Текст книги "Фидель. Футбол. Фолкленды: латиноамериканский дневник"
Автор книги: Сергей Брилёв
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
– Ну, а кем он был, если не аргентинцем?
– Французом! Все про это знают. Его родители – французы из Тулузы. Они его сюда, в Аргентину, и привезли.
Ну и тут мне как «почётному уругвайцу» остаётся нанести моему аргентинскому другу удар ниже пояса. В середине 90-х метрику никакого не француза, а... уругвайца Гарделя нашли в архиве города Такуарембо (того самого города, где моего отца принимал «олигарх» – поклонник Фиделя). Впрочем, конечно, для остального мира танго – всё равно из Аргентины. Аргентинцы это знают, поэтому и спорят с уругвайцами на тему танго с иронической улыбкой на устах. И знают, как своих уругвайских братьев «сломать»:
– Вот скажи, Серхио, как звучит официальное название твоего любимого Уругвая? – спросил меня мой аргентинский друг.
– Ну, ты и сам прекрасно знаешь. Звучит, может, и странно, но по конституции это – Восточная Республика Уругвай.
– А почему она так называется? Вот, например, «федеративная республика», как Германия или Бразилия, – понятно. Или даже «народно-демократическая» – таких в своё время много было. А «Восточная» – такого больше нигде в мире нет. Так почему Восточная?
– Ну, потому что находится на восточном берегу рек Уругвай и Ла-Плата. В колониальные времена Уругвай гак и назывался – «Восточный берег».
– А восточный он, если глядеть откуда? – Сейчас читатель увидит, что в этом вопросе Клейманса и заключалась главная «аргентинская» ловушка.
– Ну, Эрнандо! Это нечестно! Да, восточным этот берет является, если смотреть из Буэнос-Айреса.
– Вот видишь! Уже в самом названии – ответ на вопрос, откуда уругвайцы ведут свою родословную. Будем считать, что сегодня мы, аргентинцы, с независимостью этой нашей мятежной провинции смирились. И всё-таки изначально Уругвай – это исконно наша провинция. Такая же, как Мальвины. Просто у твоих уругвайцев не хватило смелости поднять восстание против испанцев вместе с нами. Вот и потерялись они в истории...
Собственно, и сами уругвайцы, когда наконец освободились от власти испанской короны и ешё не попали под бразильцев, были не против вернуться в «братскую семью» народов Ла-Платы. Уругвай ведь был даже не «блудным сыном», а сыном, которого насильно удерживали от воссоединения с остальной семьёй: это когда испанские колониальные власти бежали из Буэнос-Айреса в Монтевидео и пытались удержать хоть этот кусочек Южной Америки, перебрасывая туда солдат даже с Мальвин.
Но история действительно не терпит сослагательного наклонения. Потому что одно дело – если бы Уругвай был частью аргентинской революции с самого начала. И другое дело – когда у этой конкретной провинции путь к свободе случился в обход. Разница между освобождением от испанцев Буэнос-Айреса и Монтевидео – всего-то несколько лет. Но это оказались критически важные годы. За это время уругвайцам, чтобы догнать уже свободный Буэнос-Айрес, нужно было сплотиться. А вот революционеры в Буэнос-Айресе, как это часто водится в среде вчерашних соратников, за эти годы, напротив, успели между собой перессориться.
Тем большая ссора ждала их с «возвращением в семью» Восточного берега и его вождя, «протектора» Хосе Хервасио Артигаса. Это сегодня аргентинские делегации возлагают к его монументам венки. Но тогда, в начале XIX века, он встал им костью в горле. Только победив в войне за освобождение от Испании, он действительно был готов съесть столько суверенитета, сколько можно. И он вовсе не собирался немедленно опять ограничивать свою вольницу, делясь с очередным «центром» – не в Мадриде, так в Буэнос-Айресе. И он не просто буянил, а ещё и создал целую вольную Лигу, флаг которой представлял вроде бы и аргентинское бело-голубое знамя, но перечёркнутое по диагонали мятежной красной полосой «федералистов». К тому времени в мятежную Лигу вошли и сам Восточный берег, и несколько провинций с берега западного. То есть Артигас не только свою провинцию стал отдалять от Буэнос-Айреса, но начал расшатывать и собственно Аргентину. Из «брата» Артигас превратился в мятежника, искусителя и врага.
