Текст книги "Из жизни Потапова"
Автор книги: Сергей Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
В такси, ранней весной
– Извини, ну а как ты собираешься ехать? Заказывать? Полдня терять?! Уж будь любезен, выйди на улицу и поймай!
«И остави долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим». Жди, как же! Коли уж ты провинился, значит, Элка прокатится на тебе сполна. Впрочем, он и сам чувствовал себя виноватым.
Он вышел. Ночная романтическая оттепель обернулась туманом, который лез за шиворот и в рукава. Машины били из-под колес длинными черными очередями. А ведь Потапову к тому же приходилось стоять на самом краю тротуара… Спокойно, настроение себе я портить не позволю… И буквально в конце этой фразы он увидел, что навстречу едет абсолютно свободное такси.
– Здрасьте, шеф! Поехали?
– А куда ехать-то?
– Спросили любителя задавать вопросы, почему он отвечает вопросом на вопрос. И ответил любитель задавать вопросы: «А почему бы мне и не отвечать вопросом на вопрос?»
– Чего? – удивился таксист.
– Все нормально. Поехали, шеф, – к этому времени Потапов уже сидел в машине, – сперва в этот вот дом, а потом за город.
– Только у меня…
– Заправимся! А если не завтракал – пошли накормлю. И хватит ваньку валять, ладно? У меня сегодня отпуск начался!
Таксист засмеялся:
– Ну вы даете!
Он был щуплый восемнадцатилетний мальчишка. А Потапов сидел рядом с ним здоровый, грузный – куда ж этому парнишке с ним тягаться!
Они скоро выбрались на трассу, проехали последний светофор, нырнули под мост окружного шоссе, которое, как известно, является официальной границей нашего города. Хорошо! Дорога черной стрелой уносилась среди совершенной белизны.
– Товарищ, закурить можно?
– Курите, – и сам закурил.
Их машина гналась-гналась за улетающими километрами и никак не могла их догнать. Настроение у Потапова потихоньку разгуливалось, даже, можно сказать, разгулялось. Он искоса глянул на Элку. Лицо ее было спокойным, мирным… Между прочим, когда они бывали не одни, а на людях, у них получалось даже лучше. Как-то они придерживались друг друга, помогали в случае чего, имели пяток-десяток совместных историй для застольного рассказывания. В общем, выступали единой командой… Как раз именно это сейчас и начиналось.
Потапов осторожно взял ее за руку. Секунду она сидела, будто ничего не замечая, потом повернула к нему голову, улыбнулась, чуть прищурив глаза. Что там говорить, она была хороша! Не «еще хороша», а просто и безоговорочно хороша! И ей явно шли на пользу все эти сливочно-клубнично-медовые ванны. И Потапов ее любил!
Они свернули на плохонькую шоссейку, поплыли, переваливаясь с борта на борт. Элка, будто бы от качки, привалилась к нему, и он обнял ее за плечи. Так, в полном семейном уюте, они въехали в дом, где им предстояло отдыхать.
Писатель
Спецслужбы, надо заметить, работали тут очень неплохо. Уже через несколько минут все было готово, и Потапов, взяв в одну руку чемоданы, а в другую Элку, отправился на дачу номер двенадцать. Они все тут были рассыпаны, стояли вокруг главного корпуса, словно дошколята вокруг воспитательницы. А сама территория представляла собою кусок леса, отгороженный забором. Ну соответственно, конечно, дорожки, фонари, что стояли в обнимку с деревьями. Тот же самый лес, но уже не привилегированный, продолжался за забором… В общем, место было красивое, особенно для зимы.
