Текст книги "Из жизни Потапова"
Автор книги: Сергей Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
Неожиданный поворот
В два часа началось. Ровно в два, без единой минуты опоздания, как это было заведено в системе их министерства. Коротко поторговались, кому где сесть, и Краев, председатель, сел в Сережино кресло. А Луговой на стуле у окна, там он сидел как раз в тот день, когда у него случился инфаркт. Потапов встретился с ним глазами, и Луговой громко сказал:
– Иди сюда, Сан Саныч. Местечко есть.
На самом-то деле «местечек» было полным-полно.
– Ну что ж, начнем, товарищи, – сказал Краев и посмотрел на Лугового. Тот кивнул. Это все было, конечно, из ряда вон – и то, что заседали у них в институте, и то, что при слове «начнем» председатель посмотрел на Лугового. Это все говорило об одном – об огромном Сережином авторитете.
Кроме членов комиссии здесь присутствовали наиболее влиятельные люди из их директората: Коняев, главный инженер, секретарь парткома Стаханов, еще кое-кто. И конечно, Олег. Он сидел в самом конце директорского стола, прямо напротив Краева. Этим как бы подчеркивалась некая значительность его положения. Быстро, в несколько ходов он изучил собрание. Увидел Потапова рядом с Луговым. Но никак не отреагировал, лишь задержался взглядом на полсекунды дольше. Еле заметно кивнул Потапову. На лице его было скорее всего равнодушие и чуть-чуть сожаления. Ему теперь было все равно, утопят Потапова или нет. Выгоды здесь Олег не имел ни в ту, ни в другую сторону. Он проиграл свою игру в тот момент, когда не стал и. о. Генерального. Ну а все остальное уже не имело для него значения.
Кто тут еще присутствовал из знаменитых личностей? Порохов, который теперь, конечно, выдвинулся, побыв на месте Лугового, Панов Николай Николаевич, Генеральный конторы по выхлопным трубам, ПЗ, уверенный и спокойный… как танк. Кстати, единственный среди всех, кто поздоровался с Потаповым за руку. Остальные считали это для себя неудобным, что ли. Впрочем, Панов весьма дружески подмигнул ему… когда увидел, что Потапов сидит рядом с Луговым. Был тут и сам Петр Григорьевич Сомов. Даже председатель комиссии Краев был у него в подчинении – не шутка! Краев – молодой, подающий надежды… службист. Говорят, вроде талантливый был. А теперь – черт его разберет! На министерских хлебах, на этих бумажках и циркулярах, когда к науке ты имеешь отношение только руководящее…
С ним рядом сидел Илюша Белов, зам. И еще Потапов заметил молодого инженера, совсем парнишку. Подумал: раз сюда взяли, значит, толковый. Или говорить умеет что положено.
– Позвольте мне зачитать заключение нашей комиссии. А затем прошу высказывать свое мнение, – сказал Краев суховато.
Далее он зачитал бумагу, составленную хорошим инженерно-литературным слогом. Собственно, не бумагу, а семь страниц машинописи, с которыми все присутствующие здесь были знакомы. Но таков уж существующий порядок: заключение должно быть обнародовано, что называется, официально. Это был в самом деле толковый документ и абсолютно объективный. Лишь в начале назывным порядком фигурировали фамилии Потапова, ПЗ и Лохова Евгения Ильича, и. о. директора Озерновского завода. Того самого Лохова, который представил все дело в невыгодном для Потапова и в выгодном для Олега свете. Теперь и ему досталось на орехи в золотых бумажках!
Дотошная комиссия выяснила, что соединение «прибора» и выхлопной трубы произведено было с недостаточной тщательностью. Утечка получалась в общем-то чисто теоретическая. Но все ж была, и Лохова за это грели – Потапов мог праздновать хоть и пиррову, а все-таки победу!
Однако он ничего не праздновал. Теперь, когда всеобщее внимание уползло с его физиономии, он опять остро ощутил свою печаль. И усталость. Он был словно старый овин, который вроде все крепок-крепок, но вот шел мимо пьяный мужик, выбил плечом подпорку, и стал овин кособочиться, съезжать. Будто еще стоит, а сам все валится да валится.