Для того чтобы понять, что это был за человек, приглядимся к странному сооружению в его честь, к которому теперь и возлагают венки. Сооружение это – мавзолей Артигаса на главной площади Монтевидео и Уругвая, площади Независимости. Внешне – мемориал и мемориал, каких в честь местных героев разбросано много по всему свету. Посреди площади – огромная конная статуя. Но в Монтевидео под статуей ещё и огромная подземная камера. Это и есть собственно «маусолео», мавзолей. Посредине камеры – подсвеченный постамент. А на постаменте – никакое не бальзамированное тело, а урна с прахом отца-основателя. Охраняют урну с прахом национального героя два солдата в форме времён войны за независимость.
Я не раз спускался в этот мавзолей как рядовой посетитель. И всегда хотел сделать про это необычное сооружение репортаж. И вот в марте 2000 года я в очередной раз отправился в Монтевидео, чтобы в канун тогдашних необычных президентских выборов в России именно в Уругвае завершить съёмки фильма о необычных и даже феноменальных формах президентского правления. Уругвай и в этом смысле – страна-феномен. Там, во-первых, поэкспериментировали с «коллективным президентством» (в середине XX века главой Восточной Республики очень демократично по очереди становились члены Совета сразу от нескольких партий). Во-вторых, выделяется Уругвай и тем обстоятельством, что задолго до Бушей и Клинтонов там без всяких переворотов, а через выборы, президентами стали четыре близких родственника из династии Батжже [68]68
В XIX веке это был президент Лоренсо Батжже Грау. Под самый закат века, в 1899 году, его сын Хосе Батжже-и-Ордоньес стал и. о. президента, а потом ещё дважды избирался президентом в более спокойных обстоятельствах: на 1903-1907 и 1911-1915 гг. К середине XX века президентом стал его племянник Луис Батжже Беррес. А на рубеже прошлого и нынешнего веков – его внучатый племянник Хорхе Батжже Ибаньес.
[Закрыть].
Естественно, не менее экзотическим эпизодом для такого фильма становился и рассказ о первом правителе страны Артигасе. А когда я заходил в его мавзолей ешё как обычный посетитель, то видел, как дотошно этот объект патрулируют военные [69]69
Ими, кстати, в данном случае движет чувство не только обострённого патриотизма, но и обострённой «корпоративной солидарности». Дело в том, что именно военные этот объект и возвели. Сделали они это в рамках кампании по развитию патриотизма, который так потребовался, когда «забуксовала» и без того нелепая для Уругвая военная диктатура 1970-х, а традиционный способ нагнать патриотическую волну, победить в очередном мировом или континентальном чемпионате по футболу, работал уже через раз.
[Закрыть]. «Партизанить» я не собирался. Но как добыть специальное разрешение на видеосъёмки на таком серьёзном военном объекте? Испрашивать такое разрешение нужно было на самом верху. Но мне в рамках съёмок фильма как раз предстояла аудиенция у тогдашнего президента Уругвая Хулио Мария Сангинетти. Невзначай выйти на тему съёмок «военного» мавзолея Артигаса было, по счастливому совпадению, легко.
Так совпало, что в уютный зал приёмов в резиденции Санги– нетти меня пригласили в тот момент, когда из него выходили главкомы уругвайских армии, флота и ВВС. Через приоткрытую дверь я видел, как они поднялись из мягких кресел и раскланивались с главой государства. Он из-под своих «брежневских» бровей смотрел любезно, но строго. Они, пожилые уже генералы, при всей внешней непринуждённости аудиенции, перед ним так и вытягивались. А при рукопожатии ещё и кланялись. И я прекрасно понимал, что это было больше чем чинопочитание по уставу. Именно Сангинетти, первый гражданский президент после падения диктатуры, в качестве символического жеста вселился после выборов не в классический президентский дворец на той самой площади Независимости, а в «бункер» на окраине, который на закате диктатуры под свой генеральный штаб соорудили военные. Зная о том, с каким пиететом относятся военные к Сангинетти, я понял, что момент для просьбы в отношении съёмок в мавзолее – тем более подходящий.
