Текст книги "Из жизни Потапова"
Автор книги: Сергей Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
– Пойду я, пустите…
Она вынула из его руки свою правую руку, достала ключ, отперла дверь. А левая ее рука все не расставалась с Потаповым… Надо что-то сказать, думал Потапов, поцеловать или к ней войти, что-то сделать надо. Если сейчас расстанемся, завтра – все!
Тихо Валя освободила свою левую руку, посмотрела на Потапова полуобернувшись, как она любила, и захлопнула дверь.
Он шел домой к гостинице. Шел всю дорогу пешком. Шел и говорил себе: ну вот и все, допрыгался, дуб мореный, в гробу тебя Валечка видала, увальня! Завтра хоть обзвонись… И улыбался и не верил ни одному своему слову!
Причина для расставания
Так были прожиты им счастливая суббота и счастливое воскресенье. Теперь шел счастливый понедельник – он слонялся по городу и ждал, когда кончится Валина вторая смена.
Вечер настал, но до пол-одиннадцатого ночи было ох как еще далеко. Что было делать Потапову? В номер идти неудобно: Сева работать вроде сел. По улицам шастать – устал… В кармане бултыхалась, словно сом в сети, тяжело-неповоротливая бутылка шампанского.
Отчаявшись придумать что-то более или менее гениальное, он пошел в кино, купил три билета на три сеанса, которые начинались один за другим с перерывом только на пиво и бутерброды.
Как-то одну из зим своей жизни он ходил в Дом кино. То есть его таскала туда Элка. И помнится, некий человек им рассказывал, какая это нелегкая якобы работа – сидеть в жюри разных кинофестивалей. Потапов кивал из приличия. А сам думал: милый, в нашу бы тебя контору, вот тогда бы ты кой-чего понял по-другому!
Сейчас, глядя вторую подряд картину – кстати, недурной детектив и даже с намеками на психологизацию, Потапов подумал, что, наверно, это действительно невеселое дело – смотреть по пять фильмов в сутки, прав был тот «жюрист»… И подумалось об этом без раздражения, хотя и было связано с Элкой… Вот тебе и пережил я высокую трагедию, неужели правда? Стало даже как-то неудобно. Ведь прошел всего месяц! Вот тебе и… Тут началась погоня, и Потапов забыл свои мысли. Но пока преступник пил в ресторане (фильм этот был двухсерийный, и поэтому преступник не спеша пил, ел, одевался, раздевался и прочее), мысли Потапова снова вернулись на сломанные погоней рельсы… Значит, так. Сперва ты переживал из-за нее. Теперь переживаешь, что мало переживаешь. Не хватит ли? Тебя ждет чудесная девушка…
«Чудесная девушка»… ну пусть не самое оригинальное выражение, не важно, не придирайся – да, чудесная девушка. Так искренне из себя ничего театрального не строит. И кажется, искренне от тебя чего-то ждет. Ему вдруг представилось, как он знакомит Танечку и Валю… Увидел Танюлины внимательные, приглядывающиеся глаза, сердце заныло… Это, Танюлечка, тетя Валя. А Танька, конечно, никакой радости не изображает. Она у Потапова умница, врать не обучена…
Он вышел вместе со зрителями из кино и вошел в него снова – уже с другими зрителями. И снова стал в не очень длинную очередь к буфету. Снова бутерброды с сыром и пиво.
Прошло полтора часа, кончился и этот сеанс. Потапов опять остался бездомным… И тут его осенило: а поеду-ка я встречу Валю после смены. Ему представилась полутемная тихая улочка, проходная – будка с дверью, над которой висит лампочка, – где-то когда-то он видел такое…
– Девушка красивая, скажите мне, пожалуйста, как до имени Первомая добраться?..
Автобус покатил его по булыжным улицам, потом по асфальтовым, потом по мосту через реку. На реке было темно, только редкие огни высвечивали полыньи дрожащей воды.
