Текст книги "Фидель. Футбол. Фолкленды: латиноамериканский дневник"
Автор книги: Сергей Брилёв
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
ДАНИЭЛЬ: Я историю плохо знаю, но ты явно намекаешь на то, что претенденты на этот пост были и другие...
ТАБАРЕ: Именно! И главного такого претендента звали Хулио Мария Соса.
ЖАМАНДУ: Которого Батжже не пускал наверх, потому что он, Соса, был ему недостаточно верен лично?
ТАБАРЕ: Именно!
ДАНИЭЛЬ: И когда Соса не смог прорваться внутри партии, он решил совершить обходной манёвр?
ТАБАРЕ: Именно! Приятно разговаривать с догадливыми людьми!
ДАНИЭЛЬ и ЖАМАНДУ: Ну, это ты нам льстишь!
ТАБАРЕ: Да ладно! Вы действительно правильно догадались. В партии «Колорадо» Хулио Мария Coca обойти по флангу Батжже не смог. И тогда он решил обойти его через футбол.
ЖАМАНДУ: Через наш «Пеньяроль»?
ТАБАРЕ: Ты становишься уже не просто догадливым, а просто мастером интриги! Правильно! Помимо того, что Соса входил в верхушку «Колорадо», входил он и в число самых узнаваемых болельщиков «Пеньяроля». Там он и создал себе «новую платформу», новую базу поддержки.
ЖАМАНДУ: То есть если не получается обойти Батжже в партии «Колорадо», то можно нанести удар, создав альтернативную ассоциации футбольную федерацию с «Пеньяролем» в качестве «несущей конструкции»?
ТАБАРЕ: Истинно глаголешь. Аминь!
ЖАМАНДУ: Аллилуйя! Дай-ка я попробую догадаться, что там ещё произошло. Наверняка в окружении Батжже был и какой-то другой деятель, который, напротив, демонстрировал дедушке полную верность, за что дедушка и толкал не Сосу, а его.
ТАБАРЕ: Да. Некто доктор Нарансио, которого Батжже тогда и стал толкать по политической линии.
ЖАМАНДУ: И сейчас выяснится, что Нарансио был за «Насьональ».
ТАБАРЕ (с интонацией учителя, которому надоело объяснять одно и то же тупому ученику): Он был не просто за «Насьональ». Он был президентом нашего клуба. И именно наш клуб оставался «несущей конструкцией» старой доброй ассоциации.
ЖАМАНДУ: Теперь понятно. Выбирая между диссидентом Сосой и верным Нарансио, Батжже, естественно, выбрал человека верного. А значит, поддержал его ассоциацию и его «Насьональ» и объявил войну мятежной федерации и нашему «Пеньяролю».
ТАБАРЕ (осторожно): Ну, можно сказать и так.
ЖАМАНДУ (с интонацией человека, которому наконец открылась истина): Так вот почему, когда наш МИД получил задание аккредитовать Уругвай в ФИФА, дипломаты отправили заявку не федерации и «Пеньяроля», а ассоциации и «Насьоналя»!
ТАБАРЕ (несколько агрессивно): А как ты хочешь? И тогдашний министр иностранных дел доктор Педро Манини Риос и сам был из наших, был болельщиком «Насьоналя». У нас везде были свои люди!
ЖАМАНДУ (качая головой): Неужели наши, сторонники «Пеньяроля», не попытались как-то этому противостоять?
ДАНИЭЛЬ (сочувственно): А вашим, наверное, деваться было некуда.
ТАБАРЕ (хладнокровно, как о факте): Так и есть. Включился закон о госслужбе: надо было выполнять приказ начальства. По причине чего в Европе переговоры с ФИФА в интересах ассоциации и «Насьоналя» пришлось вести уругвайскому дипломату Энрике Буэро, про которого все знали, что он болельщик «Пеньяроля».
ЖАМАНДУ: Я, кажется, помню, кто такой был этот Буэро. Фамилия знакомая. Это ведь тот самый дипломат, который так блестяще представлял нашу страну на переговорах в Версале после Первой мировой и ещё заслужил личный комплимент от самого Вудро Вильсона?
ТАБАРЕ (с державной интонацией, сложив руки на груди так, как это на парадных портретах в госучреждениях делает Артигас): Да, это он. И я хочу отдать ему должное. Хоть он и был за «Пеньяроль», но когда начал переговоры от имени всей страны, то именно он подвёл ФИФА к идее провести первый чемпионат мира здесь у нас.