И Сангинетти действительно дал мне не просто «добро» на съёмки, но ещё и самого лучшего в таких случаях провожатого: военного адъютанта главы государства, целого подполковника, которому назавтра покорно козырял патруль на входе в мавзолей. Именно благодаря помощи президентского военного адъютанта нам и разрешили вести видеосъёмку внутри мавзолея ещё и при включённом накамерном свете. Среди прочего луч выхватил и вылитый на стене барельеф: латинскую цифру XIII. Это ещё одна знаковая цифра уругвайской истории. 1813 год. когда Артигас опубликовал свои «Инструкции XIII года»: революционно смелую для своего времени земельную реформу.
Откуда же была эта тяга к свободе у отца-основателя Уругвая? Биографы утверждают, что от вольнолюбивых пастухов-гаучо, с которыми Артигас завёл дружбу, когда его семья переехала из Монтевидео в своё имение «в поле». Несколько лет назад у таких гаучо в глубинке решили взять кровь на ДНК, и выяснилось, что в крови некоторых граждан этой, казалось бы, тотально «белой» страны всё-таки есть следы и индейской «предыстории», есть кровь индейцев чарруа. Так анализы медиков подтвердили предположения историков и социальных психологов. А они предполагали, что всё-таки не фантазия – поэма «Табаре». Вот и получается, что эта любовь белых и индейцев сохранилась не только в названиях (индейским является и слово «Уру-гуай», что в переводе значит «река птиц») и не только в охоте за страусами-нанду с помощью хитрого лассо с шарами. Эта предыстория обострённого вольнолюбия – и в крови гаучо, которые пришли на эти просторы вслед за чарруа. Про Артигаса достоверно известно, что он был чистым белым, сыном переселенцев из Испании. Но в его кровь попал дух свободы. Как гласит легенда, будучи при смерти, он и тогда просил привести себе лошадь. Чтобы умереть в седле. Как гаучо.
А ещё про Артигаса рассказывают, что его настольной книгой была Конституция США. Да, в Латинской Америке к США относятся по-разному. Великий латиноамериканский писатель, автор хотя бы такого замечательного произведения, как «Сто лет одиночества», Габриель Гарсия Маркес как-то даже назвал США «страной без имени и без фамилии». Логика в его рассуждениях есть. Стран под названием «Соединённые Штаты» – много. А слово «Америка» в испанском языке означает всё, что расположено от Аляски до Огненной Земли. Поэтому, с точки зрения человека испаноязычного, само по себе выражение «Соединённые Штаты Америки» – почти бессмыслица. И тем не менее именно в США нашли «золотую середину». Не говоря уже о статье про право американца на «стремление к счастью», Конституция Соединённых Штатов определила и уникальный баланс прав и полномочий регионов, штатов и «центра». Более того: нет ни одного другого народа в мире, который смог бы вместить в свой основной закон столько идеалов и суметь их так здорово воплотить. К этому идеалу и стремился Артигас. Но когда он увидел, что Монтевидео никогда не станет для Буэнос-Айреса тем, чем, скажем, Массачусетс является для Нью-Йорка, он понял, что вместо автономии надо добиваться независимости. Нет, не мог Артигас, так раздвинув границы вольницы на своём берегу Ла-Платы, согласиться с тем, чтобы его земля вновь с кем-то делилась свободой. Пусть даже и с братьями с соседнего берега, отношения с которыми наиболее лаконично, с уругвайской точки зрения, давеча сформулировал журналист из Монтевидео Атилио Гаридо: «Мы с аргентинцами одинаковы, но разные. Очень разные».
Но, сам того не зная, Артигас заложил первый камень в историю не только новой независимой страны, но и... мирового футбола. О чём с придыханием мне и рассказывал президент уругвайского футбольного клуба «Насьональ» адвокат Виктор де ла Балле, когда вывел меня на поле клубного стадиона «Гран Парке Сентраль»:
– Вот вы сейчас стоите в центральном круге, который священен для мирового футбола! Именно здесь его «нулевой километр»! Именно здесь был сыгран первый матч первого чемпионата мира!