А вот и проходная! Широченные ступени, электрические часы, стеклянные двери. Ну то есть все то, что бывает на современных предприятиях, что сам Потапов видел сотни, наверное, тысячи раз! Ведь и вход в его контору был примерно такой же!.. Да, мил друг, потихонечку глупеешь…
Он зачем-то поднялся на несколько ступенек этой совершенно пустой сейчас лестницы. Постоял немного, засунув руки в карманы. Собственно, правой руке очень мешала треклятая бутылка. А внизу, на небольшой площади, у этих почти что дворцовых ступеней было довольно людно. Со своего пьедестала он мог спокойно рассмотреть несколько разреженную, но все же толпу – в основном ребята лет на десять – пятнадцать моложе Потапова… Девчонок ждут со смены!
Вот так номер! Вот тебе и коси косой свободных красавиц! Сюда бы Севку с его глубоким знанием жизни… Потапову неловко стало торчать на ступенях одному, и он спустился вниз, присоединился к толпе ожидателей. Возможно, здесь был кто-то, кто ждал Валю. Ну а что? А почему бы и нет? На всякий случай он решил постоять где-нибудь около остановки Валиного автобуса и посмотреть, как она выйдет… И кто ее встретит.
Нет, дело не в том, что он чего-то там испугался. Но просто могла выйти неловкость, глупая сцена… А зачем же тогда подглядывать? Зачем вообще тут оставаться?.. И остался…
Замахали блестящими крыльями двери – это пошел со смены народ: женщины, женщины, женщины. Лишь редкие мужики двигались в этой реке. И опять Потапов довольно глупо кое-чего недоучел. Забыл, что современное текстильное предприятие – это тысячи людей, целый конвейер лиц, разговоров, движений. Взгляд Потапова пробежал направо, налево (да где уж там!) и бессильно пополз по лицам в мгновенно родившихся автобусных очередях.
Наверное, впервые Потапов понял, до чего ж он погружен только в свое узкое знание. И до чего ж он плохо представляет всякую иную жизнь! Его, столь уверенного в себе, мысль эта поразила. На некоторое время он даже забыл о Вале. И неужели, подумал он, надо было получить по башке на службе и от Элки, чтобы сделать для себя вот такое открытие?.. Глупо, конечно…
Тут он увидел Валю. Она шла рядом с каким-то мужчиной лет примерно тридцати. Впрочем, Потапов видел его лицо лишь секунду. «Тридцать» – это он автоматически вычислил по Валиному возрасту. Многие, как и Потапов, смотрели им вслед. Их здесь, наверное, знали… именно в этом сочетании. Валя шла чуть опустив голову – слушала, что говорил ее спутник. А говорил он спокойно, не торопясь. Наверное, с ним трудно было не согласиться.
Они остановились шагах в двадцати от Потапова, и он хорошо видел их поверх других голов. Мужчина повозился секунду у дверцы «Жигулей», влез внутрь, открыл дверь для Вали. Она привычно, как показалось Потапову, села на то место, куда любят садиться все девушки – рядом с водителем. «Жигуль» аккуратно проехал, подсигналивая фарами на столичный лад (хотя здесь не запрещено было пользоваться и клаксоном), подкинул газку и уехал, мелькнув напоследок красными огнями.
Вот так все вышло. И неожиданно обрыв открылся перед Потаповым – он стоял на берегу обрыва со своими намерениями, со своей идиотской бутылкой. Автобусы подъезжали один за другим, расхватывая последние остатки очередей. Вечер, может впервые за всю весну, был удивительно теплый. И Потапову очень легко было представить, как Валя едет в «Жигулях», приоткрыв окошко.
Он никогда не имел собственной машины. Может быть, потому, что был человеком весьма нерукодельным. Да к тому же машину вдруг и не купишь. На нее надо копить! А они с Элкой жили всегда довольно безалаберно. Потапов не желал другого житья и не жалел об отсутствии машины – да тыщу лет нужна ему эта движимая собственность, в такси все улицы близки, и точка.
Но сейчас все было по-другому. Он заметил, что не так уж мало девушек разлеталось отсюда на «москвичонках», на «Жигулях», на «Запорожцах», которые в соответствии с рангом пропускали вперед своих более классных собратьев. А Потапов стоял бы сейчас с Валей в этой длинной очереди, мимо которой, уютно фырча, проплывают автомобили… Господи! Чушь какая! Еще не хватало ему страдать по такому пошлому поводу.
Он влез в автобус. Девчонки – а здесь почти сплошь были одни молодые девчонки – с интересом поглядывали на него. Потапов улыбнулся какой-то симпатичной, что стояла рядом. И она улыбнулась ему в ответ… Ну вот, а ты говорил. Да пошли они к черту-дьяволу, эти «Жигули».