Дача номер двенадцать, близнец в семье таких же дач, была задумана как жилище на одного человека. Здесь имелась небольшая летняя верандочка, кабинет для работы, гостиная и спальня. Однако в ходе эксплуатации выяснилось, что использовать помещение таким образом нерентабельно. Когда Потапов заглянул в то, что раньше было спальней, он увидел неприбранную постель, различные элементы мужской одежды, а на столе журнал «Знание – сила» и блокнот, привалясь к которому дремала ученическая шариковая ручка. На мгновенье Потапову блеснула надежда, что соседом их окажется какой-нибудь тоже обычный человек – не писатель…
Двери и стены, надо сказать, были здесь хороши – толстые: если писателям теперь и не нужна, может быть, лишняя территория, то тишина им нужна по-прежнему… Потапов толкнул дверь напротив – это был, по мысли архитектора, кабинет. Собственно, ее следовало бы сразу закрыть: из щели слышался сухой с паузами стук машинки вперемешку с запахом табака – то есть понятно, что тут было занято. Но, сказать по совести, ему захотелось глянуть, что все-таки за творческая личность там обретается. Как ни верти, а раз живет с тобой в одном домике, придется эти две недели… дружить, что ли.
Картина открылась ему довольно странная. На письменном столе двумя довольно высокими стопками лежали книги. Сверху водружена была пишущая машинка. Перед этим сооружением стоял человек лет, пожалуй, двадцати пяти. Он читал лист, вправленный в машинку, и размахивал сигаретой, чем-то напоминая дирижера. Вид у него при этом был энергичный и недовольный.
Тут он увидел Потапова и Элку, глядящую из-за мужниного плеча.
– Извините, – сказал Потапов, – немножко не разобрались, в какую дверь войти. Мы теперь будем ваши соседи.
Человек кивнул им… Так кивают абсолютно посторонним людям – ну, тем, скажем, кто оторвал для вас билет в трамвае… Не придирайся, сказал себе Потапов, он ведь работает.
Взгляд его Потапов поймал лишь на кратчайшее мгновение – когда закрывал дверь. Это был спокойный взгляд, серьезный, отчасти изучающий, отчасти недовольный. Человек рассматривал их и одновременно затягивался своей «дирижерской» сигаретой…
Потаповы расположились в комнате № 3, то есть в гостиной – просторном таком помещении, про которое Элка сказала: «Метров двадцать пять».
Вместо рояля здесь стоял хороший двуспальный диван. А у другой стены кушетка – на случай, так сказать, инцидентов. Потапов сейчас же пошутил об этом с Элкой, и она рассмеялась. Она привыкла его прощать, этого Потапова, – так думал он сам. Она же думала по-иному: одиннадцать лет вместе, ребенка родили – ну не разводиться же из-за всяких его художеств… Вот так она рассуждала, словно ей предстояло еще прожить жизней пять или шесть.
Элка распаковывала чемоданы. Потапов, сев на кушетку, смотрел на нее. Так уж заведено было в их доме.
Она вытаскивала вещи и сразу их развешивала в шкафу. Ну несомненно, это были в основном ее вещи… Вдруг она поставила на стол бутылку водки, бутылку коньяка и бутылку вина. И это было, скажем по совести, чудесное и притом по-настоящему отпускное зрелище. Она повернула к нему торжествующую физиономию. «Ты гений!» – хотел он воскликнуть. И удержался. Ну невозможно же выкрикивать реплики, которые выкрикивают все, начиная от детсадовцев и кончая героями телеспектаклей.
– Ну что? Гениально? – спросила Элка. До чего ж они одинаково мыслили!
– Ты просто гений, Алиса! – ритуал есть ритуал. Вдруг ему пришла странная мысль: – Слушай, давай этого писателя позовем. Все равно же надо знакомиться.
Она посмотрела на мужа таким странным взглядом. Потапов не понял его значения… Ему со мной не интересно, подумала она, и нечего тут!.. Она вынула из чемодана потаповский свитер – пушистый, итальянский, добытый в длинной очереди, – встряхнула его… А что ему, собственно, со мной: кандидат наук, замглавного, я лет десять сижу в безделье, что ему со мной?.. Не дрогнув ни одним мускулом лица, она аккуратно сложила свитер, ловко бросила его на верхнюю полку…
– Давай пригласим, если хочешь, – сказала.
– А ты не хочешь?
– Какой-то он, по-моему, не очень симпатичный. – Это был вполне объективный взгляд на мир, и Потапов ни о чем не догадался.
– Только давай ты его пригласи, – шепнул Потапов. Они стояли перед дверью в «кабинет». Из него по-прежнему слышался стук машинки. Не стук, вернее, а так себе, отдельные нервные выкрики – нерешительность дала Потаповым время прислушаться.