– Подождите, а как же стадион клуба «Пеньяроль»?
– А, это вам наши «братья» из клуба «Пеньяроль» уже рассказали свою басню про стадион «Поситос»?! Так вот, это наглая ложь. На самом деле первый матч сыгран здесь. Здесь, у нас, на стадионе клуба «Насьональ» сошлись тогда, 13 июля 1930 года, сборные США и Бельгии. – Мой провожатый так и сыплет датами, именами, статистикой голов, но явно подбирается к чему-то ещё более важному. Так и есть:
– С этим центральным кругом связана ещё и большая политическая интрига. Именно здесь, когда Уругвай оставался последней страной, где ещё были разрешены дуэли, стрелялись два величайших политика своего времени, Хосе Батжже-и-Ордоньес и Вашингтон Бельтран. Более метким оказался Батжже. Но и это не всё.
– Вы имеете в виду, что здесь же, в этом центральном круге стадиона «Насьональ», было совершено и первое футбольное самоубийство? – спрашиваю я, памятуя о печальной, но действительно первой в мире истории с футбольным самоубийством. Дело было в 1918 году, и здесь, в центральном круге, покончил с жизнью бывший игрок «Насьоналя» Абдон Порте, когда понял, что возраст и силы уже не те и играть за любимый клуб он больше не сможет.
– Это действительно так. Но и не забывайте о самом главном. Главное в том, что именно на этом поле, задолго до того, как здесь разбили футбольный стадион, клятву верности свободе дал основатель нашей страны Артигас! Именно здесь его провозгласили вождём восточного народа. Взгляните на трибуны! В какие цвета они выкрашены?! В синий, белый и красный! Это цвета его флага! И это цвета нашего клуба!
Естественно, Буэнос-Айресу такой «распоясавшийся» Артигас не был нужен. Дело стремительно шло к войне. Так бы вечно это и продолжалось: война Аргентины с уругвайскими сепаратистами, а Бразилии – с уругвайскими республиканцами, если бы в это время у берегов Ла-Платы не появились... англичане.
Только когда я приехал работать в Лондон, я понял, что многое из того, что считал исконно уругвайским, на самом деле было привнесено в Уругвай именно англичанами. Ну, например, в Лондоне меня совершенно не шокировали, как я считал, уругвайские, а на самом деле английские отдельные краны с холодной и горячей водой, без смесителя. Предполагается, что добиваешься нужной температуры, играя струями, предварительно закрыв раковину. Из неё и умываешься, в ней и плещешься.
Но, естественно, британцы появились на берегах Ла-Платы не только со своими раковинами, но и со своей тогдашней культурой «разделяй и властвуй». Британцы ведь тоже пытались под шумок наполеоновских войн заполучить оставшиеся бесхозными колонии в Южной Америке. И уже высаживались в Монтевидео, где даже начали издавать первую в стране газету «Южная звезда». Именно мощь королевского британского флота и заставила правителей в Буэнос-Айресе и Рио-де-Жанейро прислушаться к предложениям Лондона оставить Монтевидео в покое. Ни вашим, ни нашим. Не аргентинская провинция и не бразильская провинция, а независимый Уругвай. То есть Британия выступила как своего рода повивальная бабка независимого Уругвая.
И тогда понятно, почему это вся остальная Латинская Америка после Фолклендов сносила памятники Черчиллю, а уругвайцы, наоборот, установили на набережной Монтевидео новый бюст, и смотрит сэр Уинстон в сторону Аргентины. Понятно, почему и Бланес изобразил на своей картине не просто британский флаг, а британский «Юнион Джек», то есть не просто союзный флаг Соединённого Королевства, а именно военно-морскую его вариацию.
Естественно, англичанами двигал не столько благородный политический идеализм, сколько трезвый коммерческий расчёт. С полным на то основанием они рассчитывали, что порт Монтевидео станет для них опорной точкой «свободной торговли», а сам Уругвай – эксклюзивным потребителем именно британских товаров, услуг и навыков.
