Текст книги "Из жизни Потапова"
Автор книги: Сергей Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)
Так неудобно и неприятно стало Потапову. Он сказал не с обидой, а скорее с удивлением:
– Олежек! Да неужели ты меня пугаешь?
– Ты опять не понял, Сан Саныч. Я тебя всего лишь предупреждаю. Как товарищ товарища. Ты ведь знаешь, я уже давно не болтун. И вот говорю тебе: у меня есть против Потапова Александра Александровича мощное наступательное оружие.
– Слушай, оружейник. Ну допустим, оно у тебя даже есть. Допустим. Давай рассмотрим ситуацию чисто теоретически. Неужели ты в самом деле думаешь, что будешь руководить конторой лучше? Ведь нет же, не думаешь ты так. А между тем пять минут назад распинался в любви к институту и Лужку!
– Просто задача поставлена тобой некорректно. Абсолютной истины, как ты знаешь, не существует. Поэтому верна та идея, которую исповедуешь ты сам.
– Хреновая у тебя, родной, философия! И по этому поводу могу сказать вот что. Для здоровья всего полезнее чистая совесть! Так что береги здоровьице.
– Договорились. Только не забудь: я предупреждал.
Потапов кивнул, что, мол, двигай, милый. Все с тобой, увы, ясно.
– Стало быть?..
– Будь здоров, Олег.
Давай, работа, наваливайся! Не хотелось ему помнить об этих делах, да помнилось!
Минут пятнадцать он заставлял себя: работай, работай! Потом затянул омут… Работа, говорят, дураков любит. Только она умных дураков любит, уж поверьте. А глупым она не дается… Потапову же давалась!
Вышло, что обедать сегодня некогда. Ему принесли из буфета бутерброды и пару стаканов чая. И вынырнул он на поверхность жизни где-то в начале пятого. Достал его звонок по городскому… Естественно, за эти часы ему звонило немало народу. Он и сам звонил. Но этот звонок – Потапов знал наверное – оборвет мысли и оставит их спутанным клубком. Ищи потом кончики!
– Здравствуй, мамусь, – он сказал. – Ну как твое здоровье?
– Да ничего… – и голос обиженно оборвался. Это значило, что Потапов не звонил ей дня три или четыре.
– Ты у врача была, ма?
– Была. Причем еще позавчера.
– Ну и что врач, мам? – сказал Потапов виновато.
– Да все пока то же… – ответила она веско. И за этим «то же» он должен был прочувствовать (чисто мамино словечко)… прочувствовать, что ей уже семьдесят пять, что сердце ее по-прежнему находится в состоянии мерцательной аритмии и улучшений быть не может, что в моче обнаружены следы белка. И что отец, между прочим, хоть и храбрится, делает себе два раза в день уколы инсулина.
Потапову нечего было ответить. Потому что все это была сущая правда, та самая абсолютная истина, существование которой отрицал Олег.
Но так бесконечно влюблена в него была мать, что уже через несколько минут она забывала свои обиды на невнимательного сына.
– Ну а что у тебя, Сашенька? Как твоя командировка? Что ж ты матери никогда ничего не расскажешь!
Начиналась самая трудная часть разговора. Дело в том, что три дня назад он уже рассказывал ей о командировке, об Элке, о «Носе», о Танюле и Луговом. Но мама слушала его рассказ опять как последние новости. Раньше когда-то Потапов обижался, считал, что она невнимательна к нему, что только делает вид, а сама пропускает все мимо ушей.
На самом деле ей было интересно слушать одно и то же о нем и два, и три, и четыре раза! И Потапов, давя в себе раздражение и неловкость, рассказывал опять. И если он что-нибудь для экономии времени пропускал, она его останавливала: «А вот, кажется, тебя тут Луговой-то похвалил?»
Обычно в такие моменты Потапов раздражался.
– Ну зачем же я тебе снова рассказываю, если ты знаешь!
Она выдерживала обидчивую паузу и начинала его упрекать («Что ж, тебе с матерью и поговорить не о чем!») или, как она выражалась, спускала все на тормозах («Ладно уж тебе, сыночка, я же мать…»)
Сегодня Потапов добросовестно рассказал ей свои дела. И даже прибавил несколько побочных новостей. Он разговаривал, всем своим видом выказывая неторопливость. Он ведь был виноват перед нею.