– Неловко как-то, – сказала Элка.
Но Потапов уже приоткрыл дверь и… спрятался. Элка осталась с писателем один на один!
И ничего – получилось. Нашла она тот оттенок голоса, в котором сквозь строгость отдаленной мелодией проступало кокетство, а вернее – просто улыбка… Как бы зимний лес в первые минуты восхода… Она никогда и никому не могла б сказать об этом странном сравнении. От нее никто ничего подобного и не ждал. А те, кто ждал, давным-давно все забыли.
Но писатель неожиданно и так мило сразу ее понял – откликнулся, улыбнулся. Прижал руку с дымящейся сигаретой к тому месту, где под серым, связанным из шерстяных веревок свитером должно было находиться его сердце:
– С удовольствием составлю вам компанию. Спасибо большое!
– Тогда на веранду приходите…
– На веранду?!
– Да ведь тепло же! – сказала Элка, улыбнувшись.
– Серьезно? А я тут совсем… – он хотел было повертеть сигаретой перед виском, но понял, что обожжется, и передумал.
Все было в самом деле очень здорово: снег за окнами, невидимая бесцветная капель, стол – бутылка водки, три граненых стакана и крохотные тартинки – тончайший листок копченой колбасы, тончайший листок огурца. То и другое оставалось у Элки в холодильнике. Она подумала: взять, что ли?.. А теперь вот чудесно так пригодилось!
– Прошу! – сказал Потапов, довольный произведенным эффектом.
– Давайте хоть познакомимся, – сказал писатель. – Я Сева.
На мгновенье Потапов заколебался: как же, елки-палки, представиться – Сашей или «по полной программе»… все же разница в годах…
– А я Саша. А это моя супруга Элла Николаевна, – он улыбнулся.
Сева быстрым и каким-то особым взглядом окинул «прекрасную пару».
– А это что ж такое? – он взял в руки бутылку, из которой торчала длинная бледная травина.
– Отдушка, – сказал Потапов. – Я химик, а химикам пить без отдушки не полагается.
Что за чушь? Почему химикам без отдушки пить не полагается? Потапов ляпнул и сам был не рад. Но Сева подхватил его шутку кивком головы и засмеялся – так сказать, профилактическим смехом: чтобы поскорее наступила непринужденность.
– Вообще-то я в основном потребитель, – продолжал Потапов. – А действительный специалист по отдушкам – это вот Эллочка.
Тотчас Элка завладела разговором и начала рассказывать историю про то, что ее обязательно зовут по ассоциации «людоедка Эллочка», а у нее есть два знакомых, два, можно сказать, товарища по несчастью – Карл и Мавр. Так про одного, естественно, всегда говорят, что он украл кораллы, а про другого, что он сделал свое дело и может уйти…
– И я очень прошу вас, – сказала она, очаровательно улыбаясь, – если уж вам когда-нибудь станет совсем невмоготу, зовите меня хотя бы не людоедка, а каннибалка Эллочка.
Это была, конечно, чисто светская туфта. Потапов слышал ее по крайней мере раз пять и каждый раз не любил. Когда он однажды в довольно резкой форме попросил объяснить, зачем Элка непременно вылезает со своими Карлами-Маврами, она ответила, что это определенным образом очерчивает «атмосферу разговора». Понять это было невозможно, но терпеть приходилось.
Они выпили наконец – за знакомство. И еще раз – за хозяйку. Все потихоньку наладилось. Минут через двадцать Потапов заметил себя, рассказывающего о проблемах химии, и подумал, что редко когда ему бывало так интересно рассказывать. Время от времени Сева задавал Потапову спокойные и внимательные вопросы – как бы направлял его рассказ.
По новомодному обычаю к обеду здесь звонили в колокол. Они пошли гуськом по узенькой дорожке, протоптанной в пышных загородных снегах.
– А позвольте узнать, почему вы такой скрытный? – спросил вдруг Потапов.
– Скрытный? – Сева вопросительно посмотрел на Потапова. – А, понимаю! Вы такой разговорчивый, а я как бы… иностранный шпион – верно? – он усмехнулся. – В общем, я и есть почти шпион. Я стараюсь быть невидимкой. А сам рассказываю… как-то неинтересно. Вы еще убедитесь.