Кто тогда думал, что через сто лет главным таким навыком будет... английская игра в футбол?! Кто тогда думал, что в честь столетия спонсированной англичанами независимости как раз «Столетием», «Сентенарио» назовут уругвайцы новый красавец стадион в Монтевидео?! Именно на этом стадионе и пройдут финальные матчи первого чемпионата мира по футболу. И, словно по заказу, решающим матчем того чемпионата станет... Уругвай – Аргентина. Вот такой клубок!
Впрочем, есть в этом рассказе одна неувязочка. В 1830 году ещё и сами англичане в футбол в современном понимании не играли. А это означает, что Британия, выступив повивальной бабкой уругвайской независимости, потом осталась Уругвай и «нянчить». И таким образом, в Монтевидео переняли и те британские навыки, которые у самих британцев возникли позже. Но что же произошло за 100 лет между провозглашением уругвайской независимости и постройкой стадиона «Сентенарио»? Что позволило Уругваю не только насладиться плодами английского посредничества, но и перехватить у «большой родины» футбола инициативу и право стать «малой родиной» футбола всемирного? Для того чтобы ответить на этот вопрос, отвлечёмся от истории и перенесёмся в день сегодняшний.
Монтевидео, Уругвай, май 2006 года. Окрестности узловой железнодорожной станции, железнодорожного депо и железнодорожного переезда «Пеньяроль». Да, да, совпадение не случайное. «Малая родина» легендарной футбольной команды, про которую я уже мельком писал, – именно здесь.
Зрелище – жуткое. Вот уж действительно задворки. А ведь это всего пять-шесть километров от набережной, где Монтевидео предстаёт эдаким южноамериканским «филиалом» благополучной Европы. А здесь... Ещё на подъезде проезжаем перекрёсток, на котором перевернулся грузовик с яблоками. И прохожие– уругвайцы, которые ещё недавно, в моём детстве, в такой ситуации помогли бы водителю собрать разбросанные по мостовой плоды, теперь, воровато оглядываясь, спешат подобрать эти яблоки, запихнуть за пазуху сколько уместится.
А при подъезде к самому Пеньяролю мы ошиблись поворотом и очутились на блошином рынке. В Уругвае уличные рынки называются «ферия». И действительно – феерия, живописная такая барахолка, под которую в центре Монтевидео перегораживают улицы на выходные. Скорее даже светская тусовка. Например, старьёвщиком может выступать знаменитый адвокат или дантист, который ходит сюда не торговать, а общаться. А даже если продавец и по профессии торговец, то это такой обаятельный типаж Хыо Гранта из «Ноттинг-Хилла». А здесь, в Пенья– роле... Ну чистой воды блошиный рынок. Не с лотков, а с разложенных на мостовой тряпиц продают какие-то ржавые запчасти, использованные зажигалки, какие-то бесформенные обноски. А «фирменное» благоухание Монтевидео, запах подслащённого жареного арахиса, который продают тут же, перемешивается с вонью текущей вдоль мостовой собачьей и человечьей мочи.
И вот мы стали аккуратно так, осторожно разворачиваться. Чтобы не задеть. А в ответ – брань. Что «понаехали тут» на своих шикарных автомобилях. Хотя ехали мы на побитом микроавтобусе «Тойота».
Жуть!
А ведь, по историческим меркам мгновение назад, это был прогрессивный район. Рабочий, но наподобие того, что в подмосковном Орехово-Зуеве строил «прогрессивный капиталист» Савва Морозов. Принцип тот же: создать новые реалии, «гнездо санитарии и прогресса». Но была «рабочая аристократия», а стали рабочие выселки с полукриминальными персонажами, убивающими время на барахолке, где все пытаются что-то продать и почти никто ничего не покупает. А за зарослями кустов вдоль дороги видны брошенные фабричные корпуса...
Сматываемся с улицы, где блошиный рынок. Точно помню дальнейшие передвижения. Разворот. Налево. Две улицы прямо – опять налево. Три улицы прямо, направо – и оказываемся там, где хотели оказаться и, собственно, провести съёмку. Железнодорожная станция «Пеньяроль».
