ маты», там есть строчка, как девушка льёт воду на дверные петли, чтобы не скрипели.

Наконец, штифты встали на своё место и замок негромко щёлкнул.

– Готово, – сказал я и отступил в сторону.

Михаил распахнул дверь настежь плечом, когда рванул вперёд.

– Руки за голову! На колени! – закричал он так же, как и в Киеве.

Сторож, сидевший за столом, не вставая, рухнул на колени.

– Тилькы нэ стриляйтэ, хлопци! – забормотал он. – Нэ трэба!

А куда это он зырит?

– Засада! – крикнул я, отскакивая назад и пытаясь прихватить напарника за рукав.

Впрочем, моё движение оказалось запоздалым. Одновременно прозвучал крик: «Стоять на месте! Руки вверх!» откуда-то из того угла, где начиналась лестница на второй этаж, Михаил резко развернулся и принялся палить куда-то. Спустя доли секунды начали стрелять и в нас, и я уже ни хрена не слышал, кроме этого, казалось, нескончаемого грохота.

Даже не заметил, как мы вдруг очутились у выхода, но я тут же толкнул дверь наружу. Пора проверять, как сработают разведанные мной пути отхода.

* * *

Куда бежать в случае катастрофы, мы, конечно же, обсуждали. А потому рванули через двор на Артёма – туда, где нет освещения. Здесь есть хороший проход по дворам, откуда можно уйти как на Пушкинскую, так и на Иванова. Нам лучше к новостройкам на улице пламенного революционера Иванова, ни одна собака нас в них не отследит. А проходик есть – через дыру в заборе. И на стройплощадке никаких прожекторов или злобных охранников. Сидит себе пенсионер в будке, спит за деньги.

Но до спасительной тропинки в царстве цемента и кирпичей мы не добрались. Сначала Миша отстал, а потом захрипел сзади:

– Погоди!

Блин, да мы тут всего ничего, метров двести как рванули. Даже старый дед не сдохнет на такой дистанции. Я обернулся. Михаил стоял, согнувшись, и держался за правый бок.

– Ты что? – подбежал я к нему. – Зацепило?

– Да, – тяжело выдохнул он.

– Идти сможешь? Давай, помогу. Сейчас эти гаврики следом за нами притопят.

– Нет… за вооружёнными… Хотя кто знает…

– Пойдём.

А идти внезапно стало тяжко. Потому что напарник – ни разу не балерина, и когда он опёрся на моё плечо, мне мало не показалось.

Сколько идти до нашей квартиры? Метров триста? Да такими темпами нас тут возьмут за шкирку очень скоро. Когда мы доковыляли до Иванова, я увидел наше спасение.

* * *

Машина такси стояла под одиноким фонарём метрах в тридцати, водила сидел внутри, запрокинув голову и опустив козырёк фуражки на нос.

– Миша, постой вот тут, – прислонил я его к стене дома. – И дай мне наган.

– В кармане…

Я сначала сдуру полез в его левый карман, потом до меня дошло, что промахнулся, и сменил сторону.

К машине пошёл неспешно, стараясь не срываться на быстрый шаг. Даже если таксёр не спит, пусть думает, что просто прохожий. Я дёрнул на себя ручку, молясь всем богам, чтобы он её не запер изнутри.

– Заказ жду, через десять минут на вокзал везу, – лениво сказал водила, не меняя позы.

– Вылезай быстро! – я ткнул стволом ему в нос. – Ну⁈

– Братишка, стой, не надо, – забормотал таксист. – Всё в порядке! Я…

– Давай, бегом, на Пушкинскую! И не оборачивайся!

Кожаная фуражка слетела на землю, и водила припустил по Иванова изо всех сил. Пусть бежит. Не знаю, где он остановится, в любом случае я успею увезти отсюда Мишу.

В спешке даже на посмотрел, оставил ли таксист ключ. Вот смеху было бы, унеси он его с собой. Но нет, на месте. Так, ключ – на «включено». Выжимаю сцепление до упора. Вытягиваю ручку подсоса, как учили. Поворачиваю ключ в положение «старт»… Двигатель фыркнул, чихнул и тут же заглох. Чёрт! Убираю подсос, чуть приоткрываю газ, снова сцепление, ключ – и на этот раз мотор ожил.