Полный решимости, но при этом все-таки не зная, как поступить, он вышел на Валиной остановке. Вот и дом. Потапов попробовал найти окно… На пятом этаже горело окон пять или шесть. В одном висела голая лампочка, и Потапов сразу исключил его как «не Валино». В других были вполне уютные розоватые и желтоватые света. Надо позвонить, сказал себе Потапов. Так приличней… Или я просто испугался, а? А чего мне бояться-то!.. Но приличней все же позвонить.
Минут пять он шел, разыскивая автомат. Но никаких автоматов тут не было… Неужели я уйду? Просто так уйду и все?.. Времени уже без десяти одиннадцать. Он вернулся к Валиному дому, горящих окон на пятом этаже прибавилось – это вернулись со смены ткачихи, и прядильщицы, и мотальщицы, те самые девчонки, с которыми, быть может, он ехал в автобусе.
Вдруг свет в одном окне погас, и это неожиданно больно задело Потапова… Да брось ты глупить!.. Нет, теперь уж вообще неудобно идти без звонка.
Так сказав себе, он быстро вошел во двор… Он даже не знал ее адреса. Но сразу увидел то парадное, в которое ему надо идти. Пошел вверх, шагая через ступеньку и сильно дергая перила назад, словно бежал на лыжах.
На площадке пятого этажа было светло, даже слишком. Он увидел латунную табличку «В. Н. Горелова» и сразу позвонил, и почти сразу дверь открылась.
– Ну что же ты опаздываешь? – тихо сказала Валя. – Заходи скорее!
Она была в домашнем платьице, в мягких тапках. Отступила на шаг – только чтобы впустить Потапова.
– Дверь-то закрывай… Жду-жду тебя, кавалер! – Она улыбалась, но и укоризненно смотрела на Потапова. – Я-то и со смены сумела не опоздать. А он ко мне опаздыват!
Они по-прежнему стояли в тесной ее прихожей. Потапов хотел снять плащ, но остановился на полпути: не развернуться и… и что-то он не то сейчас делал. Валя была совсем рядом, словно нарочно загораживала ему проход, смотрела на него снизу вверх и улыбалась. И Потапову, можно сказать, ничего не оставалось делать как только обнять ее.
– Ну подожди, подожди! – сказала она. А сама подняла руки, обняла его за шею, как в Москве не обнимаются, наверное, уже лет десять.
Повеяло на Потапова чем-то забытым и молодым. Он крепко прижал к себе Валю и тут же почувствовал с закрытыми глазами, какие у нее мягкие губы. Валя вздохнула, и Потапов тихо отпустил ее.
– Господи! Какой ты здоровенный, Саша… Да что это у тебя? Чуть мне ребра не поломал.
Потапов вынул проклятущее шампанское…
– Как на Новый год. И времени скоро двенадцать… – Казалось, она совсем не была смущена тем, что Потапов поцеловал ее. – Ну раздевайся. Что же ты остановился-то?
Потапов снова потянулся к ней. Валя быстро отступила, покачала головой – шутливо и с кокетством, чтобы не обидеть его. Только она совсем не умела кокетничать… Потапову тут надо было бы сказать какие-то слова. Но за давностью, он все их забыл! Валя, наверное, это все поняла, засмеялась.
– Саша, Саша! Никуда мы с тобой не годимся. И кино про нас снимать не будут!
Она так радостно пошла на кухню, вообще так радостно двигалась, что все потаповские тревоги, связанные с «Жигулями», показались ему сущей чепухой.
– Валя… – Он снял плащ.
Ничего ей говорить не буду!
– В комнату иди, я скоренько.
Телевизор, шкаф, диван, проигрыватель, две полки книг… Потапов приотодвинул штору, увидел то место на улице, где он стоял несколько минут назад. И почти не узнал его – таким пустынным и сирым оно теперь казалось. Странно было представить Потапову, что он стоял там и смотрел на горящие окна.
Отпустил штору, повернулся спиной к окну, еще раз оглядел комнату. Пожалуй, здесь было слишком светло – горела пластмассовая люстра под потолком, а в углу еще и торшер… Из кухни прилетали тихий звон и какие-то шорохи.