И еще была одна причина – инфаркт Лугового (о котором он, конечно, не обмолвился ни словом). Потапов слышал, какой в самом деле старенький голос у его мамы.
И сейчас (так странно это!), по чести сказать, ему не хотелось разговаривать с мамой. Да и дел было по горло. Да и день склеился не в ту, как говорится, степь… И все же он разговаривал – со старанием, с сыновней прилежностью.
Он разговаривал как бы про запас…
Так они говорили, наверное, не меньше минут двадцати. Под конец мама сказала обычную свою фразу:
– Ну что ж. Не буду тебя задерживать…
Она всегда казалась Потапову обидной, эта фраза. Словно мама хотела ему сказать: «Отбыл номер – и на том спасибо». Обычно он отвечал ей:
– Зачем ты так говоришь, мам?..
Или, когда мог сдержаться, еще на несколько слов продлевал разговор, чтобы окончить обычным прощанием.
На этот раз он ничего не сказал ей. И тогда она сама предложила:
– Может, с отцом поговоришь немного?
– Не, мамусь, у меня тут люди…
– Ну что ж, – опять сказала она. – Не буду тебя задерживать.
Он снова сдержался. Молча подождал, пока она первая положит трубку.
Потом с досадой на себя он выкурил подряд две сигареты, делая все время несуразно глубокие затяжки, которые сейчас останутся как бы незаметны, а под конец дня отзовутся головной болью и вялостью.
Придвинул листы с расчетами и сразу понял по тупому и упрямому внутреннему протесту, что в данный момент у него ни черта не выйдет! Ладно… К счастью, имелось и другое – всяческие бумажки: на подпись, на утверждение, на отрицание. В общем, можно было заняться администрированием, «олегизированием»…
Кстати, а что же он такое против тебя затевает? Знать это было бы не худо. Не худо бы знать, раз уж они должны схлестнуться.
И так и эдак Потапов прикинул расстановку дружеских и вражеских сил в институте. Но вряд ли кто мог бы ему здесь пригодиться. Они всю жизнь выступали с Олегом единым, что называется, фронтом. Да и как могло бить иначе – два зама, приятели, преферансисты и тому подобное.
Ладно, сказал он себе, коли уж вспомнили о преферансе, попробуем решить задачу с другого конца – изнутри. Золотое правило преферанса гласит: начиная игру, не считай взятки, которые берешь, считай – которые отдаешь!
Тщательно, как только мог, он исследовал себя за последние месяцы… И не увидел грехов. Скорее наоборот: удача последнее время его прямо-таки преследовала! Ну допустим, решения он принимал с определенной – и не маленькой! – степенью риска. А зато какая экономия времени! Министерство рисковых дел не любит – верно. Да ведь и министерству хорошо, когда быстро.
В общем, уверен был в себе Потапов… Хотя, конечно, кой-что, может, и подзабыл: какие-нибудь там грешки столетней давности. Но это уж, простите, за истечением срока давности суду не подлежит. А если кто начнет копаться, то… то очень уж он будет похож на обычного интригана и клеветника. Критику же от клеветы у них, слава богу, отличить умеют. И сам Стаханов прежде всего!..
Стаханов Борис Парфеныч. Покамест он секретарь парткома, в конторе будет чистота и порядок – честность и объективность.
А ничего иного Потапову и желать не надо. При таких условиях он всегда будет прав!
После работы
Вечер наступал. И вместе с ним, не очень-то согласуясь с законами метеорологии, с юга, со стороны Внукова и проспекта Вернадского, подули теплые ветры… Там и вообще, говорят, родина всех московских ветров. И там, у себя на родине, они пировали как вздумается: словно бумажных, гнали по улицам людей и наваливались невидимыми мускулистыми плечами на громады домов, надеясь их свалить, и свистели в троллейбусных проводах.
Но ближе к университету, Лужникам и Девичьему полю разбойность их пропадала, и оставалось только тепло. А до северо-западной окраины, где жил Потапов, они и вовсе доходили только слабыми струйками. Люди останавливались и говорили вслух и про себя: «Чуешь? Весной пахнет!»