Сколько прошло? Минута? Две? Не важно, я уже рулю к подпирающему стену напарнику.

– Давай, Миша, быстрее, полезай!

Я затащил его, уложил как смог на заднее сиденье, и поехал. Не на Чернышевскую, конечно. На Сумскую. Руль – как тележное колесо, такой же тяжёлый и бестолковый. В поворотах бесит просто. Напарник постанывал сзади, но это не важно. Живой, значит.

С Иванова я повернул направо. Оставил позади площадь Дзержинского и «Правду», свернул на Каразина, с неё сразу направо, проехал до Гиршмана, и выехал на Чернышевскую. Тут я выключил фары и сбросил скорость до минимума. Пару раз попал в колдобины, и нас ощутимо тряхнуло. Мише это совсем не понравилось, но кто обещал, что будет легко?

Возле нашего дома я остановился у подъезда и спросил:

– Сможешь дойти сам?

– Не знаю… Помоги вылезти… Попробую…

Я вылез из «эмки» и помог ему сесть.

– Куда тебя хоть?

– В бок. Ребро сломано… Мля, болит же…

– Я только посмотрю, сильно ли кровит.

Можно сказать, что терпимо. Крови немного, на лестнице лужу не нальёт. Не должен. Ладно, если что, подотру, когда вернусь. А с ребром он как-нибудь доползёт.

– Давай, Миша, держись. Скоро буду.

Так же осторожно я выехал на перекрёсток, повернул к Пушкинской. Ну, теперь можно и освещение включить, и газку поддать, выжать из этой жестянки километров пятьдесят.

Снова направо, на Народное Просвещение, на Рымарскую, а оттуда – вниз, на Клочок. А вот здесь можно и закончить путешествие. Я загнал «эмку» в какой-то двор, заглушил двигатель, а потом забросил ключ куда подальше.

Домой я пришёл минут через сорок. Крови на лестнице не обнаружил. И, открывая дверь, я вдруг понял, в чём моя ошибка.

* * *

С самого начала я знал о засаде. Мне прямо о ней говорили. Вернее, при мне. И я не обратил на это внимания. А ведь стоило прислушаться к разговору двух подружек, встреченных на Сумской, повнимательнее… Вот Катерина Вацлавовна говорит: «Ну как тебе, понравился этот, с усиками?», а собеседница, размахивая сумочкой, отвечает: «Да ну их. Скучные какие-то. И смысла никакого. С ними ведь и не пойдёшь никуда». Чужие мужики в закрытом музее, которые не могут выйти! А я, расслабленный после обеда, не обратил внимания!

Ладно, это случилось, жалеть нечего. Но рассказывать об этом я не собираюсь. Выжили все? Вот и славно. Да, мой косяк, слишком я тут расслабился, уверовал, что местные ничего не секут. Вот они меня на землю-то и опустили. Учту.

Михаил даже смог стянуть с себя верхнюю одежду. На обувь героизма не хватило, но я без претензий. Понятно, что тяжко. Но всё равно надо и раздеть, и рану обработать. А потом решить, что делать.

– Вроде рана не глубокая, – сообщил напарник. – Если бы не ребро… Дышать тяжко, двигаться тоже.

– Наверное, можно обезболить. Как зубы.

– Новокаин. Есть такое.

– Это я утром пойду искать. Пока придётся обойтись народным средством.

Стакан водки Мишу не срубил, но уснуть помог. Во сне он замер, постанывая при малейшем движении. А я в своей комнате долго ворочался. Сейчас придётся сделать паузу. Менты сегодня удостоверились, что от засад есть толк. Сколько они будут ещё сидеть и ждать нас? Месяц? Три? Полгода? Так долго вряд ли, но всё равно. Следующий налёт опять запустит механизм, а там и война начнётся.