Одна из немногих, которые ещё действуют. Точнее, пассажирский перрон – видно, что в запустении уже давно. Что бы там с помпой ни обещали все без исключения последние правительства о возрождении пассажирских линий, теперь – всё. Закрылся даже центральный вокзал имени того самого Артигаса в Монтевидео. Переделали в «шопинг-центр». Но на путях депо «Пеньяроль» какие-то пассажирские вагоны ещё стоят. К нам подходит станционный смотритель. Оборванный, но со всей латинской важностью спрашивает, чего это мы тут делаем с телекамерой. Говорит, что требуется разрешение старшего. Но и не особенно сопротивляется, когда оператор Игорь Кузнецов продолжает снимать. Это служителей станции «Пеньяроль» лишь наполняет чувством собственной значимости.
Печально всё это. Но завязывается разговор.
– А что это у вас там за пассажирские вагоны стоят? – спрашиваю у стрелочника.
– А у вас «бусо», свитер красивый. Не наш. Импортный. Сколько стоит? – Ну как отвечать на такой вопрос?! Свитер как свитер. Но в переводе на бюджет смотрителя «Пеньяроля» стоит пару-тройку его месячных окладов. Уж не помню как, но ухожу от этого вопроса.
– Так что за вагоны стоят?
– Эти-то? Ну, на них пенсионеры катаются.
– То есть как это пенсионеры?
– Ну, регулярных маршрутов больше нет. А вот пенсионерам – членам профсоюза железнодорожников можно совершать поездки к достопримечательностям. По праздникам.
– Оригинально. А что вообще говорят? Может, восстановят пассажирское сообщение?
Его ответ заглушает скрежет о ржавые рельсы грузового состава. На вагонах – трафаретом выведено: «Груз для Исламской Республики Иран». Вот это да! Был Ирак, а теперь Иран. Ну а что Уругваю делать, если другие рынки скукожились? Но если завтра и с Ираном будет война? В главе про Фолкленды—Мальвины я уже рассказал, как в случае с Ираком уругвайская дипломатия выкрутилась и в качестве компенсации за присоединение к международным санкциям выторговала себе возможность поднять штандарт Артигаса на кораблях из состава ВМС распущенной ГДР. Интересно, какие компенсации уругвайцы выторгуют теперь, когда дело дойдёт до разборки Запада не с Саддамом, а с аятоллами?
Впрочем, трафаретные штампы на вагонах об уругвайских поставках в Иран были занятным, но лишь «побочным» кадром. А «базовой» картинкой, за которой я тогда и приехал на станцию «Пеньяроль», было нечто совсем другое. Как и «радуга» флагов разных держав на полотне Бланеса, так и фирменные цвета уругвайской железной дороги – это ещё один исторический ключ, открывающий тайну былого всемирного успеха маленькой южноамериканской республики Уругвай. Что же это за цвета?
И нос тепловоза, и шлагбаумы, мимо которых он прогромыхал, были выкрашены в чёрно-жёлтую полоску. Вот это и есть футбольный «ключ»! Потому что в такую же чёрно-жёлтую полоску выкрашены и майки футбольного клуба «Пеньяроль». По его терминологии, такая пчелиная полоска – «злато-чёрная». И это вовсе не случайное совпадение. Да, сегодня на станции «Пеньяроль» такая расцветка – иллюстрация упадка и борьбы за выживание. Но когда-то это была гамма самая что ни на есть прогрессивная. Собственно, футбольному клубу «Пеньяроль» эта расцветка досталась уже опосредованно. Первой её переняли именно уругвайские железные дороги. Переняли у англичан! Потому что такая пчелиная раскраска уругвайских паровозов и шлагбаумов есть не что иное, как калька с Англии. Именно в такую полоску был раскрашен первый паровоз «Ракета» легендарного британского инженера Джорджа Стивенсона, чей портрет многие годы украшает самую престижную купюру Банка Англии. Впрочем, обо всём по порядку.
Есть в Италии, в Пьемонте, милое местечко у самой «подошвы» Альпийских гор. Пинероло. Именно оттуда, из Пьемонта, очень давно, в середине XVIII века, приезжает за лучшей долей в нынешний Уругвай некто, кто в мировую историю вошёл под именем Хуан Баутиста Кросса. Имя явно было адаптировано, приспособлено под мелодику уже не итальянского, а испанского языка. На своей новой родине этот сеньор покупает участок земли и открывает «пульперию». Так на берегах Ла-Платы называют магазин всякой всячины: тут и бакалея, и кое-какая мануфактура, и распивочная, куда ходили такие же иммигранты– рабочие соседней скотобойни.