Да. Вечер наступал. Москва возвращалась с работы. Она, конечно, и в этот час спешила – иначе какая же она была бы Москва. И все-таки, если приглядеться, она спешила сейчас меньше обычного – усталая, ожидающая вечера… Об этом думал писатель Всеволод Алексеевич Сергеев, который вообще никуда не спешил. Он стоял у метро «Колхозная площадь» – станции довольно новой, но сразу пришедшейся нам ко двору. Народ шел и шел мимо… Что за глупая дурь эти командировки, думал Сева, зачем они нам? Вот Москва, и разве хватит жизни, чтобы понять ее и описать хотя бы отчасти… Какое знакомое слово – отчасти… «О, если бы я только мог, хотя б отчасти»… Кажется: твое слово, русское, такое, как все. А вот употреблено – и навсегда. И совершенно неизвестно, когда теперь какой-нибудь писатель решится сказать его вновь, не опасаясь впасть в плагиат…
И возвращался с работы тот, с которым мы только что познакомились и который сыграет важную роль во всей этой истории и в судьбе Потапова, – человек по фамилии Стаханов.
Это была выдуманная его фамилия. Настоящей своей он почти не помнил… Шлыков не то Шлыгин. Когда его, беспризорного пятилетнего сироту, подобрал подольский детприемник, стали у Стаханова спрашивать, как зовут, он ответил неожиданно смело:
– Борька!
– А фамилия твоя как?
Отчего-то ему захотелось наврать, и победовей… Отца его называли «стахановец» и хвалили, пока, после его гибели, вся их домашняя жизнь не рухнула раз и навсегда… Стахановец. И он вдруг брякнул:
– Стаханов! Вот какое фамилие!
– Ты что же, родственник?
– А уж как догадаетесь! – ответил он опять излишне бойко. Хотя и не понял тогда, про какого родственника идет речь.
Женщина, которая записывала его ответы, посмотрела на полного доктора, что сидел напротив.
– Да пусть, – тихо сказал тот.
– А отчество как запишем? – спросила женщина.
– Да хоть давай по батьке моему. Теперь Парфенычей мало.
Так он и родился второй раз на свет… И новая фамилия, как ни странно, изменила всю его жизнь. Воспитательница ему говорила в случае чего:
– Не стыдно? Вот напишу дяде Леше-то, знай!
И он тянулся…
Шел с работы Олег. Шел, засунув руки в карманы, не замечая ни весны, ни народа. Перед ним расступались. А он и этого не замечал. Он к этому привык… Но если бы он только хоть однажды заметил, как ко многому он привык, он бы, наверное, испугался. За свою бессмертную душу.
Впрочем, он никогда не думал ни о каком бессмертии. Может быть, лишь однажды, в классе девятом, что ли. А потом все времени не было… на эту дребедень.
Он всю жизнь чего-нибудь добивался. И многое сумел… И еще смогу!
Потапов в это время курил, величал себя дураком и рисовал на казенной бумаге завитушки, а из них производил рожи с очень длинными носами.
Дома в это время Элка, на ходу надевая шубку, посмотрелась последний раз в зеркало, увидела свои неспокойные ждущие глаза… «Да и черт с ним! Сам виноват».
Плачущий Сева
– Сан Саныч! Приве-е-ет! – и так он это самое «е» растянул, что сразу Потапов понял: Севка немного навеселе.
С Танюлей на коленях он смотрел невероятно пресную «Спокойную ночь» про гномика, который страсть как всем помогал. Таня тоже смотрела передачу больше для порядка. Она хоть и маленькая, но когда неинтересно, понимает отлично!.. Элка в углу, в кресле, листала чешские моды. Словом, идиллистический семейный вечер. И Потапов рад был ему: слишком день выдался нехорош. Да и давал себя знать «перекурит»…
Перед уходом из института он позвонил в больницу.
– Состояние средней тяжести, – ответили ему. – Ну, а что вы хотите, собственно? Инфаркт.
Значит, все-таки инфаркт… Не поверив этой санитарке, он сумел дозвониться до дежурного врача – по голосу, молодой девицы. Она попросила подождать, и Потапов ждал минут десять… Нет, она не может с уверенностью утверждать, что это инфаркт. По ее мнению, это, пожалуй, вообще не инфаркт, а лишь предынфарктное состояние. «Лишь», – подумал Потапов, – хорошо тебе говорить «лишь»! Но определить точно она не может, да и никто не смог бы (мол, не из-за того, что я плохой специалист), нужна повторная электрокардиограмма. Однако это только через несколько дней. Сейчас больного беспокоить очень опасно.