Вот и он так, Потапов… То есть, конечно, совсем не так! Однако ж подпорки не хватало. И вот он кособочился, скрипел. И что ни порыв ветра, то все больше и больше валился на бок.
В некоторые моменты он заставлял себя собраться и тогда отчетливо слышал, что говорили на этом очень важном для его судьбы собрании. Они говорили все об одном – о мере ответственности Потапова за случившееся. «Нос» – это был его прибор. И вторая подпись под документом о начале испытаний тоже была его подписью. Неприятности же, которые последуют (и уже следовали) за столь непоправимо прерванные испытания, исчислялись целыми армадами грозовых туч. И сколько там было молний, в тех тучах, – это просто уму непостижимо. Все их обрушить на Потапова не было никакой возможности. Многие, очень многие огненные стрелы должны были грянуть на голову Панова, и ПЗ, и Сомова, и других, кто здесь сидел.
Но существовал некий психологический нюанс. Если бы сейчас они решили осудить Потапова на всю катушку, то большая часть молний, предназначавшаяся им, вышестоящим и «рядомстоящим» товарищам, вообще бы не грянула. Потому что уже создался бы эффект сурового, принципиального наказания. И возникала бы та известная ситуация, про которую поется: «Это стрелочник, это стрелочник, милый стрелочник виноват…»
К тому и шло их собрание, с некоторыми полемическими отклонениями, но шло. И Потапов понимал, что в этом было даже не столько чувство самосохранения, сколько объективный подход к делу. Такие испытания – это вам не пяток бракованных деталей, их не спишешь, сказав, что, мол, бывает, дело житейское, в данном случае никто не виноват, даже и бедный интриган Лохов, который недоприказал сохранять при соединении трубы и «прибора» особую тщательность.
Здесь невозможно ссылаться на непредвиденность происшедшего, невозможно сказать, что, мол, срыв произошел в связи с обнаружением нового явления природы, потому что сейчас же ответят: «Да вы что, да кто же вам такую бумагу подпишет?! Новое явление? Значит, надо было его учесть – сперва открыть, а потом уж заниматься испытаниями. На то вы и научные работники».
Исторически известно – наука невозможна без ошибок. Так оно и называется даже: метод проб и ошибок. Но в интересах дела необходимо было сказать, что ошиблась не наука, а отдельный научный работник, не метод, а его частная методика…
И вот все высказались наконец.
– Какие будут предложения, товарищи?
И наступила пауза. Сейчас им надо было решать человеческую судьбу. Все они здесь, люди, так или иначе облеченные властью, не раз уже испытывали это чувство, когда необходимо расставить знаки препинания в предложении: «Казнить нельзя помиловать». Они понимали отлично, что от их слов многое может измениться в жизни Потапова. И они молчали. Вернее, даже лучше сказать: было слышно, как они молчали… Но не потому, что боялись ответственности, а потому, что осознавали ее в полной мере.
– Тогда позвольте мне, – поднялся Сомов Петр Григорьевич. Он был здесь самый старший и по возрасту и по занимаемой должности. Потапов его недолюбливал. За излишнюю, может быть, осторожность, за неумение красиво рискнуть и выиграть. За то, если говорить честно, что Сомов недостаточно был умен для занимаемой им должности. А Сомов как человек действительно осторожный и очень… конкретный, видимо, исповедовал апробированный столетиями взгляд на человечество: как ты ко мне относишься, так и я к тебе. Потапов его недолюбливал, и он недолюбливал Потапова…
Итак, Сомов встал. Но заговорил не сразу – выждал секунду, как делает человек, чувствующий себя начальником, а точнее, как человек, испытывающий к себе уважение.
– Товарищи! Поскольку здесь находятся уважаемый Борис Парфенович и еще несколько товарищей из партбюро данного НИИ, то, я думаю, мы можем говорить об этом прямо. Я полагаю, что выговор с занесением в учетную карточку Потапов Александр Александрович получит заслуженно и обязательно… Это что касается партийной линии, хотя это и не наша компетенция. Теперь что касается административной…
Так он и продолжал в том же духе – основательно, весомо, словно дубовую мебель расставлял: дело непростое и дело физически тяжелое. Но при сноровке справиться можно.
