Текст книги "Из жизни Потапова"
Автор книги: Сергей Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)
– Вот таким путем. Будем считать, что мне надо съездить за сигаретами.
– Ты что выдумываешь, мужик?
Но Сева и половина его велосипеда уже погрузились в зеленую непроходимость.
– Да я скоро приеду, Сан, чего ты испугался?
Потом осталось только шуршание, потом только тишина. Потапов продолжал лежать, глядя в небо. Потрескивал и бездымно горел костер. В качестве кого же я здесь остался, подумал Потапов, в качестве кострового? В качестве заместителя губернатора этого Острова имени Маши?.. Ну хорошо. Почему ты злишься? Не злюсь. Но не люблю, когда со мной поступают бесцеремонно!
Он поднялся, окинул взглядом поляну. Увидел, что от костра остались одни развалины и пепел с окраин уже начал медленно наступать на сердцевину его, где еще жарко лежали угли… Время для картошки… Время для того, чтобы встать и смотаться отсюда!.. Тем не менее он взял пару картошин, закатил их в костер, тщательнейшим образом засыпал золой, сверху обрушил горячих углей… Ну что я, в конце концов, Севку не знаю. Это же его обычный способ поведения. Не со зла, не из-за того, что он меня якобы не уважает. Просто он таким уродился. И я с этим согласен, привык. Иначе я бы давно ушел. Но ведь я от него не ухожу!.. А вот картошку на его долю я печь не буду. Да! Из принципиальных соображений!
Подумав так, Потапов совсем успокоился, даже улыбнулся… И все-таки не совсем он успокоился! Оставалась неприятность в душе. Как там ни уверяй себя, а он чувствовал, что в этой истории замешана Маша. И уехал Севка недаром. Может, он ее просто-напросто уехал встречать? И велосипед он взял недаром!
Но тут Потапов сообразил: везти Машу в лес? Об эту пору? Ерунда! Не бывает так… Э-э, милый! Чего это у Севки не бывает. У него все бывает!
Картошка между тем даже немного подгорела… Что, в сущности, было только лучше. Самая та подгорелость – она-то и есть наивысшая вкуснота… Потапов съел их обе, вместе с угольной коркой, чуть жалея, что нет соли. А впрочем, и так хорошо! Костер, подправленный, подкормленный, разгорелся снова, наконец-то имея уже какой-то реальный смысл, потому что становилось темновато и свежесть разливалась по лесу.
Потапов сидел, глядя в огонь. Ему было хорошо, как и всякому было б хорошо – всякому, сидящему среди леса в тишине перед тихо горящим небольшим костром…
Он стал думать о своей работе. И впервые разрешил себе пройтись по уже проделанному пути, полюбоваться тем, что существует – идеальным куском шоссе в джунглях незнания. Потапов медленно прошел его, шаг за шагом, вспоминая каждый метр, каждую заделанную выбоинку…
С трудом оторвался он от своих мыслей, вновь увидел себя на вечерней поляне. В небе уже проступали первые звезды.
Они были именно так хороши, как и предполагал себе Потапов. Именно так – сквозь несуществующую, больше чем прозрачную крышу осиновой листвы.
А скоро и зашуршала, зашипела еловая охрана, только уже с другой стороны: Сева и в самом деле строго стерег тайность своего Острова. Потапов ждал его, сидя у костра и улыбаясь. И наконец он вылез – всклокоченный, причесанный на четыре пробора сразу: в темноте ему досталось куда сильнее. Так тебе и надо!
Сел напротив Потапова, вынул что-то из-под телогрейки… шампанское! Из карманов три стакана… Три – значит, звонил. И значит, она приедет. Потапов хотел встать, удержался: какое его-то дело – Севке надо беспокоиться… А хотелось именно встать – чего-нибудь делать, двигаться, чтобы погасить раздражение.
Сева внимательно смотрел на него. И от этого взгляда раздражение Потапова окончательно заглохло.
– Ты ее не любишь, да? – спросил Сева.
Потапов пожал плечами.
– Я считаю, что ты прав, – Сева кивнул. – Но я уверен, что ты не прав!
– Сев, я совершенно не собираюсь что-либо произносить на эту тему.
– Ну и правильно! Сегодня ты убедишься, что она потрясающая женщина. Или я убежусь, что она никакая… Я знаешь ей что сказал? Что мы здесь! На Острове.
– И что?
– Она сюда приедет. Придет сюда! Думаю, что часа через два. Ну что, спорим?.. Вернее, согласен ты тогда ее простить?