Так и отправился Потапов домой, с надеждой и в то же время с тревогой…
– Севка, привет! – он аккуратно пересадил Танюлю на ручку кресла, взял телефон и пошел на кухню. – Сев, ты чего такой веселенький?
– Веселенький отчего я? – закричал Сева и вдруг расхохотался… И странный это был смех, хлюпающий какой-то, неприятный. Ни разу Севка так не смеялся раньше. – Я, Сан Саныч, веселенький, потому что грустненький, понятно?.. Не понятно? Отчего ты, заяц, грустный, оттого, что очень вкусный.
Таня смотрела на него, приплюснув нос к стеклянной кухонной двери.
– Сева, ты мне, пожалуйста, скажи по-нормальному, у тебя правда что-то случилось или нет? Я тут, понимаешь ли, не совсем…
Однако на Севку ни малейшего впечатления не произвела его подсушенная интонация и ссылка на «не совсем».
– Я тебе, Сан Саныч, просто неправильный стих прочитал, – сказал он ободряюще. – Я тебе сейчас правильный прочитаю, и ты поймешь… Вернулся мельник вечерком на мельницу домой и видит: конь под чепраком гуляет вороной… Проходил такое стихотворение Маршака?
– Сев…
– Не, погоди! Веселый стих?.. Он точно, Сан Саныч, веселый! Только пока ты сам не становишься мельником. Понял теперь, чего-я-такой-веселенький?
Вся эта несусветная чертовщина, и Танюля, царапающая пальчиками по стеклу, и Луговой, и Олег… Короче говоря, он никак не мог сообразить, какова соль этого стиха. И почему плохо быть мельником… Там жена ему без конца говорит, что он пьяный, и все доказывает, что сапоги – это ведра, а кивер – это чепец… Господи! Она же ему изменяла, эта мельничиха…
– Севк… это самое…
– Ну говори-говори: «Ты серьезно?» Я серьезно, Сан Саныч… – Он опять засмеялся новым своим неприятным смехом. Только теперь вместо слез там слышалась сила, потому что вторым планом под этим смехом шла злость.
Потапов сейчас же представил себе очаровательную Машу. Ему стало неприятно от Севкиных слов… Зачем он мне это рассказывает?.. И тут же вспомнился один разговор с Олегом – еще в доме творчества. Олег усмехнулся эдак излишне уверенно. «А хочешь пари, что при желании я с ней…» И потом опять на Потапова словно взглянула Маша.
– Я к тебе сейчас приеду, Сан Саныч. Только я твой адрес забыл…
Потапов сказал. Сева о чем-то размышлял некоторое время, потом спросил:
– Это от Чистых прудов сколько километров?
– Каких километров? – не понял Потапов.
– Ну, которые состоят из метров, дециметров и сантиметров.
Потапов прикинул, сколько это может стоить на такси.
– Километров десять – двенадцать…
– Я буду у тебя, Сан Саныч, через час с небольшим, – и положил трубку.
Бред какой-то! Он вошел в комнату, взял с подзеркальника телефонную книгу… Он знал, Севка действительно живет где-то на Сретенке, то есть в районе Чистых прудов… И не смог позвонить. Не представлял себе, что станет делать, если трубку возьмет Маша.
– Что-нибудь случилось? – спросила Элка с той безучастностью, из-за спины которой выглядывало нетерпение.
Потапов сделал неопределенный жест. По счастью, Танюля как раз в этот момент влезла к нему на колени.
– К нам Сева Сергеев хочет подъехать, – невинно сказал Потапов. – Помнишь его?
– Поздновато уже!..
На самом деле она любила гостей, компании. А сказала так, чтобы выведать. Потому что чуяла – такая лиса! Однако Потапов остался непроницаем, как сурдокамера.
Таня, милая девочка, не обратила на предстоящего гостя никакого внимания, хотя вполне могла бы похныкать, что ее укладывают. Очень мирно они отправились умываться, чистить зубы. Попрощались с мамой, ушли восвояси в спальню. Минутку Потапов подержал торшер включенным, а потом продолжал ей сказку уже в темноте. Это была бесконечная история про девочку Таню, у которой жил Невидимый Слон.
