Текст книги "Из жизни Потапова"
Автор книги: Сергей Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
День четвертый
Валя Горелова. Вот тебе и Валя Горелова. Уже три дня как Потапов был с нею знаком. А сегодня начинался четвертый.
В ванной жужжала Севина бритва, и Потапов решил воспользоваться удачной минуткой. Набрал номер:
– Здравствуйте, Валя.
– Доброго здоровья.
– Валечка, мы сегодня повидаемся?
– Дак ведь допоздна работаю-то!
– Дак ведь во вторую смену-то! – сказал Потапов, слегка передразнивая ее такой непривычный для москвича выговор.
– Полно вам, Александр Александрович, не пора ли кончить смеяться-то! (И Потапов легко представил себе, как она улыбается своими розовыми губами.) Я и в самом деле не могу. Техникум запущен. Да и в горсовете у меня дела.
На горе Потапова она была еще депутатом городского Совета и заканчивала текстильный техникум.
– Валечка! Очень вас хочу видеть!
– Охо-хо-хо-хонюшки! Ну если уж очень, дак повидаемся. Только вы там… прямо не знаю, как и сказать!.. Вы блокнот там у Севы возьмите-ка.
– Чего? – удивился Потапов.
– Ну будто вы журналист. У нас дак город-то невелик, не Москва, все на заметке. Неловко. А что за Гореловой-то Валентиной журналисты ходят – оно дак вроде и ничего, привычно.
Валя была Севиной знакомой. В прошлый свой приезд Сева брал у нее интервью. «И я бы в нее влюбился, Сан Саныч, если б она не была на полголовы меня выше!»
– Ладно, – сказал Потапов. – Ладно. Будет исполнено. – И засмеялся. Несколько, правда, нервно.
– А вы что же, обиделись никак? Вы не обижайтесь. Мне ведь жить здесь, в этом вот Текстильном городе.
Валины слова неожиданно задели Потапова. О них он думал, когда одевался и, стоя перед зеркалом, сооружал узел на галстуке и когда ехал в трамвае. «Мне ведь жить здесь» – так она сказала. Мне жить, а ты приехал и уехал.
Так для чего ей тогда Потапов? Для развлечения? Но совсем она не такой человек… Хм… Городок наш ничего, населенье таково… Депутат горсовета товарищ Горелова Валентина Николаевна.
А для чего она мне?.. Потапову было странно и почти не верилось: ведь еще три дня назад он думал только о своем несчастье – об Элке. А вот сейчас летит на свидание в разболтанном, таком уютном весной, трамвайчике. Как же это все-таки понимать прикажете? И одиннадцать лет вместе и Таня – что же оно теперь? Куда?.. Стоп. Таня – это особое. Ну, а Элла Николаевна…
И в то же время видел, что ему сейчас пора выходить! Только осталось повернуть трамвайчику, поскрипеть колесами по крутым рельсам. И у Потапова вдруг словно задача явилась: все именно здесь решить, сейчас. И он подумал: а я знаю, знаю – ну вот и правильно! То я без конца о своем несчастье думал, а теперь стану думать о счастье… И это не измена, понимаешь ты, не измена – ни себе, ни тем одиннадцати годам. Я просто хочу быть счастлив. Так что же тут плохого?
Трамвай пропал за углом, и стало тихо. Большие белые облака медленно проплывали над крышами.
И все-таки что же за судьба занесла меня на эту улицу, в эту северную весну?
Моя собственная судьба и занесла! Значит, мне это зачем-то нужно. Каким-то образом закономерно, что ли… Мистика! Любой учебник скажет тебе, гражданин Потапов, что судьбы нет.
И все же она была. Она вышла из подъезда, такая высокая, не по-московски крепкая. Очень, наверное, подходящая для женской баскетбольной команды. Валя Горелова. Она так шагала, что любому было ясно: у нее все ладилось в жизни. С тротуара она ступила на мостовую, уверенная, что ни одна машина не наедет на нее в этом городе… Потапов торопливо шагнул ей навстречу. Вот и жену нашел!