Люстру на фиг, радуясь своему мальчишеству, подумал Потапов и стал искать глазами выключатель. Но может, в создании этой полутьмы будет некий непрошеный намек?
Он выключил люстру, но тотчас включил ее… Вошла Валя, в руках ее было шампанское и два простеньких фужера.
– Это что же такое? Сигнализация? – и улыбнулась.
У нее было такое милое, умытое лицо. Да, самым натуральным образом умытое – водою из-под крана и, наверное, даже с мылом. И ни капли краски, ни пудры, ни туши.
…До чего ж ты хороша у меня!..
Но этих слов не сказал Потапов. Эти слова он говорил Элке, давно, в первые годы их любви. А Валя словно чего-то ждала от него. Но прошла секунда, две, три…
– Помоги же мне, Александр Александрович. Что растерялся-то?
Он слишком поспешно взял фужеры, чуть не уронил… Валя выключила верхний свет:
– Ну? Так ли тебе больше нравится?.. Да садись же ты, Саша. Что-то растерянный такой?
– Валечка, знаешь, попрошу тебя: ты задавай мне поменьше всяких наводящих вопросов. Я и так от тебя не очень в себе, а тут еще на вопросы отвечать.
Она секунду смотрела на него:
– Ладно… Ну так шампанское ты умеешь открывать?
Есть на свете такие особые умельцы по открыванию шампанского. Мастера, можно сказать, своего дела. Потапов к ним отнюдь не принадлежал. А сколько, в самом деле, раз за тридцать восемь лет нормальный человек открывает шампанское? Да очень ведь редко!
Пробка хлопнула, сильно толкнула Потапова в ладонь. Однако он успел наклонить горлышко прямо в фужер!
Все еще переживая свой гусарско-официантский успех, Потапов весьма изысканно протянул Вале бокал:
– Ну? За Валю?
– За Валю так за Валю!
Они чокнулись, и звук получился глухой, словно они чокались не стеклянными фужерами, а деревянными бочонками… Они сидели друг против друга через стол.
– Как на переговорах, – сказал Потапов и поднялся. Валя сидела на диване, снизу вверх смотрела на него.
– Нет, подожди, Саша… Мы на переговорах с тобой и есть.
Потапов удивленно улыбнулся.
– Ты мне можешь рассказать, кем работаешь ты?
– Зачем тебе? – опять удивился Потапов.
– Ну расскажи уж, пожалуйста…
– Хм… раз настаиваешь, изволь.
Цепляясь душой за каждую фразу, он стал рассказывать об основах своего дела, потом об устройстве «прибора», о принципах слежения за выходящим газом. Наконец перешел к своей теперешней работе, к любимейшему «Носу»… На душе у него не осталось и следа недавнего раздражения. Он словно и сам что-то узнавал!
– Вот так, Валечка. Такие мои пироги!
– Это очень секретно?
– Как сказать… В принципе этим весь мир занимается. А подробности, конечно, секрет.
Валя кивнула. И странное какое-то было у нее лицо. Скорее всего печальное – так, пожалуй, можно сказать. Потапов с удивлением вглядывался в это лицо. А Валя с тою же внимательностью и еще с грустью смотрела на него.
– Да что произошло-то, Валечка?
– Ты ведь не уйдешь оттуда, верно?.. Со своего предприятия?
– Я?! – изумленно переспросил Потапов. – Я?.. – И запнулся.
Валя поняла его и кивнула – раз и два. Сказала очень грустно:
– Ну а я ведь тоже с комбината дак не уйду. Понимаешь? Понимаешь теперь, чего я говорю? Здесь буду я жить, в Текстильном. Камвольных-то на свете комбинатов много, правильно. И в Москве их довольно. Да мой-то один!.. Не подумай только, что слава и другое. Тут обязанность моя! Понимаешь? Ну так и что говорить?
Потапов слушал ее, качая головой.
– Ну, а жить-то, чтобы жена в одном городе, а муж в другом – так и не бывает. И не будёт… Сашенька!
Потапов совершенно не знал, что ему ответить. Он чувствовал грусть и огромное удивление.
– Ты не подумай, милый. Я не сватаюсь к тебе. А только говорю, что уж пока не полюбила тебя сильно-то, ты уж уезжай, пожалуйста. И тебе легче будет и мне.