ДАНИЭЛЬ: Вот видишь, Табаре, всё-таки компромисс между «Насьоналем» и «Пеньяролем» возможен! Ведь и «Пеньяроль» очень скоро вернулся в ассоциацию и опять стал играть с «Насьоналем» в одном чемпионате!
ЖАМАНДУ (видя, что атмосфера успокоилась и можно опять переходить в атаку): И именно на нашем стадионе в «Поситос» прошёл первый матч первого чемпионата мира в 1930 году!
ТАБАРЕ (взрываясь): Нет, на нашем!
ДАНИЭЛЬ (примирительно): Только не надо опять за старое!
ЖАМАНДУ: Ну, хорошо. Главное, что мы опять стали играть в одном чемпионате. И, кстати, только «Пеньяроль» дважды становился чемпионом страны пять раз подряд: и в пятидесятых, и в девяностых! Слабо?!
ДАНИЭЛЬ: Табаре, парируй!
ТАБАРЕ: А чего парировать?! «Насьональ» добился такого результата ещё в сороковых!
ЖАМАНДУ (скороговоркой): Зато в 1982 году «Пеньяроль» за один год выиграл и чемпионат Уругвая, и Кубок «Либертадо– рес», и Межконтинентальный кубок! А всего у нас пять кубков «Либертадорес» и три межконтинентальных.
ТАБАРЕ (такой же скороговоркой): Зато у «Насьоналя» из всех клубов Уругвая есть ещё и Межамериканский кубок. Ну, а межконтинентальных и у нас три. Ну, на один меньше, чем у вас, у нас кубков «Либертадорес». (Задумчиво.) Ничего, выиграем ещё...
ЖАМАНДУ (запальчиво): А вот и не выиграете!
ДАНИЭЛЬ (обречённо): Всё, друзья! Довольно! Даже я такого количества цифр, дат и имён не выдерживаю. Вы, кстати, хоть и завсегдатаи этого заведения, но забылись оба. Я-то как раз один из тех, кто ни за «Пеньяроль», ни за «Насьональ» не болеет.
ЖАМАНДУ и ТАБАРЕ: Как это?
ДАНИЭЛЬ (обиженно): А так! Я теперь переключился на «Рочу». Я вам об этом, кстати, уже говорил. Думаете, я шутил? А вы даже не вспомнили. Хотя должны бы были вспомнить, когда я вам заметку читал. Давайте я, кстати, вам наконец её дочитаю.
ТАБАРЕ и ЖАМАНДУ (хором): О! Правильно! Мы уже и забыли, с чего на этот раз всё началось...
ДАНИЭЛЬ (утомлённо): Так вот, поданным газеты «Эль Обсервадор», сорок пять процентов наших граждан отдают предпочтения всё-таки «Пеньяролю» и только тридцать пять процентов – «Насьоналю».
ЖАМАНДУ (триумфально): Ура! Всё сходится. Можешь, Даниэль, и дальше читать «Эль Обсервадор». Газета, может, и правая, но хорошая.
ТАБАРЕ: Минуточку! А я вот в «Ла Република» прочёл, что ваших, болельщиков «Пеньяроля», больше только в Монтевидео. А по всей стране больше всё-таки нас, сторонников «Насьоналя»! [74]74
La Republica, 22 de octubre de 1997.
[Закрыть]
ДАНИЭЛЬ (который от перенапряжения заканчивает уже пятую сигарету «Коронадо» и выпивает третий стакан газировки): Так, всё! А ну марш по домам! Нашлись спорщики!
ТАБАРЕ и ЖАМАНДУ (хором): Но мы же ещё не обсудили, на чьём поле прошёл первый матч первого Кубка мира!
ДАНИЭЛЬ: Я сказал – марш по домам!
Ну а пока Жаманду и Табаре, всё-таки похлопывая друг друга по плечам, побрели домой, я вернусь к их разговору и привлеку внимание к двум обстоятельствам. Во-первых, на то, что хозяин «боличе» признался, что переключился теперь на «третью силу», на команду «Роча». Про неё у меня будет отдельный рассказ. А во-первых, обращу внимание на то, что в своём споре Жаманду и Табаре успели охватить почти целый век, с 1891 по 1982 год, но как-то замалчивали события последней пары десятилетий. И это объяснимо. В последнее время особенно хвастаться нечем. Ни «Пеньяролю», ни «Насьоналю», ни «небесной» сборной всего Уругвая, в гости к которой я отправился с отдельным визитом.