Тут же предупредил себя: так не бывает. Но не успел додумать. Валя была уже рядом. И Потапов, словно давно решившись на это, быстро притянул ее к себе и поцеловал. Она не отстранилась. Как бы не успела… Внимательно смотрела на Потапова.
Лицом к лицу лица не увидать – неправда это, еще как увидать! И губы и глаза… Гладко зачесанные назад волосы. Потапов снова хотел поцеловать ее. Но синие глаза чуть заметно качнулись: «Нет!» Валя отступила на полшага, и Потапов опустил руки.
– Однако стоим-то, – сказала она, окая больше, чем обычно, – стоим-то прямо на дороге. Машинам уж и не объехать дак.
– Валечка! – Ему хотелось сказать: «Ты будешь моей женой?» или что-нибудь такое же невозвратимое. – Валя. Я…
Она быстро покачала головой:
– Мне в горсовет сейчас непременно надо. Непременно! Меня ждут. Хотела тебя-то с собою взять, да теперь… ты уж не езди со мной. Вечером тогда приходи. К одиннадцати, что ли. – Она все так же серьезно смотрела на него. – Нет, к половине одиннадцатого, хорошо?
Повернулась и пошла опять на свою сторону тротуара, сказала, не оборачиваясь:
– Не ходи, не ходи. Не провожай.
Оказалось, что здесь есть река. К ней Потапов вышел неожиданно. Спустился по какому-то косому переулочку, свернул направо – река. Полузаросший пологий берег. Рыжие вихры прошлогодней травы. Чуть дальше, по самой воде, голые кусты ивняка.
Отдаленно припомнилась Потапову география седьмого класса, когда он проходил экономику этих мест. Текстильная промышленность, областной центр – город Текстильный, и там же говорилось про эту реку, про ее, кажется, даже судоходность.
Потапов присел на черный и гладкий камень, наверное, валун. Здесь город как бы кончался. К воде спускались деревянные хибарки, дровяные сараи, окруженные редкозубой изгородью огороды.
Однако на том берегу город начинался опять, дымил заводскими трубами. И оттуда слышался неясный, но грозный промышленный грохот. Примерно в километре виднелся высокий мост: тянулись грузовики, бежал желто-коричневый «Икарус». И опять Потапову припомнилась страничка «Географии», которую он читал более двадцати лет назад. И припомнилось так удивившее и так понравившееся ему выражение – роза ветров. После войны, когда закладывали здесь новые комбинаты, то учли преобладающее направление ветра. А направление это как раз из города за реку. Вот и получилось у них, что город промышленный, а воздух чистый… Над улицей белые облака.
Он сидел на гладком, чуть пригретом солнцем камне. В спину, как раз в соответствии с розой ветров, поддувал ветерок. Было около двенадцати дня. Вода в реке текла темная, медленная, как у всех северных рек. Где-то у середины посверкивала золотом. Он стал вспоминать прошлые три дня, которые был знаком с Валей…
Неизвестно почему Севе пришла идея пригласить еще не виданную Потаповым Валю в кино. И вот они стояли среди праздничной толкучки у кинотеатра. Сева дымил «беломориной», а Потапов отчего-то курить не мог, он все озирался поверх народа. Хотя никаких предчувствий, надо сказать честно, у него не было. Больше всего это его ожидание походило на, пожалуй, настороженность – когда человек не хочет, чтобы его застали врасплох.
Первым ее все-таки увидел Сева и повернулся, задев Потапова. А может быть, нарочно подтолкнул… Валя шла к ним, как-то удивительно легко пробираясь сквозь толкущийся оживленный народ. Потом уж Потапов понял, что у нее от рождения хорошая координация. Можно сказать, спортивная – даже именно баскетбольная. Она тоже была весела, под стать этой толкучке. И ничего еще не зная про нее, Потапов уже понял: решения принимать она умеет. И одновременно усталость была в ее глазах. А под глазами лежали тени. От этого кожа там казалась особенно тоненькой, почти прозрачной.
Потапов вспомнил Элку, которая мягкой кисточкой пририсовывает себе такие же вот тени… Ну не такие, конечно!