– Почему легче? – с трудом выговорил Потапов.
– Ну время-то пройдет, полюбимся дак сильнее. И уж деваться некуда, наделаем что не надо. А мы с тобой другое должны!
– Да как же ты будешь жить, Валя?!
Он хотел сказать, что невозможно вот так: смирять себя – надо и надо! Но не сумел или не решился произнести этого, потому и спросил невнятное: как будешь жить…
– Жить буду так, Сашенька, – она пожала плечами. – И сама не знаю пока…
Однако тотчас вспомнились Потапову «Жигули»…
– Ну замуж-то все-таки пойдешь?
– А старой девой в почти двадцать восемь лет, а? Хорошо ли? Людей все счастью учу, а сама… Э-э, скажут, не будем дак слушать ее, горемыку. Понимаешь? А мне надо, чтобы слушали!.. – Она серьезно и грустно посмотрела на Потапова. – Ах, да не знаю я ничего… Налей-ка мне вина-то… Ну давай стукнемся за твое здоровье. Иди ко мне сюда…
К Тане
Странно, из-за чего только не расстаются люди. Миллион причин. Оказывается, бывает вот и такая.
Ну а что? Возьми – брось контору. Устройся в Текстильном каким-нибудь там инженером по красителям… Примут. Чего бы не принять: кандидат технических наук, столица…
Бросишь?.. Вот то-то и оно. И «Нос» не бросишь… Гоголь ты несчастный!
А коли не стребуешь с себя, нечего и от нее требовать!.. Это последнее он подумал так неожиданно, что даже остановился.
Выходит, не отдавая себе отчета, он все же требовал этого от Вали. Думал: она-то может… Я, значит, не могу, а она может? Нет, милок, давай уж по справедливости… Расставание – миллион причин. До чего ж это хрупкий предмет – счастье.
«До свиданья, Таня, а может быть, прощай. До свиданья, Таня, если можешь, не серчай…» Была в свое время такая в Москве песенка. Году, наверно, так в шестидесятом, шестьдесят первом.
До свиданья, Таня, а может быть… Только не Таня, а Валя… Вдруг он подумал о Тане. О Танюле своей! Неужели правда не вспоминал ее целых десять дней?.. А Валя даже не спросила: женат он, не женат. Потому что уже знала: расстанутся… «А это, Танечка, тетя Валя». Так, кажется, он собирался? Собирался, да. Может, и к лучшему, что Танюле этого не предстоит.
Он стал думать о Тане… К Таньке поеду, прямо завтра. Возьму ее куда-нибудь на целый день… На ВДНХ. Точно – на ВДНХ! Коров посмотрим, коняшек. На пони покатаемся… Эх ты! Пони же в зоопарке. Все ты забыл, отец!
Прямо с вокзала он позвонил теще – подошел тесть. Отвечать сразу начал сухо и холодно: так решил он скрыть свое смущение. И хотя Потапов это понимал, все ж ему стало обидно.
Тесть строил свою холодность на потаповском якобы невнимании к ребенку. А Потапов, который и сам себя корил за то же – причем не далее как вчера вечером, теперь слушал слова тестя с особой досадой.
– Хорошо, Николай Егорович! Я совершенно понял вашу точку зрения на этот вопрос. Позовите мне Таню.
– Нету Тани!.. И неужели ты предполагаешь, что я стал бы говорить о таких вещах в присутствии ребенка?!
– Не знаю, простите.
– Ах вот даже как!
Они впервые разговаривали друг с другом в таком тоне. И оба как бы привыкали к новым отношениям. И оба думали: «Да, не знал, что он такой. Ну нечего тогда и жалеть!»
– Где же все-таки Таня?
– У добрых людей.
Стало быть, не у мамы… Так хотел сказать Потапов, но не сказал, удержался. И тесть тоже осадил немного.
– Уехала Таня, на дачу. С детским садиком… Поедешь если, шоколада не вози. Диатез у нее… если ты еще не забыл!
Потапов промолчал. Как-то нелепо это было, по-бабски – обмениваться колкостями посредством телефонных проводов.