– Сев…
– Ну, понятно-понятно!.. А все-таки именно простить. Сан Саныч. Она же тебе нравилась. Я же видел, что она тебе нравится!
– В смысле как это нравится?!
– Да успокойся! В смысле – как моя жена.
Медленно проползла пауза в их разговоре.
– Сколько вы живете вместе, Сев?
– Четыре года…
Тоже вообще-то много, подумал Потапов. А сколько ты из-за нее за это время не работал? Э, милочка с глазками! Если только подсчитать, это же можно разума лишиться! Знаю я цену твоей Маше, никогда я ее опять не полюблю!
– Сев, ну а что будет доказано, если она сюда действительно придет?
– Что она потрясающая женщина!
– Или что она затеяла авантюру очередную!
– Саш! Да прекрати ты! К чему ей со мной авантюрить? Что я, миллиардер? Или звезда экрана?
Что было ответить? Комплименты Севке говорить? Он промолчал… И вдруг совершенно отчетливо понял: да ни черта она не приедет!
Представилось, как они сидят здесь и дожигают последние сучья (кстати, кто и когда их заготовил?). И на исходе уже не второй, а третий час. И нервное напряжение гуляет меж ними – невидимые молнии биотоков. И Потапов теперь сам готов прислушиваться к любому звуку. Но никаких звуков не раздается! Это вам на улице Горького одиннадцать вечера – нормальное время, самый разгар свиданий. В лесу уже ночь! Тут и мужчине-то не очень уютно. И хорошо, кстати, что они будут сидеть вдвоем у этого костра!.. Ну и так далее – словом, что там говорить.
Потапов посмотрел на часы – девять вечера… Так и подмывало его поспорить, да больно повод был никудышный. Все ж он нашел полуприличествующую форму, как ему доказать свое превосходство и правоту. Он сказал несколько официально:
– Ну, хорошо. Ночевать, надеюсь, мы здесь не будем. До которого часа ждем? До половины двенадцатого тебя устроит?..
Здесь произошло чудо. Кусты опять зашелестели. Потапов и Сева оба тотчас услышали этот звук, вздрогнули, как от выстрела. Переглянулись, и Сева пожал плечами на всякий случай, не веря, что это может быть она, Маша!
«Подстроено!» – мелькнуло в голове у Потапова. Но какой в том был толк? Да и Севка так искренне шагнул навстречу шороху – чуть не сшиб ногою их веселый костерок.
Да, елки-палки, это была Маша. Произошел тот самый случай, когда Потапов действительно не верил своим глазам. Не верил тому, что это на самом деле Маша, не верил тому, как она одета была: в длинное, словно для театра, платье и в длинный шерстяной жакет не то пальто. На шее цепочка с кулоном, который отчетливо сверкал в красных бликах костра.
Севка в своем наряде выглядел рядом с нею совершенно безнадежно! А я, быстро подумал Потапов, а я-то лучше?! Невольно он отступил к еловой стене, в тень, чуть опустил голову, как стоят в ожидании слова светлой госпожи.
– Машка!.. Ты… почему? – Сева совершенно растерялся. Наконец он просто стал перед ней на колени. Маша рассмеялась, звонко и победно. И от этого смеха больно стало Потапову. Но он не мог отвести глаз от ее прекрасного лица.
– Ты зачем так оделась, прелесть моя?
– А зачем ты меня сюда пригласил? – она уже заметила Потапова. Но позволила себе лишь очень короткую запинку. И все. И снова торжество необыкновенной победы!
– Как ты сумела, Машенька?..
– Меня, кажется, приглашали сюда на шампанское при свете звезд… – она бросила быстрый взгляд на Потапова. Потом положила руку Севке на голову. – А сумела… иногда нам везет даже с такси…
– Как же ты шла по лесу в этом своем кошмаре? – Сева с удивительной легкостью взял ее на руки, поднес к костру и усадил на потаповскую телогрейку.
– Почему шла, – ответила она так, словно ничего не произошло, – я ехала. – И улыбнулась в сторону Потапова, который, надо сказать, чувствовал себя неважно. По идее ему следовало бы смотаться. Но сразу как-то неловко – получится, что он слишком уж «догадлив». А может, наоборот – лучше ему как раз остаться, чтобы им спокойно пойти на дачу?.. Наконец он сердито сообщил себе, что это все рассуждения на уровне семиклассника.