Координаты у меня были самые приблизительные, и пришлось долго плутать по бесконечным полям к востоку от столичного аэропорта «Карраско». Никаких указателей нет, а расспросы случайно попадавшихся нам в полях местных жителей ничего не дали. Как-то перестало месторасположение базы сборной быть священной точкой, про которую все знают. «Да, – говорили нам. – Где-то здесь они тренируются. Но где точно, не знаем. Вы ориентируйтесь по их автобусу. Как его засечёте, значит, и добрались».
Вот мы и стали выглядывать это «небесное» средство передвижения. И поняли, что оказались в правильном месте, когда наконец обнаружили на парковке у очередного имения в поле автобус, борта которого украшали такие же фотографии, как на стенах «боличе». Былая слава «небесной сборной». А вот на солнце сушатся и «небесные» майки с номерами и фамилиями нынешних игроков. Значит, точно приехали.
Ещё час в ожидании, пока закончится тренировка, и вот ко мне выводят главного тренера Оскара Табареса. И пока он чертит на нашу телекамеру фломастером на ватмане новое построение команды, я исподтишка рассматриваю этого человека. Он сильно хромает, вида самого тщедушного, но это великий тренер. Именно он смог вернуть из небытия аргентинский клуб «Бока Жуниорс». Именно он тренировал в испанской «Севилье» Виктора Онопко. И именно на талант этого своего соотечественника и оставалось теперь уповать Восточной Республике, оказавшейся не у дел. Ведь Оскар Табарес тренирует сборную страны– чемпиона, которая на последний чемпионат мира, как и Россия, так и не попала. Как не попадают на первые места даже в своём, уругвайском чемпионате когда-то всесильные «Пеньяроль» и «Насьональ». Они теперь уступают «третьей силе». Что и возвращает меня к ремарке хозяина «боличе» Даниэля о клубе из города Роча, где и я решил непременно побывать. Всё-таки теперь здесь, а не в Монтевидео, живёт и трудится команда-чемпион Уругвая.
Городок Роча даже по меркам Восточного берега – глушь. Столица последнего уругвайского департамента перед границей с Бразилией. Двести с лишним километров от Монтевидео. Как и во Фрай-Бентосе (где я памятно пытался раздобыть наличные), на типичной центральной площади типичного захолустного городка Рочи – банк, храм, почта, два магазина и кафе. У стойки кафе – маленький такой закуточек размером с кухню самой малогабаритной хрущёвки. Вот этот закуточек и есть штаб-квартира местного футбольного клуба «Роча», чемпиона Уругвая 2006 года.
– Можно мы вас угостим у нас в кафе? Вы для нас такие почётные гости.
Когда из уст редактора местной газеты «Эль Эсте» Даниэля Альтеса прозвучало это предложение, я сразу представил привычное застолье в русской провинции. Там прием гостей из центра понятно чем заканчивается.
– Что ж, давайте, – обречённо согласился я с предложением чемпионов. И оказался за столом, на котором был кофе. И всё. Ну ещё сахарница.
Большего этот клуб себе позволить не может. И пыль в глаза пускать не собирается. Да, мы бедные. Но мы чемпионы. Потому что мы гордые и мы – свежая сила. Потому что мы – искреннее. Потому что нас не былая слава отягощает, а грядущая слава влечёт.
А сколько было смеху в столичной прессе Монтевидео, когда «Роча» вдруг стала выигрывать у великих. Ой, лапотники! Ой, не могу! Ой, у них и талисман команды – корова! Я попросил отвезти меня к той корове. Сегодня она опять в хлеву на берегу ручья километрах в пяти от Рочи. Петухи кричат, овцы блеют. Вывел корову такой «старичок-боровичок», шамкающий, сморщенный, но очень собой довольный гаучо.
– Как зовут-то вашу корову?
– Пираткой.
– А почему пираткой?
– А потому, что больно ловко она медали украла у великих.
– Ой, а она у вас телёночка ждёт?
– А кто её знает?
– То есть как это?
– У нас говорят, что это только бык знает. Вот у быка и спросите, – ухмыляется гаучо-чемпион.