Говорят, это не рекомендуется – сказки на ночь, ребенок должен сам засыпать. Но Потапов – наверное, весьма эгоистично – любил эти минуты на самом краешке дня, когда они оставались вдвоем, Танюля и он…
Таня слушала его, лежа на спине. А под конец, когда сон разбирал ее, поворачивалась на правый бок, уютно зарывалась в подушку и одеяло – совершенно как зверек. И многие-многие беды отступали от Потапова в эти мгновенья…
Он осторожно встал. Пригнул голову, чтоб не боднуть светильник… В комнате Элка продолжала листать журнал мод, причем довольно напряженно, чего Потапов на всякий случай решил не замечать. Он взглянул на часы. До появления Севы оставалось еще минут двадцать…
– Слушай, Алис. У нас ведь есть Маршак?
Подчеркнуто не удивившись, она открыла книжный шкаф, вынула четыре симпатичных белых томика… Елки-палки! А он и забыл совсем, что их четыре. Сколько же он не брал в руки Маршака!
Наобум лазаря Потапов открыл оглавление в одной из книжек… Но это было, конечно, невозможно – что-то там найти, в этих дебрях. Да еще вечером после такого дня.
– Алик, там, помнишь, такое стихотворение: вернулся мельник вечерком на мельницу домой, и конь чего-то там гуляет…
Элка отложила свой журнал, медленно спросила:
– А тебе зачем?
– Ну… да просто так. Севка цитировал…
Она посмотрела на него непонятным каким-то, долгим взглядом. Все продолжая смотреть, подошла почти вплотную. Потапов, который сидел в кресле, обнял ее за талию. Элка, не меняя лица, расцепила его руки, взяла томик – кстати, именно тот самый, который только что держал Потапов, – и быстро нашла стихотворение.
Потапов прочитал его раз и два. Оно в самом деле было веселое. Отложил книгу… На свете существует бездна разных историй про измены. И все поголовно веселые. Потому что они не про нас, а про дядю.
«Жена изменила – как это стыдно, наверное, – вдруг подумал Потапов, – какое унижение! Вернулся мельник вечерком… Неужели это уже происходит с моими друзьями?!» И почувствовал, что его жизнь сворачивает на какую-то новую дорогу, на какую-то еще более далекую от детства и юности… Он дружит с человеком, которому изменила жена… Раньше такого не случалось!
Инстинкт самосохранения сейчас же подсунул Потапову мыслишку, что, может, Сева вовсе не друг ему.
Да нет, друг, сказал Потапов, словно и на себя ставил мету рогоносца.
Он почувствовал взгляд и обернулся – Элка тотчас спряталась в свой журнал. Ему стало вдруг не по себе.
– Ты чего, Эл?
– Ничего… – она спокойно подняла голову. – Надо, наверное, что-нибудь приготовить, – встала и ушла на кухню.
Что я за глупости тут придумываю! Элка – это же не жена, это же крепость… Но главное, Потапов был уверен в себе: таким, как он, не изменяют! Другим – да. Даже вот друзьям, как выяснилось. Но не ему!.. Хотя бы он вдруг взял и женился сейчас на семнадцатилетней – все равно оставался б спокоен, как холодильник… Тем более ни на каких семнадцатилетних Потапов жениться не собирался!
Он встал, тихо подошел к кухонной двери. Элка педантично резала колбасу… Во, дурак-то старый, подумал Потапов, надо же, фантазии разгулялись… И окончательно успокоился. И знал, что он не дурак и не старый.
Звякнул звоночек. Теперь уже Элка подняла глаза – увидела, что Потапов смотрит на нее. Он, не прячась, улыбнулся ей в ответ и с легкой душою пошел открывать. И не видел, как она смотрела ему в спину, сдвинув брови и закусив губу.
На пороге стоял Севка. Он был какой-то ненатурально красный, под глазами черные луны. Пот лил с него, словно он стоял под невидимым душем. Дышал Севка тяжело и с присвистом.
Гнались, что ли?.. Однако лестница и площадка были пусты. Не слышалось и шагов.
Севка снял через голову рябенький свитер:
– У тебя, Сан Саныч, можно душ принять? Абсолютно мокрая рубашка липла к его телу.
Не любил Потапов этих необъяснимых «художнических» штучек. Да и не до того было ему сегодня. Он пожал плечами, мотнул головой: пойдем.