Он выдвинул на обсуждение следующую альтернативу: либо гнать Потапова из института к чертовой матери, либо отстранить его от занимаемой должности и перевести на должность…
Завлабораторией, подумал Потапов.
– Старшего инженера, – сказал Сомов. И в этом был, наверное, определенный элемент застарелого недоброжелательства. Хотя, может быть, Петр Григорьевич просто реально оценивал обстановку.
Сомов сел, и тогда молодой и способный Краев спросил, будут ли у товарищей другие предложения. Товарищи молчали. И председатель сказал, что так он и думал, потому что Петр Григорьевич нарисовал исчерпывающую картину возможных…
Экзекуций, подумал Потапов.
– Вариантов, – сказал председатель. – Что касается партийного взыскания, то наше собрание, естественно, не вправе принимать какие-то определенные решения. Партком института сам решит… – Тут он посмотрел на Стаханова, и тот кивнул. – Теперь ставлю на голосование два предложения. Одно из них, принятое нами, будет передано на рассмотрение коллегии министерства и…
Утверждено, подумал Потапов.
– И… ну, словом, вы сами знаете эту процедуру… Голосуем один раз за то или иное предложение. Воздержавшихся у нас тут быть не может. Итак…
– Позвольте мне сказать… По ходу ведения нашего собрания! – Это встал Стаханов. И создалась такая странная ситуация, совсем не подходящая для столь важного заседания, когда два человека одновременно стояли.
Председатель смотрел на Стаханова, ожидая, когда тот скажет: «Извините» – и сядет. Но ничего подобного не происходило. Они стояли и смотрели друг на друга.
– По ходу ведения собрания, – повторил Стаханов веско. Это были, конечно, абсолютно самоочевидные слова. Ну ясно, по ходу ведения собрания – как же иначе? Как же еще выступают люди? По ходу вращения планеты Земля, что ли? И он бы никогда не позволил себе эдакой лабуды, если б, опытный боец, не знал он, что именно эти слова и подействуют – позволят ему взять слово в самый неподходящий и потому в самый решающий момент сражения.
– Ну… – Краев развел руками, – если по ходу ведения… – и сел. А Стаханов остался стоять.
– Товарищи, – сказал он, – прежде чем мы начнем голосование, я должен довести до вашего сведения следующее. – Он сказал это таким голосом, словно собирался сообщить некое высшее мнение. Все невольно насторожились. – Товарищи! Потапов виноват. И в этом все мы с вами совершенно правы. Но только, товарищи, давайте, как говорится, осушать болота таким образом, чтобы потом не пришлось обводнять пустыни! – Созданное им же самим напряжение вдруг лопнуло. Все засмеялись. И кажется, даже Потапов. А Стаханов выждал лишь одну секунду, лишь первые «ха-ха-ха». – Потапов отличный работник: он и руководитель отменный и научный работник самого высокого класса. Я не прошу за него, это было бы нелепейшим занятием. Я только говорю, что лишать его работы – это в высшей степени нерентабельно, негосударственно. – Он помолчал. – Я думаю, что строгий выговор по партийной линии Потапов получит. Но вот по административной я предлагаю… – и тут он, пожалуй, допустил ошибку: слишком многого захотел, – предлагаю поставить вопрос о материальном возмещении им части убытков, однако считаю возможным оставить его на занимаемой должности в данном институте.
По-видимому, всех особенно задело это «возмещение части убытков». Какое «части», когда-речь шла о невосполнимом – потерянном времени, об истраченных понапрасну усилиях людей и так далее.
– Какой Потапов руководитель, можно судить, кстати, и по разбираемому случаю! – послышался не очень одобрительный голос.
– Он способный – верно. Но одних способностей мало! – Это уже Панов высказался… И тотчас замолчал. И спрятался бы куда-нибудь, да некуда. Потому что способностей, за которые он укорял Потапова, сам Панов имел в весьма ограниченном количестве. И всем стало неловко.
Стаханов сел, чувствуя: сделал он далеко не все, что мог, – самым банальным образом переволновался, не собрал нервишки в кулак.
Потапов наблюдал за происходящим как бы со стороны. Да будь что будет, в конце-то концов! А уж что произошло, того, Валечка, не вернуть! Он улыбнулся и кивнул Стаханову, чего, по-видимому, не надо было делать. А впрочем…
– Тебе надо говорить сейчас! – шепнул Луговой. – У тебя есть что сказать? Потяжелее!