– Машка! Что ты выдумываешь! На чем ты ехала?!
– На такси.
– По лесу?!
– Он говорит: где вас высадить? – Маша улыбнулась. – А я отвечаю: везите пока сможете.
– И он тебя вез? Во глупый! Неужели не понял, что ты из шайки! – на этом он, однако, не мог успокоиться. Он еще что-то орал, совсем не подходящее для леса и для тишины. И Маша, словно прочитав мысли Потапова, протянула руку – на пальце сверкнул драгоценный огонек – и просто закрыла ею Севке рот. С болью и завистью Потапов понял, до чего же Севка блаженно замолчал!
Затем она, продолжая держать руку на Севкиных губах, повернулась прямо к Потапову.
– Здравствуйте, Саша! – сказала она голосом важного ребенка. – Не совсем ловко приглашать вас к вашему же костру. Но пожалуйста, присаживайтесь!
– Простите, что не поздоровался с вами, – сказал Потапов, подходя, – перебить этого типа просто невозможно. А здороваться между прочим с такой женщиной, как вы, – это уж лучше совсем не здороваться!
Так он довольно неожиданно для себя объявил ей о своих мирных намерениях… Мирных?! А как же лишь минуту назад ты весь шипел, прямо-таки исходил паром от презрения!
Но комплимент уже был сказан, и наступила та самая ситуация, когда воистину слово не воробей!
Севка, с губ которого были наконец сняты Машины пальчики, сделал глубокий вдох и начал фонтанировать. И было просто невероятно себе представить, что всего час или два назад он говорил об этой женщине вполне спокойно. Ну или по крайней мере в его душе существовали некие весы с двумя чашами (ее вина – моя любовь), на которых он мог хоть как-то взвесить, а затем соразмерить свои чувства, действия. Теперь же все это полетело в тартарары или куда-нибудь еще поглубже.
Ну и правильно, что полетело, подумал Потапов, а у меня бы вот не полетело! Я бы все так и вешал… аптекарь!
Маша слушала беззаветную и цветастую Севкину болтовню… Наверное, впервые Потапов увидел, как женщина слушает комплименты (ну, или то, что им сродни). Комплимент ведь дело почти молниеносное: сверкнул, потом сверкнуло выражение лица, и кончено. Да еще обычно бываешь сам ослеплен своим необыкновенным ловкословием. Так что вообще ничего не удается заметить.
Сейчас процесс этот длился во времени вполне реальном – в секундах… нет, уже перевалил за минуту. Можно было вести наблюдения и делать выводы.
Конечно, Маша улыбалась. Без этого и быть не могло. Улыбалась чуть скептически, потому что невозможно слушать без хотя б капли скепсиса, когда о тебе говорят такое. В то же время ее улыбка была поощрительной и одобрительной: то, что говорил Севка, Маша в принципе считала правдой. И улыбка на ее лице ни на секунду не гасла. Словно в костер, Маша подбрасывала в нее дрова эмоций.
Но все ж самое невероятное состояло в том, что Маша слушала Севку совершенно серьезно, внимательно, едва ли не переживая каждый оборот речи, так мы, прилипнув к цветному телевизору, переживаем каждое движение, па и каждое падение знаменитых фигуристов.
Наконец Маша поймала на себе взгляд Потапова. Так ловят комара, который воспользовался твоей задумчивостью.
Но в глазах Потапова она не увидела осуждения или насмешки. Только любопытство – исследовательский, так сказать, интерес, и не поняла, что бы это такое значило. На всякий случай она прервала Севу, опять закрыв ему рот своими пальчиками. И Севка замолчал, как грудничок, которому в середине плача вставляют в рот пустышку.
– Помнится, был разговор о шампанском, – услышал Потапов смеющийся и кокетничающий Машин голос.
С этим шампанским происходили все же странные дела. То не пьешь его по году. То вдруг дважды чуть не за неделю. И оба раза при таких вот странных обстоятельствах.
– А что, если нам закусить шампанское печеной картошкой? – спросил он неожиданно.
Наступила мгновенная пауза.
– Я вообще не уверен, что шампанское надо «закусывать», – довольно светским и потому противным голосом сказал Сева.
«Слушай! Иди ты к свиньям! Тоже еще специалист по бонтону!»
Это хотел сказать Потапов, но не сказал, потому что в Севкиных словах слышалась некая пародия, насмешка-Маша, глядя на Севку, качала головой:
– Эх ты! Только что в любви объяснялся – и такое холодное пуританство. Какой скучный… Молчи! Даже если ты пошутил, все равно плохо… Саша, вы не могли бы его вызвать на дуэль?