И вот взяли эти «лапотники» и выиграли. И их корова Пиратка потом паслась на газоне «Сентенарио», когда игроки «Рочи» оставили с носом и напыщенных сеньоров «Пеньяроль» и «Насьональ». Как до этого и новые партии оставили с носом «Колорадо» с «Бланко». И, кстати, перед тем как отвоевать у «классической парочки» должность президента республики, сначала заняли другой плацдарм: отбили пост президента... Уругвайской футбольной ассоциации.
Хорошо хотя бы, что, как и «Пеньяроль» с «Насьоналем», теперь и «Колорадо» с «Бланко» хотят взять реванш в честной борьбе. А не так, как они сделали тогда, когда, по историческим меркам в одно мгновение, передовая демократия обернулась омерзительной диктатурой.
И в этом смысле история Уругвая – тем более никакая не местечковая. История «бронзовения» и последующего ожирения и дряхления правящего класса. История того, как борьба с «призраками» пускает под откос даже самые устоявшиеся системы.
«Последний выезжающий из страны, не забудьте выключить свет!» – такую грустную шутку оставил кто-то на стене аэропорта Монтевидео «Карраско» в разгар диктатуры, в середине семидесятых годов. Эту надпись на стене, естественно, быстро закрасили. Но все до сих пор помнят, где она была, и показывают то место. Тогда, в середине семидесятых, из страны массово бежала интеллигенция, пришедшая теперь во власть.
– Простите, пепельницу можно? – прошу в баре на улице Саранди в приезд в Монтевидео в мае 2006 года.
– Вы что, сеньор, иностранец? – вопросом на вопрос отвечает мне милая официантка с табличкой «Сесилия». Что, кстати, необычно. Ещё недавно, при всём своём либерализме, Уругвай не пускал женщин в сугубо мужские профессии. А «мосо», официант, считался профессией сугубо мужской. Нет, что-то в этой стране действительно стало меняться.
– Неужели я уже так оторвался от Уругвая? Вы по акценту догадались?
– Нет, по вопросу.
– Как это? Нормальный вопрос. Мне пепельница нужна.
– Так вы ничего не знаете?
– А что, что я должен знать?
– О новом законе. В Уругвае теперь нельзя курить ни в барах, ни в ресторанах.
Не помню уже, что заставило в тот момент быстрее вертеться дисковод моего сознания: обида курильщика или любителя уругвайской истории. Наверное, и то и другое. Потому что к правильному выводу я пришёл быстро.
– Это наверняка была идея президента Табаре Васкеса?
Решительным кивком и очаровательной улыбкой Сесилия подтверждает ход моих мыслей.
Естественно, запрет на курение непопулярен. Но, наверное, полезен. В любом случае столь непопулярный шаг мог себе позволить только такой уверенный в себе политик, как Табаре Васкес. Крайне популярный президент-социалист, а по первой профессии – врач-онколог. Как раз один из тех интеллигентов, чьи друзья и сослуживцы в семидесятых оставляли грустные шутки в зале отлёта аэропорта Монтевидео. А теперь вернулись.
Кого только нет в правящей ныне в Уругвае левой коалиции «Широкий фронт»! И социалисты самого Васкеса, и коммунисты (в правительство вошла дочь легендарного генсека уругвайской компартии Марина Арисменди), и даже всякие троцкисты и наследники «городских партизан» из движения «Тупамарос». Я, кажется, уже достаточно ясно обозначил свою аллергию на левых. Но нынешний Уругвай мои карты путает. Как и «новые лейбористы» в Британии, уругвайские левые теперь другие. Так что же позволило им «облагородиться» и самим стать государственными мужами? И что их породило?
Нынешнее многоцветие уругвайской власти ещё как объяснимо. Настолько бесцветной стала в какой-то момент традиционная политическая панорама из «Колорадо» и «Бланко». Пусть «нефтью и газом» для Аргентины и Уругвая были говядина и шерсть, сути дела это не меняет. Разжиревшие традиционные партии были дееспособны до тех пор, пока всё шло своим чередом. А когда страна вошла в пике, то ни «Колорадо», ни «Бланко» с задачей удержать страну уже не справились. Но и власть отдавать никак не хотели. Поэтому и объявляли экстремистами любую свежую силу. И вот уже совместные патрули армии и полиции стали ходить не только по улицам, но и по коридорам власти. К тому времени они уже не защищали власть от экстремистов, а сами были властью. И ещё недавно образцово-показательная демократия (которую после эксперимента с коллективным президентством даже называли «латиноамериканской Швейцарией») очень быстро скатилась сначала в авторитаризм, а потом в чистой воды диктатуру.