Потапов пожал плечами и увидел, что Генеральный побледнел и чуть прищурил глаза. Он негодовал сейчас на Потапова, не ожидал, что Потапов окажется такой небоец. Сам Лужок говорить просто не имел права. С одной стороны, к испытаниям он не прикасался и вообще не вел эту тему – ее полностью вели Потапов и группа. С другой, Потапов был подчиненным Лугового, и, защищая его, он как бы защищал и свой институт – себя. Что было, конечно, невозможно.
Единственно кто мог сражаться, это Стаханов. Но он свой патрон уже выстрелил.
Стали голосовать. И Олег, который все время следил за выражением лица Генерального, ошибся, неправильно сориентировался в этом сложном лавировании. Когда Краев сказал: «Кто за увольнение?», он чуть заметно дернул плечом и поднял руку. Он и Панов. И в следующее мгновенье до смерти хотел бы ее опустить, да было уж поздно!
Таким образом, первое предложение не прошло, а прошло второе, и Потапов спикировал в старшие инженеры, в подчинение к его же ребятам, к Женьке Устальскому, к Валере Булгарину, чего, конечно, практически быть не могло… Вот и открылась возможность махнуть в Текстильный… А где инженерить, не все ли равно! Можно взять какой-нибудь спецкурс в тамошнем пединституте…
Так он говорил себе, пока шло голосование. И понимал, что этого не может быть, что это просто дурной сон. Но это все было на самом деле! Черт с ними, с Олегами, пусть благоденствуют… А тебе, Стаханыч дорогой, счастливо оставаться. И тебе, Сереженька, спасибо за все и прощай! И все прощайте!
И тут вдруг он подумал: да как же я – сгину и не расскажу им того, что я делал? Пусть хотя бы узнают.
Между тем народ уже зашевелился, намереваясь поскорее отсюда уйти. Хоть и правое дело они совершили, да все равно: радоваться тут было нечему, палачом быть – сильно за себя не порадуешься. Только Луговой никуда не торопился, сидел, опустив голову: то ли что-то вспоминал, то ли думал, где найти толкового зама, и как его вводить, и сколько на это уйдет времени.
– Позвольте мне сказать несколько слов, – произнес Потапов. Такой зачин отдавал театральностью. Но никто, наверное, этого не заметил, кроме самого Потапова. Все были… неприятно удивлены – да, это, пожалуй, правильно: неприятно удивлены. Ну что за странное поведение? К чему эти заключительные речи? Словно что-то можно изменить! Тот самый случай, когда собралась барыня в ладоши хлопать, а музыканты уж проехали!
– Вы хотите что-то сказать? – Краев, как и все, был неприятно удивлен. – Я вас правильно понял?
– Да.
Потапов встал и, обойдя длинный директоратский стол, подошел к противоположной стене, где за раздвижными шторками висела доска и в желобке должны были лежать разноцветные мелки. Доской пользовались редко, и мелков могло не быть… Да, если их нет, значит, я пропал… Нелепо было бы посылать Ленулю за мелом и ждать на глазах у всех. «А в чем, собственно, дело-то, Александр Александрович? Может, вы нам своими словами расскажете?» Но, по счастью, мел оказался на месте. Он раздвинул шторки… С чего же начать? Пока вы исследовали мою вину, я занимался наукой – так ведь не начнешь.
Тут взгляд его упал на притулившегося в углу Лохова. Бедный интриган, заваривший эту кашу, он и знать не знал, что все так обернется, что его самого ждет выволочка с административными последствиями.
– Я хотел бы сказать по поводу соединения, которое вменяется в вину персоналу Озерновского завода, и в частности товарищу Лохову. Соединение было произведено, как я понимаю, грамотно, утечки самые мизерные. Мы бы и не знали об их существовании, если б в изменившихся условиях не заработал на порядок чище прибор «Нос»-один.
– Что значит «Нос»-один? – хрипловато от долгого молчания спросил ПЗ. – Разве существует какой-то «Нос»-два?
– Такого прибора пока нет, но принципиальная возможность его создания практически разработана. И я хочу рассказать вам о такой возможности.