– И не найдется ли у тебя чего-нибудь переодеться?.. Старья… Только мне нужно все: штаны, рубаха…
Когда человек время от времени садится в лужу моветона – это от невоспитанности и это раздражает. Но когда он без конца, раз за разом ведет себя неадекватно – к этому вдруг начинаешь относиться спокойно, даже с юмором.
– Парень! Пошел ты к монаху! – Потапов левой рукой раскрыл дверь ванной, а правой затолкал туда Севку.
Потом Элка достала из гардероба потаповские спортивные трусы, майку, тренировочные брюки и тренировочную куртку. В то время – тринадцать лет назад – он не был еще таким широким и толстым, как сейчас. Ну, а с длиной, естественно, поделать было уж ничего нельзя… Потом сидели за накрытым столом в ожидании Севы.
– Что все-таки стряслось?
– Да что-то там с Машей…
По лицу ее заметной волной пробежало облегчение.
– Подлость какая! – она сказала. – Чудесного такого человека бросать. Он же совсем беззащитный. – Потом разгладила на столе и без того гладкую скатерть. – Впрочем, я так и знала!
– Да подожди ты! Он же… ну – наболтал спьяну…
– Не-ет! – сказала Элка с придыханием, словно Татьяна Доронина. – В нашем возрасте уж если женщины поступают, то серьезно.
Наконец появился Севка. Он утопал в потаповской одежде, был смешон, но при этом почти совершенно трезв. Сел за стол, посмотрел на бутылку вина, отрицательно покачал головой:
– Чайку если дадите…
– Может, кофе, Сева? – гостеприимно спросила Элка. Она завязывала разговор.
– Я сейчас пробежал десять километров. Куда уж там кофе!
– Зачем, господи!
– Да хотел протрезвиться.
– Севка, ну методы у тебя! – сказал Потапов. – Хмель вышибать спортом… Это же космические нагрузки! У тебя как сердце-то, деятель?
– Нормально, – Сева небрежно махнул рукой. – Вот скажи, Эл. Рыба ищет где глубже, а человек где лучше… Неужели это и к любви относится?
– Севочка, а ты не ошибся? – Элка искренне переживала за него, и в то же время ей было любопытно. – У Маши другой? Это точно?.. А он кто?
Зло брало на ее вкрадчивые вопросы. И нельзя было к ним не прислушиваться. А вдруг сейчас грянет имя Олега.
– Какой-то там музыкант не то фарцовщик… Тимми… Наверно, обычный Тимофей.
– Она что, замуж за него собирается? – удивленно спросила Элка.
– Откуда я знаю. Я выпил, что в баре стояло, и ушел… Хорошо, что гонорар позабыл отдать… Да шут бы с ним и с гонораром!
Стол продолжал быть все таким же нетронутым. Заплаты колбасы потихоньку покрывались натужным потом и начинали прогибаться.
– Главное, я не понимаю, чего делать. – Севка встал, прошел по комнате, путаясь в штанах. – Как жить? Я ничего не понимаю!
Так хотелось сказать ему, чтобы потише – Таня спит.
– Ну ладно, – очень мягко сказала Элка, – не умрем.
– Это как раз неизвестно!.. – он остановился у окна, спиной к ним. – Мне тут недавно тетка моя говорит… Ты, говорит, в детстве такой улыбчивый был. Я спрашиваю: ну и что? А она мне: это предзнаменование…
Вдруг Севка опустился перед окном на колени, словно это было не окно, а иконостас, закрыл лицо руками и заплакал. Положил голову на узенький, холодный, современный подоконник.
Элка хотела подойти к нему. Потапов быстро взял ее за руку, показал головой: в спальню иди! И она ушла, беззвучно открыв и закрыв дверь.
Севка все плакал – всхлипывал, как мальчишка… вернее, как девчонка.
Потапов взял со стола непочатую бутылку вина… Надо сегодня выпить, он подумал, все равно же надо, иначе фиг уснешь… Отправился на кухню и сидел там, пока не расправился с пятью сигаретами и «каберне» – то есть минут тридцать – сорок. Думал черт-те о чем. Вспоминал что-то, вспоминал… И когда заглянул в комнату, Севка спал на диване, положив под голову крохотную, особенно любимую Танечкой думку.
Лицо у него было заплаканное и детское… Все-то у тебя обойдется, подумал Потапов, спи.