...Не одно поколение ветеранов МИД СССР с содроганием вспоминает о такой «обязаловке», как помощь в составлении ежегодного справочника «Политиздата» под названием «Страны в мире». В каждой главе присутствовала и справка о партийной системе. Авторы перечисляли ведущие «буржуазные» партии, а вот дальше возникала проблема. Потому что обязательно надо было найти отдельные тёплые слова про местную партию коммунистов. При том, что в большинстве случаев какую-то по-настоящему особую роль она играла только в фантазиях Международного отдела ЦК КПСС, а жила на регулярные посылки с «чёрным налом» по линии резидентуры КГБ.
Но были и страны-исключения, где левые действительно играли видную роль и действительно заслуживали отдельной строки. В этой связи счастливчиками полагали себя те сотрудники МИД СССР, которым поручали главы о таких странах Европы, как Италия, Испания, Португалия и Греция, и такой страны Латинской Америки, как Уругвай.
Сегодня в России эти имена вспомнят только люди старшего поколения.
Лидер «Широкого фронта» Либер Сереньи. Не надо судить о нём как о члене Комитета международной Ленинской премии мира, которая сделала своим лауреатом Леонида Брежнева. На всё – своя политическая конъюнктура. Вспомним о Сереньи как об отставном генерале, который возглавил оппозицию! Само по себе подвиг! Когда он вернулся в страну из эмиграции, встречали от аэропорта по всему маршруту. Это во время встречи Буша-старшего уругвайских полицейских пришлось «разбавлять» переодетыми американцами. А Сереньи встречали только свои.
Или вспомним лидера уругвайского комсомола Леона Лева. Он прошёл через самые страшные пытки. Не давали пить днями. Пил собственную процеженную мочу.
Ну, а лично я вспомню моего приятеля Херардо Блейера. Я, правда, познакомился с ним, когда он приехал в Москву уже повторно: не как политэмигрант, а как респектабельный уругваец. корреспондент той самой газеты «Эль Обсервадор». Цель – запись интервью с Михаилом Горбачёвым. И вот зимой 1992 года мы наконец увидели в коридоре Фонда Горбачёва самого Михаила Сергеевича, у которого Херардо так мечтал взять интервью:
– Херардо, что ты замер?! Вот он, Горбачёв! Давай, окликни его. А я переведу!
– Это человек, который изменил мир! Это человек, который изменил мир! – только и лепетал Блейер. А Горбачёв вместе с Александром Яковлевым уже успели пройти мимо, кивнуть нам и удалиться.
– Ну что же ты, Херардо? Ты же брал интервью у Буша! С твоим-то навыком! Ты же ради попытки взять интервью у Горбачёва прилетел сюда, где не был столько лет?!
– Это человек, который изменил мир!
Мы до сих пор периодически встречаемся с Блейером, который в своё время был самым молодым политзаключённым Южной Америки: как сын сооснователя компартии и как активист уругвайского «комсомола». Херардо освободили из тюрьмы в результате международной кампании солидарности. Он уехал в Москву. Женился здесь на коммунистке из Чили. Она на момент свадьбы даже имени его реального не знала. Знала только партийный псевдоним «Панса». Пожив немного в СССР и вкусив «реального социализма», чета, как многие другие латиноамериканские коммунисты-эмигранты, перебирается в страну социализма построенного. То есть в Швецию. Там Херардо застаёт падение диктатуры в Уругвае (1984 год) и начало перестройки в СССР (1985 год). Именно коммунистом-«перестроечником» он и возвращается на родину. Устраивается работать в левую газету «Ла Ора Популар». И очень скоро оказывается не ко двору. Из газеты и из партии его выгоняют за либерализм. Тогда он и перешёл в «Эль Обсервадор» [75]75
История семейства Блейер тем более поразительна, что в этой «коммунистической династии» была и своя «белая ворона». Сестра Херардо. Она, в отличие от отца и брата, ни в какой социализм-коммунизм не верила. Как еврейка, предпочла уехать в Израиль. Где со временем стала членом израильской... Компартии.
[Закрыть].
Не один год ушёл у уругвайских левых на то, чтобы «облагородиться» и самим стать государственными мужами. Что, в конечном итоге, и позволило им превратиться из шумных маргиналов в дееспособную «третью силу», которая смогла побороть таких колоссов, как «Колорадо» и «Бланко». Впрочем, на всё своё время. И не дай бог, если бы «Широкий фронт» уругвайских левых прорвался к власти тогда, когда заявил о себе впервые: на рубеже 60-70-х.