– Фруктов ей свези, – сказал тесть таким голосом, словно и сам подумал о том же, о чем сейчас подумал Потапов. – Адрес у садика, значит, вот какой…
Поезд из Текстильного привез Потапова на Ярославский вокзал. А Танечкина Малаховка – это с Казанского. То есть площадь перейти – и все дела.
Он сунул походный портфель в шкафчик автоматической камеры хранения, набрал на шифровом диске первые четыре цифры своего служебного телефона, опустил пятнашку, проверил – заперто… И словно бы еще одна ниточка оборвалась с Текстильным.
Все выходило так грустно… Но за это какое-то везение мне сегодня быть должно. И действительно, повезло. Ни на что абсолютно не надеясь, он зашел в магазин. Спросил у толстого продавца с красными – видать, после вчерашнего – глазами:
– Чего там, фруктиков у тебя никаких нет, начальник?
– Такой лоб вырос, все ему фруктики, – дружелюбно отозвался продавец. – Вон портвешка-то бери… фруктики…
– Да мне дочке надо, в садик, – сказал Потапов.
Продавец ничего не ответил, но когда Потапов повернулся уходить, он вдруг тихо позвал:
– Э! Слушай-ка, «дочке». Бананов пара килограмм устроит?.. Ну плати в кассу.
– Мужик, с меня причитается. – Потапов протянул чек.
– Пахнуть будет – нехорошо. А ты к дочке едешь, – спокойно рассудил продавец. – В другой раз тогда… Заходи.
– Зайду! – Они пожали друг другу руки.
Что говорить, такие встречи поднимают настроение. Начинает казаться, будто сам ты жутко обаятельный. А народ кругом сплошь симпатичный… А ведь он, этот продавец, в сущности говоря, жулик жуликом! Торгует бананами из-под прилавка.
Потом он стал думать о тесте. И о себе. До чего ж это все-таки странно выглядит. Ведь он, Потапов, здоровенный мужик. В своем деле, скажем, так вообще царь, бог и воинский начальник. Но едва вопрос касается Таньки, он сразу становится каким-то недоразвитым юнцом. И так было всегда, не только после его ухода от Элки. Это, можно сказать, вообще знамение времени: старики помыкают нами посредством наших собственных детей.
Хм, так, а в чем, собственно, дело? Ведь мог же он сказать (естественно, пока они с Элкой были вместе), мог же он сказать: ну-ка хватит, дочь-то все-таки моя! А вот и не мог: то командировки, то путевки. В общем, нету времени. На воспитание собственной дочери времени нет. Потому что жизнью своей поступиться боимся хотя бы на грамм! Не думал о Тане больше недели… Ну а Таня думала о тебе эти дни или нет?.. Вопрос!
Он вышел из поезда и наконец понял: в Подмосковье-то за его отсутствие потеплело. Деревья распустились на полную мощность. Солнце светило. Но по небу шли красивые, строгие облака. Сверху белые, а донья их были темны.
И синева казалась особенно сквозной.
У женщины, идущей ему навстречу, Потапов спросил, где тут детский сад «Ягодка». Она ответила так:
– Вывески там, правда, нету. Но вы все равно увидите… в конце улицы такой участок весь заросший.
Потапов слегка удивился ее словам: почему же заросший? Дети ведь бегают… Но сразу узнал участок Таниного садика. Трава действительно стояла там высокая и густая. Долго смотрел Потапов на эту удивительную траву. Открыл калитку, осторожно пошел по дорожке. Трава поднималась слева и справа. Детки были слишком легки, и ноги их слишком малы, чтобы помять ее.
Приехал Потапов неудачно – только что начался мертвый час. Об этом сказал ему лысый бородатый старик с пронзительными и хитроватыми глазами академика Павлова с известного школьного портрета.
Старик чинил перила, привинчивая их шурупами. Потапов стоял рядом – деваться ему все равно было некуда.
– Сломалось? – спросил Потапов для разговора.
– Детишки! – улыбнулся в ответ старик.
Потапов покачал головой.
– Пусть ломают, – сказал старик. – Без этого дети не растут. – Он взял шило, стал продавливать дырку для нового шурупа.
– А вы чего гвоздями-то не приколотите? – спросил Потапов.
– Шумно будет.
– Так вы бы после мертвого часа…
– Это неинтересно. – Старик усмехнулся. – А то встанут – глядь: перила-то уже срослись!