– Пойдемте, Сева, – попросила Элка. Ей не хотелось портить лицо спешкой и волнением. Ей хотелось прибыть на этот первый обед в полном великолепии.
– Сейчас! – Сева кивнул, продолжая думать только о своем. – Тут, мне кажется, знаете, в чем дело? Мне жаль выпускать на воли хорошие слова, интересные фактики… Кстати, почти закономерность: если человек много и со вкусом рассказывает, значит, плохо пишет. Это особенно среди журналистов заметно.
– Вы, Сева, такой… Ну, так интересно мыслите, – начала Элка с некоторым жеманством. – Вам, простите, пожалуйста, сколько лет?
– В июле будет тридцать три! – Сева остановился. – А что?
– Сколько?! – удивленно переспросила Элка. Потому что они-то думали… Но Сева их понял по-своему.
– Именно! Возраст Христа! – сказал он.
В даче номер двенадцать
Уже двое суток они жили здесь. До обеда совершали подробнейшую ревизию окрестных магазинов – Элкин способ успокаивать нервы. После обеда забирались в биллиардную – потаповский способ успокаивать нервы… Кажется, ну и бездельничай себе на здоровье! Ан нет!
Все-таки это был дом творчества, да-с! А не дом отдыха. По утрам он как бы вымирал. Из открытых форточек сквозь капель слышался стук машинок. Не такой, как у них в машбюро, а медленный, как бы ленивый, на самом деле напряженный, похожий на слепую перестрелку в ночной махновской степи.
Так и Севина машинка стучала из-за глухой, обитой черным дерматином двери.
Потапов чувствовал себя все неуютнее. Представлялось, что вот бы он сидел у себя в конторе, на рабочем месте, а кто-то без конца слонялся по коридорам, курил с кем ни попадя – лишь бы со свободным. Потом шел бы со всеми наработавшимися обедать. И снова слонялся…
Потапов первым послал бы такого… дармоеда!
И хотя сам он вовсе не был дармоедом, хотя сам он отдыхал законно (причем даже не за этот год), все равно – хоть ты лопни! И когда Элка средь бела дня чего-то там слишком оживленно заговорила на веранде, Потапов довольно резко прервал ее: человек, мол, работает. И тут заметил, что ведет себя словно бедный родственник, словно виноватый перед работающим Севой… Такая вот ерунда!
Еще через день он понял, что решительно уже не может больше отдыхать. Если б это было где-нибудь в другом месте, скажем, на юге, в преферансно-загорально-выпивальной компании, там бы он это дело запросто выдюжил…
Из Севиного кабинета по-прежнему слышался махновский перестук машинки… Чего он там, интересно, сочиняет?
И однажды Потапов узнал. Случайно. Ну, или, скажем, полуслучайно… Он поссорился с Элкой – как теперь у них часто бывало, ни из-за чего, но с таким раздражением друг на друга… Был уже вечер, Потапов вышел от греха в холл, небольшое помещеньице без окон, где стояли кресла, журнальный столик и телевизор. Сева все еще стучал. Но минут через десять он выглянул – уработанный, бледноватый. И тотчас вслед за ним потянулся хвост густого табачного перегара.
Он тяжело плюхнулся в кресло напротив. Потапов это и по себе замечал: работаешь башкой, а устаешь весь – как лесоруб.
– Кончено, – сказал Сева, – пойду подумаю, как на свете жить одинокому.
Это на его языке значило, что он отправляется спать.
– А ты чего здесь сидишь, Саш? Здесь же дует. Иди! – он кивнул на дверь, откуда только что вышел. – Комната свободна. – Плюс к заботе он еще испытывал и неловкость, что занимает две комнаты, а Потапов с Элкой ютятся в-одной.
Первым делом Потапов распахнул окно… На столе он увидел разложенные в некоем беспорядочном порядке листки. В сущности, не собираясь подсматривать, Потапов ухватил любопытными, завидущими глазами абзац с верхней страницы… На него смотрела та самая мысль, которую он искал, может быть, целый год!