Пишу обо всём этом в осознанном расчёте на читателей старшего поколения. Читателей, которых в начале семидесятых советская пропаганда кормила канонической версией о переворотах «ультраправых», нацеленных на недопущение к власти «сил прогресса и мира».
Отчасти это было правдой. Тем более что работала логика холодной войны, где даже и умеренный левый казался агентом Кремля.
Но только отчасти. Потому что действие рождает противодействие. Потому что радикальные, экстремистские акции «ультралевых» порождали страх общества и ответную истерику власть имущих. Потому что горстка настоящих экстремистов способна была своими действиями скомпрометировать даже и столь необходимую «свежую силу».
Классическая «гремучая смесь» двух этих страхов – события 11 сентября 1973 года в Чили, когда ударные подразделения чилийской армии и ВВС штурмом взяли президентский дворец «Ла Монеда». Чили в тот момент – единственная южноамериканская страна, где левые уже пришли к власти. Целью заговорщиков в «Ла Монеда» был президент-социалист Сальвадор Альенде. Не желая сдаваться, он покончил жизнь самоубийством. Застрелился из автомата Калашникова, который подарил ему Фидель Кастро. Но на самом деле в то первое 11 сентября Альенде оказался меж многих огней. И такое его самоубийство во многом символично. Как ужасно это ни звучит.
Что же привело к трагедии в Чили? И что заставляло многих граждан с пониманием относиться к аргументам путчистов и в соседних странах Южной Америки, когда военные оправдывали свои действия ссылками на то, что «если бы не мы, у нас бы был свой Альенде»?
С одной стороны – страх традиционной элиты и американцев перед любыми левыми, а традиционной элиты – ещё и перед свежими, не своими.
Но советская пропаганда никогда не писала о другом. О том, что в какой-то момент страхи были обоснованными. Когда социалист Альенде оказался под прессом благих пожеланий своих союзников-коммунистов и инструкторов-кубинцев. Когда «свежие» идеи стали стремительно превращаться в планы немедленной и всеобщей национализации. Когда и в Чили заговорили о переходе на «либрету», чтобы обеспечить «равный доступ к благам».
В 1994 году, когда я был в Чили и совершил памятный облёт Огненной Земли с главкомом ВВС России Петром Дейнекиным, я правдами-неправдами попал в гости к легендарному чилийскому коммунисту Луису Корвалану. К тому самому, которого меняли на советского диссидента Владимира Буковского. К тому самому, которого в СССР считали «иконой» левого движения Латинской Америки.
В ту встречу я спросил у Корвалана, не кажется ли ему, что ответственность за события 11 сентября 1973 года должны бы разделить и ультраправые путчисты, и те ультралевые, которые подталкивали Альенде к радикальным и спешным сценариям преобразований.
Корвалан не согласился. Впрочем, в рассказе об этой моей встрече важен контекст. Поэтому расскажу о ней подробнее.
...Пригород чилийской столицы, который называется Сан-Бернардо. Периферийная улочка Буэнос-Айрес. Вполне солидный дом, который, тем не менее, теряется на фоне соседних таких же домиков мелких буржуа. Открывшая дверь Мария– Виктория Корвалан проводила меня до служащего её отцу кабинетом флигеля во внутреннем дворике – патио.
Для начала мы обсудили бородку Корвалана, который раньше носил только усы. Дон Луис объяснил, что отрастил ее в целях конспирации. Несмотря на сделанную ему пластическую операцию, он всё равно опасался быть узнанным, когда, даже и на излёте диктатуры, ещё нелегально возвращался в Чили из СССР.
БРИЛЁВ: Дон Луис, простите, но после того, что случилось с Советским Союзом, ваши представления о социализме не изменились?
КОРВАЛАН: Нет. Поживший с моё человек должен разбираться по крайней мере в элементарных вещах. Социализм – это общество, где не существует эксплуатации человека человеком, а все богатства принадлежат народу.
БРИЛЁВ: И тем не менее мы сидим в принадлежащем вам доме, о каком миллионы других чилийцев могут только мечтать...
КОРВАЛАН: Я не признаю собственности. Дом записан на дочь. Хотя куплен на мои деньги. На мою госпенсию экс-сенатора. Я копил. Мне её платили все эти годы.
БРИЛЁВ: Простите за настойчивость. Вам что, пенсию выплачивали и при Пиночете?