– Это имеет отношение к нашему собранию? – спросил Сомов.
– Да, – ответил Потапов, – имеет.
Конечно, имеет. Коли он уйдет, должно же это на кого-то остаться. А тут сейчас собрались все решающие головы их отрасли… Ну если не все, то кворум по крайней мере есть!
Он знал, как нужно им рассказывать: кратко, потому что они все профессионалы высокой марки. Но в то же время и достаточно подробно: тема-то новая, на лету схватывать трудно. Сперва он коснулся принципов работы «Носа»-один, то есть простого «Носа». Потом пошел вперед, к своему открытию, как бы заново совершая его. Это было увлекательнейшим делом – читать им лекцию и видеть их лица – нет, не злые, не скептические, только удивленные, а потом все более внимательные… Лужок ушел со своего дальнего места, пересел к столу, стал что-то записывать, слушая Потапова.
Пожалуй, только Панов продолжал сидеть с выражением официальной скуки на лице. На самом деле он, наверное, просто не схватывал… Ну да шут с ним!
Жаль, что не видел он лица сердечного дружка Олега, который сидел почти за спиной у Потапова. Что же ты сейчас испытываешь? Как ты вообще живешь? Думаю, не очень тебе хорошо…
Потапов продолжал разворачивать карту своей математической местности. И его сопровождали все более внимательные взгляды… Пожалуй, лишь секретарь парткома Стаханов следил не столько за мелком и словами Потапова, сколько за лицами присутствующих. С наукой мы разберемся чуть позже, думал он, сейчас главное в другом, Ему хотелось понять происходящее чисто по-человечески.
В самой-самой глубине души он считал Потапова малость чудаковатым мужиком. Но всегда был на страже интересов Потапова, таких, как Потапов. Конечно, он бы хотел, чтоб Потапов был чуть… понормальней, что ли. Держался бы малость посолидней. Но где другого взять такого же классного «приборщика»? Они делали «приборы» лучше всех. И он, секретарь парткома Стаханов, был готов мириться с ними с такими, какие они есть. Отстаивать их интересы, смотреть сквозь пальцы на их причуды. Когда-то, лет шесть или семь назад, он был направлен сюда. И смысл его работы здесь состоял в том, чтобы растить и лелеять самое лучшее «приборостроение». И он действовал.
Сейчас, когда ему не удалось отвоевать Потапова, он немедленно стал думать, с кем и как он может связаться, чтобы все-таки повлиять на министерское начальство, и на кого из этого начальства персонально выгоднее будет выйти. Он знал, что Потапов лучший «приборщик» из первой пятерки живущих ныне «приборщиков», как, скажем, Луговой лучший Генеральный в данной области.
Итак, он уже начал строить свои планы защиты. Но здесь вдруг совершенно нелогично Потапов взял слово. И на секунду Стаханов засомневался в своем чутье. Ведь Потапов не должен был делать глупость. А он ее делал! Потапов должен был вынести все, получить по заслугам, а потом… а потом давай, брат, думать, как выходить из положения.
Но Потапов всегда делал не так – не так, как можно было предположить. И сейчас он сделал не так, а по-своему… Он талант, думал Стаханов, глядя то на Потапова, то на лица слушающих его людей, талант – вот и все дела! И совсем не аппаратчик! Но уж это я за вас, ребятушки, подработаю вопрос.
Луговой слушал Потапова с чувством и восхищения и некоторой досады. Да, что ж тут поделаешь, именно – досады. Он завидовал Потапову. И поскольку белая зависть существует только в эстрадных песнях, надо признать, что Луговой завидовал Потапову самой нормальной человеческой завистью. Он делал пометки, когда ему казалось, что потаповские доказательства не совсем крепко стоят на ногах. Но потом раз за разом зачеркивал свои вопросы и галочки, слушая следующие шаги объяснения.
Можно сказать, он уже знал, к чему это все придет. Но продолжал следить за красотой и неожиданностью потаповских ходов. И думал: а ведь до этого и я мог бы дойти. И даже говорил Сашке, говорил же: ищи, ройся, здесь что-то должно быть… Но сделал Потапов! Он прошел этот путь, кажущийся теперь таким блестящим и само собой разумеющимся – словно взятым прямо из учебника. Да, словно из учебника… Однако такое ощущение, знал Луговой, всегда возникает, когда ты воспринимаешь что-то очень естественное. А по-настоящему естественным бывает только большое открытие.