Потапову старик нравился. Хотя сам он понравился, наверное, старику не очень – из-за холодноватой своей непонятливости.
– Здравствуйте…
Потапов обернулся. Перед ним стояла девчонка в мини-платьице.
– А вы?.. А вы Тани Потаповой папа! – И улыбнулась, довольная своей догадкой.
– Неужели мы так похожи? – Потапов тоже был очень доволен этим обстоятельством.
– Очень!
– Просто вы мою супругу не видели! – Так легко у него вырвалась эта «супруга»… Привычка!
– Нет, видела… – ответила воспитательница с некоторой заминкой, и Потапов понял, что Элка приезжала сюда не одна… «А это, Танечка, дядя…» Потапов даже и не знал, как его зовут… И знать не хотел. Он сделал над собой усилие. Сказал спокойно:
– Вы расскажете, как у Танечки моей дела?
Дела у Танюли шли, по-видимому, недурно. Воспитательница рассказывала о ней спокойно и вроде даже с удовольствием. Потапов слушал ее и успокаивался. Ему нравился воспитательницын тон – серьезный такой, приветливый. Вообще видно было, что она относится к своему делу очень серьезно. Один раз сказала:
– В целом она девочка устойчивая. И без излишнего перпетум-мобиле.
– Что?
– Знаете, какие бывают дети: шумит, шумит, буквально до патологии. А Таня, когда, естественно, устанет. Засыпает спокойно.
– Вы… извините… Вы что кончали?
– Педучилище. – Воспитательница чуть нахмурила свой такие молодые и совсем еще не пуганые брови.
Педучилище – это вроде техникума?.. Потапов подумал о девчонках-чертежницах из своего института. Те и вполовину так серьезно не относились к своей работе, как эта девочка…
Наконец мертвый час прошел. Потапов, сидя в починенной беседке, ждал, когда из дверей дачи выйдет его дочь.
Таня вышла почти что первая. Не теряя ни минуты, они уже играли своей компанией в четыре человека. Шли умываться и играли. В вечную, наверное, игру «дочки-матери». Танька со своим мальчиком была, видимо, в гостях у другой «пары». Татьянин мальчишка сказал:
– Заказывай такси, домой пора.
Таня поднесла к ушку правую руку, сказала:
– Пришлите нам такси на столько-то времени, на восемнадцать часов вечера!
Играть в заказывание такси было для этой куклы в порядке вещей! Потапов смотрел на нее, все оттягивая ту секунду, когда Таня его увидит, когда она уже будет знать, что он здесь. Сейчас Потапов очень остро чувствовал себя отцом.
Потапов никогда не верил, что придет какой-то год и он станет старым. Не мог этого представить. Как в школе он никогда не мог представить, что станет взрослым. Теперь, именно в это мгновенье, глядя на Таню, он очень ясно представил себя старым, стариком. И испуганный, как спасение крикнул:
– Таня!
Они вышли за ограду. С воспитательницей все было оговорено заранее. Прошли мимо забора, за которым росла дремучая детсадовская трава. И тут они переглянулись с Танькой: да, уже можно, уже никто за ними не подсмотрит.
– Ну что? На невидимого? – спросил Потапов. Таня кивнула, в глазах ее было предвкушение счастья.
Когда-то давным-давно была у них придумана такая игра, что будто бы Танюлю везде и всегда сопровождает невидимый слон. И на прогулке и за завтраком. И стоит перед нею вечером в спальне… Собственно, вот и все. Ну и еще в тех редких случаях, когда день у них складывался абсолютно счастливо, Потапов сочинял для Тани сказку – по-видимому, довольно нескладную, сказку про девочку Танюлю и ее невидимого слона, невслона, как они говорили для сокращенности и секретности.
С годами невслон не исчез и не забылся. Он действительно был все время с Танькой. И может быть, оттого она обычно и вела себя так спокойно и некапризно, что рядом с нею всегда была ее огромная сила и поддержка – невидимый слон!
Во время гулянья, когда они считали, что поблизости никого знакомых нет, Потапов по совместительству с законной ролью отца играл еще и роль невслона. Вот и сейчас он как бы неожиданно подхватил Таньку под мышки, резко поднял…
– Ой! Невидимый слон, осторожней! – закричала Таня.