Да, летом сорок первого появится шанс под видом эвакуации обчистить хоть Третьяковскую галерею, но эта затея слишком безумная. Тут надо чётко, до минуты, знать что и где происходило. Но стоит только представить, что будет твориться на дорогах, и в этой задачке сразу появляется слишком много неизвестных. Поэтому самое твёрдое «нет». Да я лучше…

* * *

С утра я потихоньку вскипятил воду в чайнике, попил чаю с бутербродами, и пошёл искать аптеку. Мишу будить не стал. Вряд ли ему понравится – ребро сломано, а сверху этой радости ещё и похмелье от выпитого ночью.

Аптеки на Чернышевской возле нашего дома отсутствовали напрочь. Я пошёл по направлению от центра, будто ноги сами меня несли в сторону вчерашнего неудачного приключения. На Иванова спокойно, и в том месте, где мы так удачно сели в такси, никого. А вот на Бассейной стоит аж две ментовских машины. Не иначе, начальство припёрлось авторитетом придать расследованию толчок.

Мешать людям работать не стал, повернул налево, к Пушкинской. А вот и аптека.

Да только там меня ждал облом по всем направлениям. Новокаин продаётся по рецепту, шприцы и стерилизаторы – в какой-то медтехнике на Московской. Вот бинтов – пожалуйста. Узкие, широкие – какие душа пожелает.

И что делать? Ладно, до Московской не очень далеко, дойду сейчас. А рецепт? Где его взять? Да вот здесь, через дорогу, на углу Пушкинской и Совнаркомовской. Радянська поліклініка №4. Я о ней, признаться, и забыл. Проходил мимо пару раз, но на том и всё. Ничем не заинтересовало здание, в своих раскладах во внимание не принимал. А вот сейчас – почему и нет? В таких местах много чего найти можно.

Во дворе, как на заказ, стоял и курил мужик в грязноватом халате. Судя по виду – санитар какой-то. Вон, рядом вёдра с мусором.

Я подошёл и сразу зашёл с козырей:

– Заработать хочешь?

– А чего надо? – вроде как с ленцой ответил мужик, затягиваясь папироской. Но глаза забегали.

– Собачку полечить надо. Принесёшь новокаин, шприцы и стерилизатор, получишь… – и я показал ему червонец. – Согласен?

– Я бы и рад, но трудно… Надо спрашивать людей…

– Ну, не хочешь… – я развернулся. Нет желания просто время терять с этим болваном. Больниц много.

– Пидожды! – сразу крикнул санитар. – Погуляй тут… та мынут пять. Я мухой.

Ого, какая у человека нужда в денежных средствах! Даже вёдра оставил, не донёс до мусорки.

Я отошёл чуть подальше, к выходу со двора. Ждать пришлось недолго. Мужик выскочил из двери, придерживая рукой полу халата, в которую что-то завернул.

– Принёс?

– Да, всё готовэ, – санитар быстро подбежал ко мне. – От, держи. Стерилизатор з шпрыцамы и голкамы.

Глаза бегают, руки трясутся. Добыл с трудностями, это точно. А коробочка ещё тёплая. Скорее всего, потырил из какого-то кабинета. Я заглянул внутрь. То, что надо. Два шприца – один на десять, другой на двадцать, рядом поршни и иголки. Закрыл крышечку и спрятал в карман.

– Новокаин?

– Вот, шо було, – он протянул мне коробку, в которой до полного комплекта не хватало двух ампул, и вытер вспотевшую ладонь о халат.

– Ладно, в расчёте, – я отдал ему червонец. – Зовут как? Вдруг собачке хуже станет?

– Андрий. Горленко. Спросыш, найдуть. Добавыть бы, – заканючил он, засовывая деньги в карман брюк.

– В глаз? Это запросто.

Санитар молча развернулся и быстро пошёл к своим вёдрам.

* * *

Михаил уже не спал. Сидел, перекособочившись, на кухне, и осторожно пил чай, держа кружку левой рукой.

– Ты как? Живой? Как рана? Новокаин нашёл, шприцы, бинты, все дела. Спирт вот, питьевой.