И совсем не таким было у Элки общее, глубинное выражение глаз. Обычно, когда она бывала в хорошем настроении, глаза ее задевали усмешкой… «Ну?.. Ну и что?» А когда она была раздражена: «Господи! Ну и что из этого?»
У Вали в глазах прежде всего были твердость, уверенность. Только в женском, так сказать, переложении – надежность. И в то же время отсвечивала надежда, что сейчас она увидит хорошее. И вопрос и вместе вера. И… необычная синева, заметная даже в электрическом огне кинорекламы.
И еще здесь обязательно надо добавить, что Валя сразу показалась Потапову очень красивой… А потом, примерно через час, в свете утреннего солнца, которое лилось в зал с киноэкрана, Потапов увидел и сказал себе: да нет, не такая уж она и… А еще через какое-то время, и уже окончательно, убедился: хороша!
Но ведь и это ничего не доказывает, ничего не объясняет…
Говорила она не торопясь, как бы чуть смущенно:
– Полно, Севочка. Это вот твоему товарищу простительно. А уж тебе положено знать, как от шума-то у нас устаешь. Завтра суббота, дак поеду в Малиновские луга… Заливные-то луга наши зна-ашь?.. – Она так и сказала «знаашь», с таким длинным «а». – Девочки сказывали, будто уж просохло. Воды-то давно нет… Теперь не те разливы пошли, – это она сказала, обращаясь к Потапову. – Что вы! Ни транзисторов, ничего не берем. Тишины больно хочу. Знаете, по тишине соскучилась.
Сейчас он заметил, что помнил только Валю, ее слова. А себя и Севу не помнил вовсе.
– Там хорошо… – она улыбнулась. – Как в деревне! Там родные мои живут – дядька, мамы покойной брат, и баушка.
Хорошо, как в деревне… И тогда впервые ее слова затронули Потапова.
– Ну если хотите, то милости прошу, поедемте. Встаете-то раненько или по-московски?
– Мы солдаты, – брякнул Потапов. – Поспать любим, но когда надо, можем подняться и по трубе.
Сразу стало ему стыдно за свою бравую чепуху. Но Валя спокойно улыбнулась в ответ. Да и откуда ей было знать, кто такой Потапов. Может, он и вправду какой-нибудь майор на отдыхе.
Однако она, оказывается, все же не забыла его дурацких слов. Часиков в шесть разбудила телефонным звонком:
– Доброе утро, товарищ командир. Готовы ли к походу-то?
– Валя! – сказал Потапов и сам удивился, чего так радостно он завопил. – Сева и я – жалкие тыловые крысы. Простите нас! Отзвоним через двадцать минут и уже в полном параде. Обождете?
– Обождем, что же с вами поделашь.
«Знаашь», «поделашь» – так она говорила…
Они вышли из автобуса и остановились, словно чего-то ожидая. Автобус газанул, растаяло сизое облачко выхлопа, и ветер унес самое воспоминание бензинного запаха. Они все стояли.
– Ну, слышите? – спросила Валя и улыбнулась.
– Нет, – ответил Потапов. Кругом была полная тишина.
– Вот и я ничего не слышу. Пойдемте… Так у нас сегодня целый день и будет.
– А разговаривать-то хоть можно? – спросил Потапов.
– Потом.
– А курить? – спросил Сева.
– И курить вам не позволяю пока. Через часик, хорошо?
Почти сразу от шоссе начинался сосновый лес. Но не тот, который называют бором, то есть не с высоченными и косматыми наверху деревьями, а тот, что зовут более скромным словом сосняк. Деревья были густые, рукастые, не слишком прямые и не слишком рослые. Под ногами, прикрытый жесткой травою, похрустывал песок. Часто из-за деревьев, словно огромные головы, выглядывали неровные темные камни, обросшие светло-серым и желтым мхом.
Валя шла впереди уверенно и споро. И Потапов очень легко представил себе, как она ходит в походы… или ходила, как она поет песни под гитару, разводит костер и тому подобное. Хотя с ней не было сейчас рюкзака и шла она в туфлях, а не в туристических бахилах на рифленой подошве.