Нет, не та самая, конечно. Но все равно – его метнуло в жар и в холод, словно Иванушку-дурачка перед тем, как тот стал добрым молодцем… Это был как бы научно-популярный рассказ о пчелах. Причем для детей, потому что Сева писал, развешивая на каждой фразе фонари, гирлянды, лампочки, чтобы уж там не осталось ни одного темного места.
Потапов жадно прочитал все странички. Вытащил даже ту, что, исписанная наполовину, торчала в машинке. И только тогда опомнился. Кстати, ничего больше интересного он для себя не нашел, кроме того первого абзаца.
Речь шла о танцах пчел. Сева рассказывал, как пчелы узнают направление на объект, расстояние и все тому подобное. А потом вдруг он и говорит: мол, если б даже пчелы были такие же умные, как люди, они бы все равно не поняли языка танцев, просто бы его не увидели. Потому что все это происходит в улье, а там темно, как и в любом доме без окон, без дверей…
А вот дальше-то он и излагал тот самый знаменитый (знаменитый для Потапова, конечно) абзац. Он говорил о пчелиных усиках, которые служат пчелам как бы носом. Оказывается, обоняние у пчел такое острое, что они могут очень точно различать очертания запаха, «выбоины» и «бугорки» на его поверхности, направление в пространстве и так далее и тому подобное. И в конце Сева писал, что, мол, при помощи своего невероятно чуткого обоняния пчелы по существу могут «видеть».
Естественно, это была всего лишь метафора. В научной книжке да и просто во взрослом каком-нибудь издании такого не сыщешь. Это он специально ввернул, Сева, для общей освещенности текста.
А Потапова поразила революционность идеи: так хорошо чует, что даже видит при помощи обоняния. Сева здесь интуитивно уловил момент того самого перехода количества в качество, о котором мы долбим со школы, однако воочию наблюдаем его довольно редко. А вернее, никогда. В этом случае знаменитый закон был прямо-таки налицо! Количество (то есть острота обоняния) получает такую величину, что совершает качественный скачок – переходит в как бы зрение!
Потапов еще раз полюбовался этой мыслью и отставил ее. Сидел с колотящимся сердцем и мокрыми, как у жулика, руками. В голове крутилось что-то очень важное, только он никак не мог это выразить словами. Машинально взял первый подвернувшийся под руку листок, набросал несколько формул – уже давно придуманных и даже, в сущности, не им… Сделал это Потапов почти автоматически, потому что много тысяч раз включал свою счетно-решающую голову и хорошо знал, что она у него не на транзисторах, а на лампах, то есть работать с ходу не может – нуждается в разогреве.
Так, старик, пока хорошо… Ну а дальше?.. Дальше была полная темень. И он не знал, куда сделать следующий шаг.
Здесь наконец пора объяснить, зачем Потапову понадобилось пчелиное обоняние. Дело в том, что когда «прибор» «раскочегаривается», из него идет дым. Дым этот крайне важно улавливать, анализировать, разлагать на составные части, ища там кое-что… Потапову для этих целей пришлось сконструировать некий улавливатель. В принципе такой был и до Потапова. И все ж он предложил нечто принципиально новое. И принципиально интересное.
Так ему казалось. И Потапов, честно сказать, был до смерти доволен своим «Носом» (так они в группе назвали прибор). На самом деле, как он понял сейчас, в эту вот минуту, в этой вот комнатушке, ничего принципиально изумительного в «Носе» не наблюдалось. Он лишь был последним словом в данной области. Последним миллиметровым шагом тортилы-науки. Вот и все.
Как-то ему сказал об этом Луговой. Он затребовал материал по «Носу». И через несколько дней попросил Потапова зайти.
– Ну что, Сан Саныч, поздравляю, очень нормальная идея! – он сделал паузу. – Только это все гаражи, Сан Саныч…
– Чего?
– Ну как тебе сказать… Ты все гаражи улучшаешь…
– Какие гаражи?
– Ну, гаражи своей идеи, господи! Подъездные пути наводишь, стрелку-указатель в красивый цвет красишь, зеленые насаждения… А тут где-то у тебя машина спрятана, и, по-моему, гоночная.
– С чего ты взял?
– Ну… – Луговой развел руками. – Чую правду!