Свою новую «малую родину» наш выходец из Пьемонта, как это часто водится у эмигрантов, называет в честь родины старой. Пиньероло. С годами, как и его имя, оно трансформируется сначала в Пеньяроло, а потом в Пеньяроль. Вот так звучит уже совсем на местный манер.
Такое вольное обращение с названиями, легкомысленная готовность приспособить их под стихию местного говора – в традициях почти всех иммигрантских стран. Взять одни только США, где название города Лос-Анхелес теперь произносят как «Лос-Анджилис», а мыс Каньявераль превратился в «Кэнэверэл». И всё-таки уругвайцы в этом смысле перещеголяли даже американцев. Наверное, абсолютным мировым чемпионом по приспособлению того, что написано, к тому, как произносится, является славный уругвайский город Жунг.
Если читать по-английски, то, конечно же, Йанг. Именно так, Young, звали любимца местной публики, английского железнодорожного мастера, в честь которого и назвали узловую станцию и город. Мелькнёт эта английская фамилия в уругвайской истории и ещё раз, когда в «Пеньяроле» будет блистать однофамилец инженера – футболист. Короче, для Уругвая эта фамилия – не экзотика. Но таковы уж особенности ла-платского – «вульгарной латыни», что со временем название города стали читать так, как велит местная норма. «Young» – не Йанг и не Йунг даже, а Жунг. Чудовищно, но факт. Считается, что эту чудовищную, но милую манеру переделывать на что-то среднее между «ж» и «ш» испанские звуки «й» и «ль» в ла-платский говор принесли иммигранты – португальцы и французы. Возможно, и так. Но так же бесспорно и то, что эту норму с удовольствием подхватили многочисленные иммигранты из Российской империи.
Это те, кто назвал именем «Русия», Россия, улицу в столичном пролетарском районе Серро на той самой горе. Это семейство Кастерновых, которые стали владельцами первых в той части страны автозаправочных станций. Или семейство Забелиных, которое основало первый в той части страны междугородный автобусный маршрут, который, похоже, и разнёс по остальному Уругваю рецепт «русского салата» («Столичный») и «русского крема» (сметана). Или даже казаки-молокане, которые заложили в Уругвае производство горчицы: марка до сих пор так и называется – «Эль Косако». Или даже автор уругвайского школьного учебника по географии Георгий Чеботарёв, известный многим поколениям уругвайских школьников под своим опять же приспособленным к местным условиям именем Хорхе Чебетарофф.
Кстати, до сих пор очень много русских фамилий и в телефонном справочнике того самого города Жунг. Эта железнодорожная станция была одним из мест компактного расселения иммигрантов из Российской империи. Кто знает, возможно, именно выходцы из России и приспособили имя британского инженера Йанга под уругвайское Жунг, а также стали одними из первых в Уругвае, кто перенял причудливую английскую манеру проводить свободное время за странной игрой, в которой по одиннадцать взрослых мужчин с каждой стороны носятся всего-то за одним мячом.
Собственно, главные слова уже произнесены. Игру в футбол занесли в Уругвай британцы: инженеры и мастера, которых уругвайцы выписали для того, чтобы покрыть страну сетью железных дорог. В Монтевидео эти британцы селились поближе к месту работы, то есть у депо в Пеньяроле. Похоже, именно там в свободное время они и гоняли мяч. Местные смотрели-смотрели, а потом и сами попробовали. И у них неплохо получилось!
И, в принципе, история получается очень красивая, особенно для маленькой страны. «Наша политическая система – предмет зависти остального мира. Наше сельское хозяйство, наши фабрики и заводы, наше искусство процветают». С горечью цитировала как-то уругвайская газета «Эль Диа» свою же статью, которую сто с лишним лет назад написал тогдашний редактор Хосе Батжже-и-Ордоньес. Тот самый, который стрелялся на стадионе клуба «Насьональ», перед этим трижды побывав президентом республики. При нём, при «доне Пепе», Уругвай по уровню жизни опережал даже Америку. И даже выписывал иностранных инженеров, которые и принесли в страну футбол. А уругвайцы посмотрели-посмотрели на эту новую забаву, да и научились играть ещё лучше. И выиграли первый же чемпионат мира.