Тропинка по ровной и довольно широкой спине песчаного холма уходила влево, а Валя свернула вправо, прямо в сосняк, низко наклонилась, чтобы не задевать ветки. Потапов не надеялся так угнуться, пошел во весь рост.
– Граждане, где вы? – крикнул Сева снизу.
– Слышишь, где деревья-то крушат? – крикнула Валя.
– Чего? В эту глухомань? Не полезу!
– А начальство велит, – сказал Потапов.
Они выбрались на продолговатую поляну. С трех сторон ее обступали сосны, четвертая была довольно крутым склоном, почти обрывом. И с него раскрывался вид на широкую луговую пойму, по которой, извиваясь, текла река. (Теперь Потапов, сидящий на камне в сегодняшнем дне, сообразил, что это была, конечно, та же самая река.) За нею вдали виднелись дома, стоящие у того берега поймы и полого ползущие кверху. Какая-то деревенька, что ли.
– Вот они и есть, наши Малиновские луга, – сказала Валя.
Признаться, ничего особо малиновского, малинового в этих лугах не было. Их покрывала бурая прошлогодняя трава. Темная река резала все пространство на неровные полуострова.
Тихо поругиваясь, из зеленой стены вылез Сева. И остановился:
– Вот это красота!.. Да, но где же все-таки малина? Почему так называется, Валяш?
– Даже и не знаю, – ответила Валя. – Спокойно здесь очень, вот и называются: Малиновские.
Кривая сосна выгибала корневище и потом снова тянулась вверх, так что получалось словно бы кресло с чуть откинутой назад спинкой. В этом кресле и сидела как раз Валя, положив руки за голову.
Потапов посмотрел на нее.
– Садитесь, Александр Александрович. Здесь и будем отдыхать.
Сева скинул куртку и лег на спину, словно убиенный воин. Потапов сел прямо на землю. Подумал: да аллах с ними, с этими брюками, с этим плащом… Ему хотелось посмотреть на Валю. И не вышло – она заметила его взгляд. Тогда Потапову пришлось сказать первое, что пришло в голову:
– Наверно, часто в походы ходите?
– Я? – удивленно улыбнулась Валя. – Почему так решили вдруг? В ПТУ когда училась, сходила раз, а больше дак и никогда не хаживала… У меня походов-то на работе полным-полна коробочка. Я ведь всю смену на ногах. За смену-то километров тридцать пройдешь: от станка к станку, от станка к станку.
– Серьезно? – Сева приподнялся. – Вот же вы люди-человеки! Я про них очерк пишу, а они от меня такой факт скрывают!
– Я-то сама не считала, – сказала Валя, словно оправдываясь. – Но есть которые считали. Специалисты. И в учебниках по нашему делу это говорится. Путь ткачихи – двадцать пять, двадцать восемь километров… Ну, а я, как многостаночница, думаю, дак километров тридцать уж обязательно.
Многостаночница… Это слово прозвучало для Потапова как-то чужеродно и слишком газетно. А для Вали, видать, было родным.
– Тридцать в день, – сказал Сева. – Ну-ка считай, Сан Саныч. В неделю сто пятьдесят, в месяц… шестьсот. В год…
– Семь тысяч двести, – сказал Потапов.
– Да пожалейте же меня, – засмеялась Валя. – Отпуск-то дайте. На бюллетень откиньте немного.
– Ну шесть шестьсот, – сказал Сева. – Ничего себе походы!
– Я когда выступаю где перед ребятами, так все говорю: надо, мол, спортом заниматься. А сама-то лучше всего люблю посидеть, – она улыбнулась, покачала головой, – да чтоб вот потише было.
Валя, вот так Валя… Некоторое время они молчали. И Потапов исподтишка все разглядывал ее.
– А я вроде слыхал, тут где-то у вас озера? – довольно принужденно начал Сева. – Километров за двадцать, что ли?..
– Это место люблю, – отвечала Валя. – Дак чего и ходить? Вот Малиновские-то луга по мне – краше и нету. И не будет.
– Ну, а в отпуск? Море там, Болгария?
– Была… – Валя махнула рукой. – Загораашь, загораашь… Шумно очень. А мне отдыхать надо. Иначе дак год не выработашь.