– У тебя есть идея?
– Если бы…
После этого разговора Потапов, который очень серьезно относился к каждому замечанию Лугового, еще раз обшарил весь материал. И ничего не нашел – не пахло здесь принципиально новыми идеями. Да как бы и не нужны они были: «Нос» работал отлично. Заводы, где проводились испытания, отзывы присылали более чем шоколадные. Так что дальнейшие усилия в этой области были бы не чем иным, как просто рисованием змеи с ножками.
Теперь вдруг Потапов понял Лугового. «Нос» годился не только для их «прибора». И вообще – не только для того, чтоб вынюхивать. Оказывается, он мог еще и увидеть нечто! Но вот что он должен увидеть, «Нос», и каким образом?..
На следующее утро Потапов позвонил Олегу:
– Привет, дедушка! Что новенького в родной конторе?
– Да все старенькое. А у тебя?
– У меня тут, Олег Петрович, озонированный воздух плюс погода курортная. Да еще, говорят, суббота будет через пару дней.
– Ну и?..
– Ну и сочетай: погода плюс суббота. Работай головой, ты же ученый.
– Договорились. Чего с собой захватить?
– Записывай! – Потапов с удовольствием продиктовал Олегу названия статей, которые так или иначе касались проблем «Носа».
– Постой! – закричал Олег. – Да ты что? Я-то собирался…
– Что ты собирался, то мы здесь сообразим, магазины функционируют с одиннадцати до семи.
– Ясно… – Олег помолчал, оценивая обстановку. – Ясненько… Значится, не дает вам покоя писатель Гоголь: «Шинель», «Нос» и другие повести. – Это он, стало быть, острил…
Потапов попросил:
– Если что-то еще попадется из родственной сферы, ты прихвати, Олег.
– Насчет этого не знаю, Сан Саныч. Я же твою проблематику не особенно рублю.
От комментариев Потапов воздержался…
Если Сергей Николаевич Луговой был для Потапова, так сказать, старшим товарищем, то Олег был товарищем просто, ближайшим союзником по институту и не только по институту. Он, как и Потапов, имел свое подразделение. А в общеинститутской иерархии стоял на той же ступеньке, что и Потапов: был зам Генерального, то есть Лугового.
Конечно, если честно, Олег не был настоящим ученым. Он скорее был начальником, классным администратором. Его кандидатский аттестат родился на свет без диссертации, а «по совокупности работ». Впрочем, в свое время таких много было выпечено кандидатов.
Олег любил именовать себя практиком, человеком, который делает дело. В отличие, скажем, от Потапова, который якобы все витал где-то в эмпиреях.
Все это, понятно, говорилось в полушутку. Но хорошая доля полуправды здесь тоже была. Впрочем, Луговой к Олегу претензий, кажется, не имел.
Для сравнения можно сказать, что, например, Потапову шишечек от Лугового доставалось куда больше! Получалась такая как бы школьная ситуация, когда крепкого четверочника за четверку, может, и не хвалят, но уж по крайней мере не ругают. А того, кто сумел бы на пятерки учиться, за четверку могут назвать и лентяем и нестарательным.
И даже, подозревал Потапов, Луговому проще было работать именно с Олегом: пусть не хватает с неба звезд, зато уж дело свое знает туго!.. Лугового тоже можно понять. Он ведь и сам был прежде всего руководителем. Кроме головного – их института – в его деле был завязан еще как минимум десяток других институтов и, наверное, не один десяток промышленных предприятий.
Это все быстренько «просчитал» Потапов, пока шел от телефона, из главного корпуса, к себе. Он не обижался ни на Олега, ни на Лугового. Это были его друзья. А лучших или других друзей судьба ему не дала. И не даст, сказал Потапов. Он считал себя твердым рационалистом.
Более четкую и несравненно более прекрасную формулировку этой своей мысли о Луговом и Олеге Потапов услышал буквально через несколько секунд, еще, кажется, даже не успев договорить себе про твердый рационализм.
– Да будем мы к своим друзьям пристрастны, да будем думать, что они прекрасны. Терять их страшно – бог не приведи!