КОРВАЛАН: А как же?!
БРИЛЁВ: Знаете, мы, русские, пожалуй, имеем право на свои представления о социализме не меньше, чем чилийцы. И вы, к сожалению, для многих из нас – человек, который полностью поддерживал ту систему, на совести которой – массовые репрессии, преследования диссидентов. На одного из них вас как раз и обменяли...
КОРВАЛАН: Я не поклонник термина «диктатура пролетариата». Для меня социализм – это демократия большинства, пролетариата, управляющего поверженным меньшинством. Чего в СССР так никогда и не было, потому что так и не дали развиться Советам. Плюс внешние условия: враждебное окружение, Вторая мировая. Всё это подталкивало Россию к военизированным формам правления, к сталинизму. Застывшая, забюрократизировавшаяся КПСС, на мой взгляд, является главным виновником того, что произошло в вашей стране. Чилийские коммунисты всегда выступали за плюрализм и против смешения общенародной и государственной собственности, которое произошло у вас.
БРИЛЁВ: Согласитесь, неожиданно слышать столь решительную критику режима от человека, который был одной из его «икон». Простите, а вы когда-нибудь высказывали эти соображения руководству КПСС?
КОРВАЛАН: Я считал, что нельзя критиковать хозяина в его собственном доме... Но вы напрасно думаете, что мы знали больше, чем ваши соотечественники. В СССР мы жили как обычные советские люди. В нормальном доме в Безбожном переулке (дом номенклатуры. – С.Б.) Моя дочка сама, по конкурсу, поступила в МГУ. Ездили в обычные санатории (перечисляет дома отдыха ЦК КПСС. – С.Б.). Бывали на обычных дачах советских людей.
БРИЛЁВ: Это у кого, например?
КОРВАЛАН: Ну, вот меня как-то к себе пригласил Кириленко.
БРИЛЁВ: Это который член Политбюро?
КОРВАЛАН: Ну да.
БРИЛЁВ: А было что-то в русских, что вы находили всё-таки странным?
КОРВАЛАН: Да. Вы единственный народ, который в состоянии запивать рыбу красным вином, а мясо – белым.
БРИЛЁВ: Вам не кажется, что значительная часть ответственности за переворот 11 сентября 1973 года лежит и на Пиночете, и на правительстве Альенде? Что оно спровоцировало истерику правых, когда затеяло слишком ускоренные реформы?
КОРВАЛАН: Отвечу так. Одной из немногих наших ошибок я считаю нашу излишнюю мягкость к правым.
БРИЛЁВ: Дон Луис, вы идеалист?
КОРВАЛАН: В философском смысле нет. Хотя верю же я в утопию, которой можно считать коммунизм.
Южноамериканские левые вроде Корвалана могут считать себя идеалистами, но в соседнем Уругвае потом было похищение и убийство руками «тупамарос» в Монтевидео ещё и американского дипломата. Я совершенно не собираюсь защищать американцев, которые всю холодную войну работали в Латинской Америке по принципу, продекларированному ещё президентом Рузвельтом о никарагуанском диктаторе Сомосе: «Он сукин сын, но он наш сукин сын». Но, конечно, тот случай с похищением «городскими партизанами» американского дипломата тем более развязал руки и Вашингтону, и местным властям. И подставил остальных левых. Их записали в такие же экстремисты, как «тупамарос». Хотя чаще они были всего-то инакомыслящими. И представляли угрозу не обществу, а власти, которая так задёргалась, когда лишилась возможности и дальше убаюкивать себя высокими ценами на экспортное сырьё.
А стоило только мировым ценам на говядину упасть, вот и пришла в запустение когда-то загруженная станция «Пеньяроль». Как я сказал, грустное зрелище представляет это депо сегодня. Я попытайся пройти по путям, чтобы записать «стэнд-ап» (то есть речь журналиста на камеру), но чуть все ноги не переломал. Шпалы хоть и делали из самой крепкой древесины, но было это сто с лишним лет назад. Естественно, шпалы рассохлись. Норовишь ежесекундно грохнуться на проржавевшие рельсы. За этими моими «подвигами» с любопытством наблюдали стрелочники. Делать-то всё равно нечего: поезда ходят редко. Но вот просят прервать процесс. Потому что вот сейчас пройдёт поезд. С тем самым грузом для Ирана.