И эти ее слова тоже были очень понятны Потапову: отдохнуть, чтобы потом хорошо поработать. Ему хотелось что-то сказать об этом. Но сказал Сева. Он подошел к Вале, быстро наклонился и поцеловал ей руку:
– До чего ж ты молодец, Валяш! До чего же я тебя люблю!
Валя осторожно убрала руку:
– Полно, Сева. – Она посмотрела на Потапова. – Что Александр Александрович-то скажет?.. Он шутит, он свою Машу любит. Уж столько тут про нее порассказывал…
– Так! Приехали! – сказал Сева. – Ехали и наконец приехали… А ты лучше вот что скажи, хозяйка, ты нас кормить собираешься? Или пищей святого Антония?..
– Это что же за пища такая, Севочка? – спросила Валя слишком заинтересованно. Она хотела перевести разговор.
– Пища эта – один чистый воздух, и святой помер. Так что где тут магазин? За шоссейкой, что ли?
– Да полно тебе, Севочка…
– И слушать вас, сударыня, не желаю! – Сева быстро вошел в зеленую стену и пропал, словно фокусник Кио.
– У него что там дома-то? Несчастливо? – тихо спросила Валя.
Потапов пожал плечами, не зная, как ответить:
– Может, и наоборот – счастливо. Тут не угадаешь.
Облако, закрывавшее от них солнце, наконец продырявилось. Сосняк и поляну залило желтым весенним светом. А Малиновские луга все оставались в тени, словно в ночи, – казались теперь еще молчаливее и просторней.
Потапову хотелось сказать об этом Вале, да он не умел такого говорить. Впервые он почувствовал неловкость от своего молчания.
Но Валя сидела закрыв глаза. Так что все было вроде бы нормально… Потапов мог спокойно смотреть на нее.
Элка была, конечно, красивей…
Валя открыла глаза, заметила, что Потапов смотрит на нее.
– А вы… а вы зачем приехали сюда? – спросила она не очень ловко.
– Да вот чтобы познакомиться с вами, – в тон ей, тоже неловко ответил Потапов. Опять наступило молчание. Чтобы хоть что-то делать, он поднялся, отломил сухой сучок, подобрал с земли гнилушку и пяток шишек. – Я… может быть… Давайте костер разведем?
Он огляделся кругом и не увидел здесь ни одного старого кострища. Ему стало жаль этого нетронутого места… Валиной поляны. Кострища ведь зарастают долго…
– Наверно, не стоит, да?
– Нет, пожалуйста, – тихо ответила Валя. – Память вот останется у меня о москвичах.
– Хороша память – черная дырка.
– Так оставьте другую…
Облако окончательно прохудилось, разгромленное ветром. Теперь и равнина Малиновских была залита солнцем. На бурой ее желтизне заметны сделались бледно-зеленые с размытыми краями пятна. Это наступала на затянувшийся холод травяная весна.
Так оставьте другую… Валя сама приоткрыла дверь в тот разговор, который ему хотелось начать. А он, как назло, молчал, тупо переламывая сухие сучки… Какой-то я тяжеловесный стал! Начальник. Только с ПЗ и умеешь общаться!
– Так палите костер-то… Хотели память оставить…
– А вот пусть такая память и будет, – сказал Потапов. – Придете сюда, поглядите, а трава не испорчена!
– Было, да все быльем поросло – так хотите? Промелькнула в этих ее словах будто б обида и усмешка.
– Валечка! – сказал Потапов почти что с отчаянием. – Вы не думайте, я не такой уж дуб, я умею разговаривать с красивыми и умными девушками. Но сегодня у меня… вот бывает – накатило!
– Ну если меня в красивые да умные произвели, тогда все вам прощается.
– Валь! Я завтра, ей-богу, лучше буду… Можно вам на завтра свидание назначить?
– Ой! Ну и словечко – свидание… Такого я сто лет не слыхивала!
– Валечка! Скорее соглашайтесь! А то вон Сева идет!
– Ну дак завтра утром, часиков в восемь, – тихо сказала Валя. – Где горсовет, знаете?