Потапов посадил ее к себе на плечи и пошел, слегка раскачиваясь то влево-вправо, то вперед-назад. Так, у них считалось, должны ходить слоны.
Затем начался следующий номер программы. Потапов спросил:
– Ну так что? Где блины, там и мы? Где с маслом каша, там и место наше, а?
Танька лишь засмеялась в ответ, ожидая чуда. Тогда Потапов вынул из кармана банан и протянул ей наверх. Он взял с собой три банана, а остальные отдал для всей компании. Таньке и этих трех хватит выше крыши. Сейчас он слышал, как Татьяна отдирает кожуру, и чувствовал запах спелого банана. Потаповская голова служила ей чем-то вроде стола.
– Куда поедем, Танюль?
– На мостик.
– А куда это?
– Ты едь, едь, я тебе проруковожу.
Знает слово – и понятие! – «проруковожу», не моргнув глазом заказывает такси для своей игры. И верит в невидимого слона… Что же такое акселерация? Ему захотелось о чем-нибудь спросить Таню, о чем-то не касающемся дела, а самому опять услышать в ее ответе отзвук этой непонятной акселерации.
Но не спросил. Потому что было в их… в их бывшей семье такое металлическое правило: когда Танька ест, спрашивать ее ни о чем нельзя. От кого же это пошло? Ну да, от самого Потапова и пошло. Это его всегда мама ругала, когда он пытался говорить с набитым ртом.
– Слон, а куда кожуру девать?
– Давай мне в карман.
– Эге, хитрый какой! Нетушки! Разве у слонов бывают карманы?
– У слонов, которые возят красивых девочек, которые любят бананы, у которых есть кожура, которую некуда девать…
Танька засмеялась – тоненько, как мышка. Она отлично понимала такие, выражаясь научным языком, лингвистические шутки, потому что очень даже весело и давно существовал на свете дом, который построил Джек…
Таня осторожно потянула отца за левое ухо, и это значило, что надо поворачивать налево. Они спустились к тому, что когда-то было речкой, а теперь превратилось в длинное болото, разбавленное цепочкой крошечных озер, а скорее прорубей в хищной густо-зеленой осоке. Прошли по дощатому мосту.
– Слон, эй, слон, хочешь, я сама немножко похожу?
Быть не может! Да неужели Танька заботится о нем?.. И спросил вполне беспечным голосом:
– А зачем тебе ходить?
– А потому что вдруг, может быть, ты устал, слонишка?
Верно, так и есть! Во как выросла Таня – уже заботится о своем престарелом отце.
– Слон! Ну что же ты не трубишь мне никакой ответ?
– Ответ, Танюля, будет такой: своя ноша не тянет.
– Какая своя ноша?
– Своя ноша какая?.. Ну ты же моя дочка, правда?
– Значит, я дочка слона? Значит, я слоненок, да?! – Танька засмеялась и, совсем забыв, что только что очень заботилась о Потапове, начала прыгать у него на плечах.
Начался березовый лес. Почти по-летнему зеленый, но еще по-весеннему прозрачный. Солнце, уже начавшее краснеть и тяжелеть, потихоньку сползало к горизонту. Березовые стволы на просвечивающем сквозь них небе казались плоскими, словно картонными и нарисованными, будто декорациями к какой-то сказке.
Потапов остановился, тихонько ссадил Таню на землю. Она стояла, маленькая, прислонившись к его ноге.
– Смотри, слон, елка…
Темная ель стояла среди хоровода берез как колдунья, пришедшая на свадьбу… Но Таня видела, оказывается, совсем иную картину. Она сказала:
– Да, слон? Похожа на нашу елочку?
– Похожа, – ответил Потапов. – Они подружки.
– А ты ее отсюда взял? – спросила Таня, и веря и не веря своему вопросу.
– Да, отсюда…
В марте этого года или в конце февраля, но уже в сильную оттепель они возвращались с гулянья. И Потапов, сам не зная зачем, а вернее всего по взрослой дурости, показал Тане их бывшую елку. Как всегда, как каждый год, елка была выволочена из дому после старого Нового года и брошена умирать возле мусорных баков. Однажды, возвращаясь с работы, Потапов увидел эту елку. Он узнал ее по картонному зайцу, древнему и облезлому, которого они забыли снять или не сняли специально.