Со скоростью километров 40 в час мимо нас и «промчался» тот состав, который тянул старенький тепловоз 50-х годов [76]76
Я как-то по просьбе руководства РЖД вёл семинар с участием великого американского железнодорожного «бизнес-гуру» и просто фаната железных дорог господина Познера. Он, когда я упомянул про Уругвай, весь зашёлся. Говорит, готов был бы скупить весь остающийся у уругвайцев парк локомотивов. Для музея. Таких тепловозов и паровозов– динозавров на ходу уже почти нигде не осталось.
[Закрыть].
А 27 июня 1973 года по Монтевидео грохотали не товарняки, а танки, которые на улицы вывели путчисты. Кстати, в большинстве своём население было даже «за». За десять с лишним лет экономического кризиса люди устали от хаоса. Хотелось порядка. Порядка ждали от военных. Правда, сегодня, задним числом, сами уругвайцы самой символичной картинкой переворота называют появление бронетехники на углу центральной авениды и улицы Жагуарон: то есть у редакции газеты «Эль Диа». Вскоре появилась и знаменитая надпись в аэропорту «Карраско».
– Когда я переехал в Монтевидео из родного маленького городка Фрай-Бентос, я, как и всякий провинциал, был полон амбиций, – рассказал мне как-то известный уругвайский телеведущий Даниэль Бианки, когда мы сидели у него дома, пили кофе, обсуждая план действий [77]77
Первым встречи с Даниэлем искал я сам. Мне очень нравилось, как он делал не только новости, но и программу о неизвестном Уругвае. В одном из выпусков он мельком рассказал о своей случайной поездке в деревню русских староверов в уругвайской Колонии Офир. Я перехватил Даниэля на первой церемонии вручения национальной телепремии «Табаре» и предложил вместе сделать полноценную передачу об этих удивительных бородачах. Потом она вышла на уругвайском телеканале СОДРЕ, а печатная версия – в газете «Ла Република».
[Закрыть]. – Но я даже не предполагал, насколько быстро у меня пойдёт карьера. Все ведущие политические журналисты оказались либо не ко двору, либо в эмиграции. Вот меня очень быстро и выдвинули. Правда, перед тем как меня аккредитовать, военные меня проверяли. Отправляли запрос в мой родной город. На предмет, не засветился ли я в каких-то порочащих связях, – смеялся Даниэль, который в тот момент вёл новости вместе с вернувшейся из эмиграции в Испании Росарио Кастижжо.
– Даниэль, я, кстати, как-то никогда тебя не спрашивал А ты за кого болеешь?
– За «Урракан».
– Это что такое?
– Ну, есть такая команда из квартала Серро. У них стадион как раз там, под холмом, в честь которого назван город.
– А, да, видел как-то, когда мимо проезжал. Но как это ты можешь за них болеть? Это же совсем не твой квартал! – А квартира у Даниэля находится в двух кварталах от центральной площади. До Серро – объезжать весь залив.
– Знаешь, лучше – за «Урракан». Болеть за «Пеньяроль» или «Насьональ» – себе дороже.
Рассказ Даниэля —самая поверхностная иллюстрация того, как схожи диктатуры при любом социальном строе. Капитализм и социализм – вторично. На Кубе борются с империализмом. В Уругвае боролись с коммунизмом. А результат – одинаков. Несвобода. И расставание с прежними иллюзиями.
– Ты видел, сколько у нас в стране богатых ресторанов, народных «боличе» и студенческих клубов под названием «Мара– кана»? – спросил меня как-то уругвайский сенатор Хуан Карлос Бланко.
– Конечно, видел. И даже собираюсь обыграть этот феномен, если когда-нибудь соберусь написать о Монтевидео книжку.
– Знаешь, когда мы в 1950 году второй раз взяли Кубок мира, нам казалось, что мы можем всё. Маленькая страна на вершине мира. Кто знал, как всё обернётся...
Когда мы разговаривали с Хуаном Карлосом, ни он, ни я не знали, чем скоро обернётся его собственная жизнь. Арестом. В годы диктатуры сенатор Бланко был министром иностранных дел. Именно при нём случилась отвратительная история. От рук уругвайских военных карателей погибла девушка-венесуэлка. Венесуэла тогда была демократией не революционной, а достаточно либеральной. Разразился жуткий международный скандал. Министру Бланко пришлось прикрывать своих военных. Сенатору Бланко пришлось отвечать за те свои действия, когда к власти в Уругвае пришли уже не просто гражданские, а теперь – левые.