– Пожалуй, на дуэль вряд ли. Убить, впрочем, могу…
– Ну пусть так.
Чувствуя, что играет в каком-то не очень хорошем спектакле, Потапов взял бутылку, как берут пистолет, прицелился ею в Севку. Потом деловито ободрал золотце, открутил проволоку (недавний опыт был на его стороне). Снова приметился Севке прямо в грудь. Они стояли в трех шагах друг от друга. Их разделял только костер. Как барьер.
Потапов и Сева смотрели друг другу в глаза. И каждый, казалось, чувствовал, слышал, как пробка, микрон за микроном, вылезает из шампанского дула.
– Ну, хватит, – сказала Маша, стараясь быть спокойной. И в то же время сказала торопливо, чтоб Потапов успел отвести удар. Но при этом не двинулась с места.
– Нет уж, пусть будет, как было! – сказал Сева, не отрывая своих глаз от глаз Потапова. – Стреляй, чего ж ты, испугался?
Но этот выстрел не зависел от Потапова!
Он еще сильнее сжал бутылку. И казалось, кончиками пальцев услышал, как пробка продолжает медленно-медленно вылезать, готовясь к смертельному прыжку. Перед самым выстрелом успею, подумал Потапов. И не поверил себе – не поверил, что сумеет поймать это мгновенье. Представилось, как некрасиво он сейчас дернет рукой…
– Ну, ты, убийца! – крикнул Севка.
Пробка ударила. Густая, толстая струя, ломаясь, упала в костер. Зашипело с треском, и странный аромат почувствовал Потапов – кипящего шампанского! В то же время он стаканом сумел поймать вторую половину летящей струи, стакан сразу стал полон через край… Мгновенье, одно мгновенье… Маша невольно протянула руку – не то к струе, не то к стакану. Севка сделал шаг навстречу огню, качнулся и упал навзничь, в темноту.
Сердце за все эти события успело удариться в груди Потапова всего раз или два… А говорят, что мы мало живем!
– Сева! – испуганно сказала Маша. Перешагнула огонь, загребая подолом горящие угли. – Вы что ему сделали?!
Потапов стоял с бутылкой в одной руке и полным стаканом в другой. Господи, нелепость какая! И деть это все было некуда! Хоть сам пей!
– Сева… Ну, Севочка! – голос ее стал совсем иной, не тот, что раньше. И понял Потапов, что тот голос предназначался только для Севки, а не для постороннего Потапова. – Ну ты что? Перестань шутить.
Она стала на колени, спрятанная от Потапова темнотою и неверными бликами, отсветами и какими-то красными змеями.
И долго не было слышно ни звука…
Потапов тихо наклонился, поставил проклятую бутылку и столь же проклятый стакан. Потом шагнул в еловую непроницаемость – уж очень он был тут лишним.
Его никто не окликнул. Это было и справедливо и… немного обидно. Он шел по лесу, как-то ни о чем не думая. Дорога нашлась довольно легко.
Он пришел в дачу, поднялся «к себе» наверх. Сел за стол у окна. В окне видна была дорога, по которой должны были вернуться Сева и Маша.
Он долго их ждал, не решаясь ложиться. Задремал, опустив голову на руки… Проснулся он как раз вовремя.
В первых-первых рассветных сумерках Потапов увидел Севу и Машу. Маша сидела на велосипеде, но не как обычно сидят девчонки, которых везут на танцы, а как-то по-иному – словно амазонка, как-то значительно. Сева вел велосипед за руль.
Так рыцарь, наверное, вел под уздцы коня, на котором восседала его Прекрасная Дама.
Приятное и неприятное
Назавтра он получил Валино письмо.
Его поразила обыденность обстоятельств, при которых произошло это чудо. Он пошел после обеда проводить Севу и Машу «до уголка»: метров двести, триста – и улица Ломоносова делает поворот, сосен больше не видно. Как бы граница Севиного ареала обитания.
А когда он вернулся, то совершенно машинально заглянул в почтовый ящик. И там было письмо!
Потапов хотел тут же, у калитки вскрыть конверт. Но что-то его удержало. Он пошел на террасу, однако и здесь не открыл письма. Постоял, услышал тишину, почувствовал, как тихо стало после Севы. «Я на даче один, мне темно за мольбертом, и дует в окно…» Сева любит… любил говорить так – раз пять сказал за их житье. А Потапову неловко было спросить, откуда это. Вроде однажды обмолвился: из какого-то стихотворения Бунина… Письмо он держал в руке – белый, чуть обтрепанный за дорогу конверт без всякой картинки.