Это Сева произносил: чуть более возвышенно, чем требовалось, патетически, так как ему неловко было читать стихи средь бела дня. Но и скрыть своей серьезности он не мог.
Он стоял над Элкой, сидящей с книжкой в кресле, а Элка, улыбаясь со всей возможной загадочностью, смотрела на него.
– Вы чегой-то здесь делаете? – спросил Потапов, используя реплику известного когда-то фильма.
– Ты посмотри, Саш, на этого человека, на эту читательницу. На этого потребителя массовой культуры!
Элка, уже смеясь, протянула ему книжку:
– Возьми, Сева. Так тебе будет удобнее меня громить.
– Нечего тут громить, – он взял книжку. – Тебя жалеть надо. Этот… – он прочитал на обложке имя автора, – написал халтуру с перестрелками. А ты, как глупая, читаешь.
– А при чем тут эти стихи? – поинтересовался Потапов.
– Ну, чтобы она не убивала бесценное время задаром, читаю ей Беллу Ахмадулину.
Значит, это была Ахмадулина. Никогда б не подумал… Откуда у женщины такое мужское и возвышенное представление о дружбе?..
– Сева, но бывает же, – сказала Элка, несколько кокетничая, – бывает же, что человеку просто скучно? Скажем, сплин? Тебе самому, что же, не бывает скучно?
Он вдруг серьезно покачал головой:
– Я уж не скучал… знаете сколько? Лет двадцать!.. Скучно – это когда думать не дают, а более – никогда!
И от этой нежданной серьезности, и оттого, что Сева нечаянно сказал ей «вы», наступила неловкая пауза, а на самом деле короткое прозрение. И каждый из троих подумал про себя: какие они оба, в сущности, далекие для меня люди! Потапов первым нашелся – перевел разговор:
– А чего ж ты? Занимаешься спасением чужих душ, а свою собственную не спасаешь? Чего не работаешь-то?
– Не пишется ни фига! – ответил Сева с излишней легкостью. – Один умный человек в таких случаях говорит, что надо ждать. Ждать и мучаться, – он нахмурился. – А я жду, да чего-то не мучаюсь!
И вдруг Потапова осенило:
– Так давай займемся коллективными мучениями.
– То есть как?
– Ты знаешь, что такое эффект читального зала?.. Приходишь в зал, ну, в Ленинку, например. Думаешь о девушках. Но при этом сел, взялся руками за уши. Все кругом работают. Полчасика так просидишь – и пошло дело!
– Хм… Звучит и заманчиво и неправдоподобно. – Сева задумался, притом совершенно серьезно. Сказал: – Впрочем, сейчас все средства хороши… Согласен! Пошли мучаться, Сан Саныч! – так впервые у него вырвалось имя, которым Потапова звали уже почти двадцать лет – со старших курсов института. Но тут Сева, видимо, и сам услышал это фамильярное Сан Саныч. Остановился, так сказать, на полувздохе. Спросил удивленно: – А ты… это… ты тоже поработать собираешься?
Элка, которая знала эти «потаповские штучки», отчужденно поднялась, взяла из рук Севы свою книжку. Теперь стало очевидно, что она выше Севы на полголовы и их пусть даже и совершенно безобидный флирт решительно никуда не годится. У Севы на миг сделалась растерянная физиономия. Элка повернулась и пошла к себе в комнату. Удивленными глазами Сева посмотрел на Потапова, Тот положил ему руку на плечо.
В Севиной «спальне» стоял еще один письменный стол. Они притащили его в «кабинет», поставили оба стола лоб в лоб, все аккуратно разложили, уселись…
– У тебя… стул удобный? – спросил Сева. И Потапов понял, что они просто побаиваются начинать. У них ведь не клеилось у обоих.
Он решил не отвечать, будто уже погрузился…
Сева открыл ручку – дешевенький «паркер» с железным колпачком.
– Сев, ты из-за меня не печатаешь? – спросил Потапов и сам услышал в голосе своем напряжение. – Ты печатай, Сев. Мне рабочий шум абсолютно…
На самом-то деле – ничего не абсолютно, Иной раз мысли как мыши: только пугни, разбегутся. И те, что были, и те, что не были. И все, так хорошо и неожиданно начатое сегодня, разладится…
– Не, Сан Саныч, мне тут надо в хозяйстве порядок навести, – он положил руку на страницы своей пчелиной рукописи. – Редактировать буду.