Получается, что Уругвай воспользовался английским посредничеством, чтобы получить независимость, но не стал колонией. При этом разумно сохранил с Лондоном «особые отношения», а когда и сам разбогател, смог на британцев уже не опираться, а их выписывать. В принципе, так оно всё и есть. Вчерашняя страна-отрок стремительно превращалась в страну-юношу. Такого, какой в один прекрасный день превращается из прыщавого увальня в красивого атлета [70]70
Уругвай действительно очень резво встал на ноги. Свидетельство тому – как менялись отзывы об этой стране в депешах послов великих держав. Вот, например, в одной из первых своих депеш из Уругвая российский имперский советник Александр Ионин пишет, как вчера вручил в Монтевидео верительные грамоты одному президенту, а назавтра пришлось идти представляться другому: случился очередной государственный переворот. Но уже очень скоро российские дипломаты стали посещать Монтевидео не от случая к случаю. Дипломатические отношения Российской империи и Восточного Государства Уругвай установлены в 1857 году, уже в 1866 году русское консульство открылось в Монтевидео, а двумя годами позже уругвайское – в Таганроге.
[Закрыть].
И была бы эта версия канонической, если бы только «националы» из клуба «Насьональ» постоянно не пеняли «Пеньяролю», что «чёрно-жёлтые» может, и первые, но... космополиты.
Что ж, доля истины в этом, конечно, есть. Первый уругвайский футбольный клуб основали на, как сказали бы сейчас, профсоюзном собрании сотрудников уругвайской (читай британской) железнодорожной компании. Произошло это 28 сентября 1891 года. В числе сооснователей – только 45 уругвайцев, зато целых 72 британца во главе с первым президентом клуба: не сеньором, а, конечно, мистером Франком Хендерсоном. Да и первый капитан – мистер Джон Макгрегор. Да и название у этого клуба поначалу было более чем своеобразное: Central Uruguay Railway Cricket Club, или CURCC. Естественно, уругвайских «националов» задевает даже не отсутствие в этом названии слова «футбол», сколько то, что название-то... английское. И даже в укороченном варианте команда называлась в лучшем случае аббревиатурой CURCC, а чаще всего «Railway». В переводе «Железная дорога». Но, опять же, в переводе с какого языка? С английского...
Да, со временем клуб «национализирует» название и станет «Пеньяролем», по месту расположения ныне запущенных, но когда-то самых передовых железнодорожных мастерских. Но всё-таки осадок остаётся.
Я, кстати, заметил, как нехотя о той не вполне уругвайской полосе в истории своего клуба рассказывал мне президент «Пеньяроля», когда мы с ним расхаживали по штаб-квартире его клуба в Монтевидео. То есть датами, статистикой и именами он тоже меня засыпал не хуже, чем его коллега из «Насьоналя». Но если бы я не обратил внимания на стенд с «английским» вымпелом ещё CURCC, сам президент «Пеньяроля», кажется, мне про него рассказывать не собирался. Всё норовил перевести разговор на более поздний период.
По идее, конечно, проблема совершенно умозрительная. Тем более умозрительна она для такой иммигрантской страны, как Уругвай, где в других сферах, напротив, всячески пестуют и восхваляют это своё уругвайское умение перенять у других народов их самые полезные навыки и воспроизвести их на уругвайской земле, но с ещё лучшим результатом.
Взять, например, историю уругвайского красного вина. Есть, конечно, и каберне, но чаще всего красное сухое на Восточном берегу делают из винограда редкого ныне сорта таннат. Когда-то этот сорт массово выращивали во Франции, откуда лозу и вывезли. Но в самой Франции таких виноградников почти не осталось: они погибли в печально знаменитый мор.
А в Уругвае традиция выращивать именно таннат выжила и развилась. Так как относиться к такому уругвайскому вину? Как к французскому? Нет, конечно. Сегодня это уже типично уругвайский «нектар богов». Своеобразный, на любителя, но свой, уругвайский.