Он знал, конечно, что не дает ему открыть письмо – вчерашние Севины слова: «Тебе передавать ничего не просила». Потапов элементарно боялся, что в письме что-то плохое. И тогда он не сможет работать… А в таком состоянии, как сейчас, смогу?.. Он поднялся к себе, поставил письмо на подоконник, сел за работу. Письмо стояло перед ним – очень ровный, можно сказать, старательный Валин почерк. Буковки плечом к плечу, как торжественное построение в суворовском училище.
Примерно час он работал и чувствовал, как некие теплые лучи от письма падают ему на лицо и руки. За час он сделал почти столько же, сколько за утренние полдня. Письмо стало его союзником.
Даже если хорошее, все равно не открою: разволнуюсь, не смогу работать. Открою, когда все сделаю… Ты что, с ума сошел? Через неделю?! Да, дней через пять.
Я уверен, она бы не обиделась на это!.. А ты сам – не обижаешься за это на себя?.. Нет, не надо его открывать. Снова поставил письмо на подоконник, покачал головой.
Но работалось ему просто удивительно с этим письмом. Он решал, вгрызался, легко прорубая целые просеки. А в голове жило четырехугольное и такое летучее слово: письмо.
Так продолжалось до шести часов, и продвинулся он небывало.
Но вот, прорубая просеку в незначительном лесочке задач, он вдруг увидел огонек решения дальней, значительно более важной проблемы. Огонек этот подрагивал в нескольких километрах от места потаповской теперешней работы. Но Потапов его видел ясно, как в подзорную трубу. И тогда он вознесся над своей не очень трудной работой и устремился туда.
Однако дело в том, что примерно половину его души занимал некий аккуратист, который страшно не любил оставлять после себя всякие охвостья и недоделки… Да успокойся ты, сказал ему Потапов, в поезде поеду – дорешаю эту дребедень… Тут его словно кольнуло. В каком поезде, спросил он сам себя, куда поеду?
Он еще делал вид, что мчится над лесами задач к своему огоньку, а на самом деле стоял на месте, растерянно озираясь… Неужели так бывает? Неужели так может вылететь из головы? Ведь Сева сказал: звонила Элка – квартира – обмен – срочно…
Он отправился в сарай, взял Севин велосипед. Подумал: хоть на велике прокачусь! Звонить ему не хотелось до ужаса…
Теща была холодна и спокойна, словно за свою жизнь она невероятно намучилась с этим Потаповым и теперь наконец махнула рукой, поняв, что горбатого только могила исправит. Потапов не выдержал этого и язвительно попросил:
– Антонина Ивановна! Не говорите вы таким утомленным голосом.
– Утомленным, потому что я действительно утомилась!.. Элла бегает, ищет варианты. Я уж не знаю, сколько она там маклерам в ручку передавала. А ты хоть бы поинтересовался!
Потапову не хотелось объяснять, что он и знать ничего про это не знал. Он просто кашлянул в трубку, чтобы как-то обозначить свое присутствие.
– Хоть бы поинтересовался! – И сказала с трагическим торжеством: – Ты получаешь однокомнатную квартиру!
Потапов вздрогнул от невероятной реальности происходящего: ты… получаешь… однокомнатную… квартиру… Но тут же взял себя в руки. Действительно: стоит в телефонной будке этакий громила – едва поместился – и вздрагивает!.. Он разозлился. Это, собственно, и значило: взять себя в руки.
– Ты поедешь ее смотреть?
– Адрес какой?
Теща сказала. И прибавила: новый район, блочный дом, второй этаж, но очень прилично, зелено, до конторы на троллейбусе двадцать минут… Она, естественно, не сказала: «До конторы», а сказала: «До службы». Но что удивило Потапова – теща неожиданно стала с ним ласкова. Не так, как прежде, конечно, а по-новому, как с чужим человеком: вкрадчиво-ласкова. И Потапов, тоже впервые подумав о ней как о чужой, догадался: что-то ей от меня надо… Не дай бог пережить это разочарование, когда родной человек становится чужим. Ощущеньице – страшней страшного!
И еще минуту назад готовый что-то там выяснять и за что-то там бороться, он вдруг махнул рукой: да ну их!..