Так думал Генеральный, слушая Потапова, и снова делал свои пометки, и снова их зачеркивал: все, что говорил Потапов, была правда, красивая математическая правда. И Луговой сердился на себя. Он думал, что сердится на Потапова, а на самом деле сердился на себя.
А потом он перестал и сердиться и спорить сам с собой, он только слушал Потапова и говорил: ух ты черт, ух ты зараза, Сашка… А вернее, он и этого себе не говорил, это уж потом, когда он дома вспоминал, то ему казалось, что он что-то там говорил. На самом деле он сейчас только слушал. И впервые за последние два месяца не чувствовал, как бьется его сердце.
Наверное, и все присутствующие испытывали то же – испытывали, что они присутствуют при произнесении истины.
Прежде чем кончить, Потапов по стародавней привычке докладчика посмотрел на часы. Он говорил тридцать минут.
– У меня все, товарищи, – и сел на первый увиденный свободный стул. Так он нечаянно оказался рядом с Олегом. Была тишина. Все смотрели сейчас на Потапова… сквозь Олега. Никогда в жизни Олег Астапов так мало не существовал для аудитории, как в эти секунды… «Нарочно он сюда сел, что ли?» – подумал Олег. И с тоскою понял: не нарочно. Затянулся как можно глубже, хотя уже более двух лет запретил себе делать такие штуки. Он просто гений, Сашка, вот и все. А я не гений. Так что ж мне, убить его за это?
– Будут вопросы, товарищи? – спросил Потапов, словно это действительно был доклад на научной конференции.
– Скажите, Александр Александрович… – Это поднялся тот слишком молодой для таких совещаний парень, вначале не понравившийся Потапову.
А вопрос-то оказался интересный! Немножечко мальчишеский. И сформулировано так, чтобы в первую очередь самому покрасоваться. Потапов снова поднялся и с удовольствием, с хрустом разгрыз эту задачку. И слегка подкинул тому вопрошающему на орехи. И подумал: надо парня к себе тянуть, пригодится.
Снова сел. Наступила тишина. Больше вопросов не задавали. Тут Потапов увидел, что сидит рядом с Астаповым. Олег повернулся к нему. И надо было или улыбнуться в ответ на его улыбку, или послать его к черту.
К счастью, он не успел ни того, ни другого.
– Можно мне? – встал Луговой.
«Пожалуйста», – чуть не ответил Потапов.
– Товарищи! – очень торжественно сказал Луговой. – Мы присутствуем с вами при рождении совершенно нового направления в нашей науке. Об этом говорит многое. И необычность поставленных Александром Александровичем задач и необычность их решения… Нам с вами хорошо известно, наука наша имеет… ну, скажем так: большое прикладное значение. Мы этим даже гордимся… И вдруг в работе Александра Александровича она вырвалась на свободу, наша наука, вырвалась из пут прикладничества и технологий. Я уверен, она, конечно, пригодится и нам, в нашем деле, но она будет существовать и отдельно от наших специальных задач. Это, конечно, редкостная удача и… подвиг. Извините за столь странное слово, но так уж и давайте иметь в виду. Мы искали его вину. А он вместо того чтобы как-то защищаться, чтобы… интриговать, – тут Луговой качнул головой, – да нет, он бы и не сумел!.. Вместо всего этого Потапов работал! Мы его с вами выставили из замов. И так единодушно… потому что, в сущности, у нас не было иного выбора. Но теперь я даже согласен с этим решением! Из замов? Гнать его! Ему необходим свой абсолютно самостоятельный участок работы! И полагаю, присутствующие понимают это не хуже меня.
Сам не зная зачем, Потапов встал. Он не мог говорить от напряжения. Но ему и не надо было ничего говорить.
– Заседание нашей комиссии окончено, – неуверенно сказал Краев.
Стали медленно подыматься, словно чего-то еще ожидая.
Потапов все не мог стронуться с места.
– Сашка! – позвал Луговой. – Са-ша!.. Ну что ты здесь стоишь? Иди домой. Пиши про все это докладную.