Сева вылез из сосновой стены в обнимку с разными кульками, словно многодетный отец. Остановился посреди поляны, посмотрел на Валю и Потапова:
– Граждане, а чего это у вас такие хитро-мышиные глазки? Чего это вы на меня смотрите, будто персик украли?
О том, что ему делать завтра, куда вести «свою девушку» в этом незнакомом городе. Потапов задумался только вечером. Сева отправился принять душ на сон грядущий, а Потапов сидел в кресле и курил сигарету – такой невероятно праздный и счастливый товарищ… Вот тут его и стукнуло: да куда же я с Валей пойду в такую рань?
Потапов стал перебирать имевшиеся возможности: кино, музей… зоопарка здесь вообще нету… Очень скоро из всех этих весьма скудных донжуанских развлечений он выбрал более или менее подходящее – ресторан.
Но что это можно делать в ресторане с восьми утра?..
Явился Сева – такой распаренный, благодушный, одетый всего лишь в полотенце. Надо признаваться, решил Потапов, выхода нет. Пусть хоть он чего-нибудь присоветует, иначе кранты… Это слово, неожиданно выплывшее из древнемальчишеского лексикона, будто прибавило Потапову сил.
– Значит, так, Севочка… Я тебе должен, Сев, сознаться. Я б тебе не сознался, но у меня, Сев, иного выхода нет. Обращаюсь к тебе непосредственно как к инженеру человеческих душ.
– Обращайся, – сказал Сева. – Но не подлизывайся!
Затем он выслушал Потапова, довольно-таки нагло ухмыльнулся, по-хозяйски взял потаповскую недокуренную сигарету.
– Ты есть глупый и неопытный человек, Александр. И кстати, мог бы ничего мне не рассказывать. Но коли уж ты рассказал, я, так и быть, дам тебе мой очень ценный совет. Вернее, разъяснение… Неужели же если человек приглашает тебя встретиться в восемь утра, он не имеет в виду чего-то сам?
– Сев, ты просто гений!
– Не выдавай свою глупость за мою гениальность! – Он повернулся к стене и выключил лампочку над своей кроватью.
Автобус качался, переваливался, старая тортила, Потапов то и дело плечом дотрагивался до Вали. Он каждый раз ждал этого прикосновения… вместо того чтобы придумать хоть какую-нибудь тему для разговора.
– Валечка…
Она посмотрела на него. Ее лицо было совсем близко…
– Валя, а куда мы едем?
– Да в Малиновские же опять. Только на другую сторону. К родным моим зайдем.
Ехали еще минут десять. Потапов прилежно рассматривал пассажиров, лица у всех были спокойные, воскресные… А пассажиры, как он заметил, очень даже поглядывали на него… Да что такое, думал Потапов, чего я ежусь-то? Я же нормальный мужик, симпатичный!..
– Ну вот и до места добрались. – Потапов почувствовал Валины пальцы у себя на рукаве. И невольно взял их. Рука у Вали была с шершавинками от работы, совсем не Элкина рука. – Нам выходить дак… Выходи-ить! – тихо сказала Валя и убрала руку свою в карман.
Они стояли на булыжной дороге. Валя, как и вчера, подождала, когда уйдет автобус. А уходил он медленно, по-черепашьи валясь из колдобины в колдобину.
– Пойдемте, реку вам нашу покажу. Река хорошая.
Песчаной, рыхлой и сырой дорогой они спустились к реке. Теперь было видно, что она в самом деле медлительна и полноводна. Текла почти вровень с низкими берегами. За нею расстилалась рыжая равнина Малиновских лугов, которая на самом деле вся была в кочках да в высохших лужах.
– А трава подымется, – сказала Валя, – и ровно станет, как небо!
Наклонилась, зачерпнула воды. В ее ладони вода была совершенно прозрачной. Валя бросила эту пригоршню обратно в реку:
– Пусть бежит куда бежала, верно? – и улыбнулась.