– Не поеду я смотреть, – сказал он. – Времени у меня нету.
Теща сделала паузу, видно обдумывая его ответ со всех сторон. Да не наколю я вас, не бойтесь, хотел сказать Потапов. Но вместо этого опять кашлянул в трубку – глупая, в сущности, манера!
– Видишь ли, Саша, – сказала теща, – дело в том, что те люди, с которыми вы меняетесь, им нужно переезжать срочно… В общем, Элла заказала машины на завтра… Тебе удобно завтра? Машины на полчетвертого дня. Других просто, понимаешь, не было.
– Хорошо, я смогу, – тихо сказал Потапов. – Буду дома… – А, черт с ним, раз уж вырвалось, пусть «дома»! – Буду дома завтра утром. – И повесил трубку.
Он что есть сил давил на педали, мчался по каким-то неведомым ему улицам. И все подгонял Севиного коня. Велосипед подпрыгивал на колдобинах, бренчал звонком. Вид у него был непрезентабельный. А зато ход легкий. Потапов это скоро оценил. И вспомнил само слово – «ход», которое применительно к велосипедам не употреблял, наверное, лет с пятнадцати.
Он забыл и какая это чудесная вещь. Одно из лучших занятий в мире. Чем чернее были мысли Потапова, тем яростнее гнал он. И тем прохладней и чище воздух летел ему навстречу. В ушах свистел ветер. На самом деле то был, конечно, не ветер. И этот неветер оказался намного прекраснее настоящего, обычного ветра. Он был то неожиданно тепел, то холоден и туманен. Он пах то дымом, то молодым березовым листом…
Ну вспомните же это ощущение: как вы несетесь в двенадцать лет по какой-то сельской улице. И слоистый чудный воздух летит вам навстречу. А вернее сказать, это вы летите ему навстречу. А самый-то воздух необыкновенно тих и молчалив, каким он бывает, наверное, только неуверенной недружной весной. Он тих, он боится и первую звезду вспугнуть, и последнюю зорьку потерять.
Скоро Потапов разгорячился от своей гонки, но продолжал беспощадно жать на педали… Неожиданно дорога сама дала ему передышку – горку. Теперь только держи покрепче руль и кати себе вниз… Мысли Потапова пришли в порядок. То есть вместо злых стали вполне человеческими… Ну если и есть в этом обмене что-то ему невыгодное – да шут с ним в конце концов. А потом, действительно: и с маклером сложности и квартиру – простую двухкомнатную, без всяких выдающихся лоджий и сверхвысоких потолков – обычно меняют просто на две комнаты. Или на комнату и однокомнатную – при хорошем раскладе. А вот Потапову без спора, без крика достается отдельная квартира.
Да если б я занялся этим, так удачно в жизни бы не поменял. А я бы никогда этим к тому же и не занялся. Всегда делаю в таких ситуациях презрительную рожу, а на самом деле просто не умею. У меня этого, что называется, и в заводе нет! Стало быть, все хорошо. Все хорошо, Потапыч! Развяжешься до конца…
Он опять принажал на педали, но уже не в злом, а в самом спортивном расположении духа, и очень скоро оказался дома.
Тем временем немного смерклось. Потапов стоял на террасе, блаженно остывая после гонки, и соображал, чем ему заняться: сразу идти ужинать или еще посидеть наверху часика полтора… Если начнешь ужинать, то ясно, что потом работать тебя не загонишь, сказал он себе благодушно, иди-ка, парень, наверх. Наверх? Сегодня переработаешься, завтра ничего в голову не полезет, тут же всунулся маленький человек. Ничего, ничего, сказал ему Потапов, завтра мне голова не понадобится.
Он сел за работу. Но уже не смог взлететь над перелесками простых задач, чтобы увидеть тот дальний огонек. И потому взялся за расчистку рядовых просек. И так махал топориком часа два, пока не почувствовал, что голову как бы распирает изнутри – ощущение, хорошо Потапову знакомое. Если перешагнуть через него, можно запросто схлопотать бессонницу. Как говорится в том анекдоте: чтобы уснуть, надо считать до трех, только до трех, ну в самых редких случаях… до полчетвертого. Такие вот вариантики… А ему хотелось выглядеть завтра хорошо.
Уже готовый залечь, он сходил наверх, взял с окна Валино письмо – оно чуть заметно белело в слабом ночном свете. Сказал себе: знаешь что, только ты не строй из себя, пожалуйста! Однако положил письмо под подушку и с тем уснул.