Редактировать… Надо же! Сам Потапов такой работой почти не занимался. Те несколько фраз в начале его статей, которые предваряли сомкнутые ряды формул, были, в общем-то, известны и даже выучены: условия такие-то, исходные данные такие-то, оборудование такое-то и такое-то, хотели доказать то-то и то-то… А здесь – редактирование! Вспомнилось ему где-то когда-то читанное, что Лев Толстой своей правкой приводил в отчаяние наборщиков. Так эти слова и приклеились к памяти – из-за их, наверное, полной неприменимости к его собственной жизни.
Потапов осторожно поднял глаза на Севу, тот смотрел в окно отсутствующим таким, пронзительным взглядом… Стронулось, понял Потапов и с тоской заметил, что у него самого не стронулось ни на грамм.
Ну и чего ты заволновался? Надо решить в принципе – направление, куда ехать: зачем мне этот новый «Нос»? Не для их же «прибора», верно? Для чего? Может, это вообще даже будет не в профиле моей работы. Даже не в профиле работы всего института…
Что мы вообще знаем про запахи? Бывает зловоние и бывает благовоние… Нет, не то… Или то? Что-то здесь есть… Воняет, как от козла. Какой-то мускусный запах каких-то там муфлонов. Пахнет от лисы, от медведя… вообще пахнет от каждого зверя. Ну и к чему я это клоню? Что мне это дает? Ну, скажем, при определенной фантазии можно было бы сконструировать некий охотничий нос, такую, скажем, алюминиевую спаниельку…
Тут он прервал себя, потому что брел явно не туда. Что-то здесь, правильное мелькнуло. Не в электронно-охотничьей собаке, а раньше где-то… Сева его отвлек. Они встретились взглядами. Оказывается, Сева смотрел на него. Тоже будто с завистью. Наверное, и у Севы работа не клеилась.
– Вот видишь как, Сан Саныч. Я всегда говорил, что талант запрограммирован на работу. Сел и работаешь. А я вот тупею!
– Сев, ты что-нибудь знаешь про запахи? Что-нибудь такое, необычное. Ну там… необычная роль запаха в…
И остановился. Во-первых, он не знал в чем. А во-вторых, он увидел вдруг: Сева, краснея, смотрит на него. Да ведь Потапов выдал себя! Запахи – пчелы… Опять Потапову сделалось: страшно, что они отвлекутся на постороннее и он потеряет свою мысль… запах мысли… Запах мысли?! Нет, это уж бред какой-то… Он сконструировал фразу, на цыпочках провел ее мимо того хрупкого карточного домика о запахах, который начал складываться в голове, и сказал:
– Сева, я тебя очень прошу. О том, что ты подумал, мы поговорим после. Ты помнишь мой вопрос?..
Он сказал это требовательно, как по обычным жизненным меркам говорить, естественно, не имел, права. Он в институте привык так требовательно прерывать людей, уверенный в своем праве и правоте.
Сева смотрел на него, и это была очень важная секунда в их отношениях… А ведь мне обидно, подумал Сева, как бы глядя на себя со стороны. То была у него давняя привычка – глядеть на себя со стороны, чуть ли не школьная… Наверное, я трус и поэтому не умею ссориться.
Он вдруг тихо запел! Потапов вздрогнул даже, невольно прищурил глаза, как делают самые глупые бабы, когда начинают вас в чем-то подозревать. А Потапов ясно в чем подозревал Севу – в сумасшествии. Но тут наконец до него дошло.
– В сиреневом дыму бульвары хороши, – пел Сева, – осенний листопад Москву запорошил. Такой наверняка шумит в лесных просторах…
Потапову сквозь удивление и еще что-то необыкновенно ясно припомнилась Светланка – давняя-давняя его любовь, забытая напрочь. Она играла за слабенькую педсборную, причем и сама была не первым номером. Так что Потапову не составило труда очаровать ее. Он даже не тратил на это лишнего времени – просто играл и играл, обдирал дохляков из педагогической мужской сборной… Ну и так далее…