Она стояла к нему спиной. Косынка зеленым крохотным хвостом выбилась из-за ворота ее куртки. Потапов хотел прогнать этот хвостишко внутрь, но вместо того обнял Валю, притянул к себе… Несколько секунд она стояла не шевелясь. Потапов чувствовал на губах ее волосы. Потом Валя повела плечами, шагнула вперед. Теперь она оказалась у самого края воды. И если бы Потапов снова обнял ее, Вале уже некуда было б от него уйти. Но тут же она повернулась, покачала головой:
– Хотела вам речку нашу показать… Да уж, видно, не получится. Идемте-ка лучше сразу к моим родным.
– Так я больше не буду! Валя!
– Никогда в жизни и ни за что на свете? – Валя улыбнулась. – Знаю, что будете… Пойдемте уж.
– Тяжеловато с вами разговаривать. – Потапов покачал головой. – Где это вы так научились?
– Так я же наставница. С девчонками-то с молодыми попробуйте-ка по-другому!
– Так! Вот я и в девчонки попал…
– Да полно вам. – Валя взяла его под руку.
Так странно было идти ему по пустынному берегу реки и под руку с девушкой. Никогда он так не гуливал.
Валины бабушка и дядька были на вид словно бы одного возраста – с коричневатыми и морщинистыми, пропеченными старостью лицами. Но на самом деле мужчине еще не исполнилось и семидесяти, а старухе перевалило за девяносто.
– А это кто ж будет? – спросила она, указывая пальцем на Потапова.
– Журналист, баб Дунь, в газету пишет, – ответила Валя.
– Опять про тебя, что ли?
– Про всех… про нашу смену…
Старуха медленно кивнула. И вдруг сказала:
– Так и останешься Валя Половинкина!
– Ну полно тебе, баб, никакая я не Половинкина.
– Потому что мужа надо заводить! А то Половинкина все и будешь… Ты, голубчик, не обижайся, – обратилась она к Потапову, – о тебе тут разговора нет.
Валя засмеялась такой ее категоричности. Тогда старуха внимательней посмотрела на Потапова:
– А тебя как звать-то?
Потапов на секунду замешкался, не зная, что ответить: одно имя или с отчеством.
– Саша их зовут, – сказала Валя. – Александр Александрович.
Старуха спокойно кивнула:
– Ну пусть Саша будёт. Для меня-то он Саша и есть!
Опять она посмотрела на Потапова строгими синими глазами, которые светили из глубины, почти не мигая…
Она ходила как-то нарочито медленно, как будто на каждом шаге экономила силы. В правой руке ее, словно приросшая, твердо постукивала клюка.
– Не болеэт и не собиратся! – покачал головой Петр Никанорыч, Валин дядя, глядя вслед старухе. – Законсервировалась!
Сам он не консервировался вовсе. Курил папиросу за папиросой. И с утра от него припахивало вином. Правда, в воскресный день отчего б рабочему человеку и не позавтракать с рюмкой.
На крыльце, перед тем как войти в дом, баба Дуня и Валя остановились у серой дымчатой кошки, которая нехотя лакала из блюдца молоко.
– Чуть чего – уж квасит нос на сторону: несвеже! – Старуха погрозила ей пальцем. – Баловная, баловная ты, девка!
Кошка безбоязненно смотрела на нее снизу вверх.
– Что ни есть, все до нее касается! – покачал головою Петр Никанорыч. – А сердце, а? Девяносто годов без перерыву бьется. Вот и посудите сам.
– Это мама ваша? – спросил Потапов.
– Теща. Жены нет, а теща, видите, осталась. – Он усмехнулся этому невеселому обстоятельству. – Пожалуйте, хозяйство вам свое покажу. Вы в какой же газете работаете? Не в сельской?
– По промышленности, – с заминкой ответил Потапов.
Они осмотрели сиротливый покуда, не копанный еще огород («Каждый год, поверите ли, как копать, так плакать – ревматизм да еще сольотложение») и прекрасную теплицу, в которой трудно было дышать от запахов земли и зелени.
– Первые-то огурчики у кого будут, а? Как думаете? – Старик открыл печную дверку. Внутри лежали раскаленные добела куски каменного угля. И тотчас вспомнилась Потапову Севина дача. Стало душно. С трудом он удержался, чтобы не выйти на улицу. Петр Никанорыч полюбовался на угли, закрыл печь, так и не тронув их кочергой. – Вот оно, ихнее солнышко. А энто пусть хоть и совсем не греет, – он указал на стеклянный потолок.
Однако огурцы, и рассада помидоров, и еще, и еще что-то (земное, здоровое, чего названия Потапов не знал) – все лезло вверх, к стеклянному потолку, безмолвно росло… Все в космос тянется, вдруг подумал Потапов, а я со своим «Носом» все на земле вожусь… Его удивила эта мысль. При чем тут «Нос» и при чем тут космос? Чего там нюхать в пустоте?
Хм… Но что-то есть в этой мысли!
Ее скрытая идея была совсем близко, как невидимый некто, который находится в соседней комнате за фанерной стенкой. А ты сидишь не дыша и слушаешь его шаги и кашель…
– Случилось что, Александр Александрович? – Старик старался заглянуть ему в глаза снизу вверх. – Нехорошо вам?
Потапов очнулся – губа закушена, руки сжаты в кулаки. Мысль, которая только что была рядом, испарялась без следа. И Потапов старался поскорее зафиксировать словами то, что так глубоко ему почувствовалось. Но словами было еще рано! Слова получались грубые. Еще надо было слушать себя, прислушиваться.
– Голова, что ли, закружилась, а? Может, рюмочку выпьете?
– Можно и рюмочку, – сказал Потапов рассеянно.
– Это от воздуха… Тут у нас воздух особый, на Малиновских-то. Ну а если от воздуха закружилась, значит, здоровья больше. Не расстраивайтесь! – Он снова посмотрел Потапову в глаза. – И позавтракать, а? Вы и не завтракали, поди? Вот ведь хозяин же я! Ах нумизмат такой-сякой, ах фарадей. Это ведь что ж такое? Античность полная!
От неожиданности Потапов рассмеялся. За ним рассмеялся и старик. И неясно было, то ли он шутил таким образом, то ли всерьез считал эти слова бранными.
В то свидание с Валей он еще копал огород. Сказал:
– А что, если я вам огород вскопаю, а, Петр Никанорыч?
И по тому, с какой надеждой старик отнекивался, Потапов понял: вот это будет человеку помощь!
На ноги Никанорыч дал ему галоши со своих валенок. Другое бы ничего, конечно, на потаповские корабли не полезло. Пиджак и галстук были изгнаны прочь. Потапов копал и видел, как Валя глядит на него из окна. Потом вышла:
– А ну-ка давайте в две лопаты. Примете в бригаду?
Дыша, Потапов мотнул головой. Пот и жар уже стали выходить из него. Но Потапов не останавливался, уговаривая себя воспоминанием о том, как он умел терпеть на тренировках.
Рядом копала Валя. Она была в кирзовых сапогах, на голове косынка – «косочек», как она говорила.
Старуха стояла у края вскопанной земли:
– Разбивайте комья дак! – и сама тыкала своею клюкой в рыжевато-черные свежие комки.
– Будет вам! – суетливо говорил ей Петр Никанорыч и бросал взгляды на Потапова: мол, уж вы ее простите Христа ради!
– А комы-то что же, засолим? – и старуха опять ударяла по мягким земляным комкам.
– Да будет вам!
– И тебе будет!
Не сказать, что Потапов был очень уж рад теперь своей инициативе. Он устал как собака, спина его стала деревянной…
Но как же он был вознагражден потом, каким полным крестьянским отдыхом – с сидением на крылечке, с ласковым солнышком… Чувствуя себя прямо-таки Микулой Селяниновичем, он мылся, раздевшись до пояса. Валя поливала ему из большого эмалированного ковшика.
– Телогрейку пока набросьте, я вашу рубашку проведу.
– Валь, даже не думайте!
– Вся мокра рубашка-то. Употели, труженик.
– Я журналист. Известный журналист! – сказал Потапов не без ехидства.
Валя улыбнулась, но ничего не сказала. Она смотрела, как он вытирается чистым, чуть подсиненным вафельным полотенцем…
– Ну дак пойду, – Валя взяла его рубашку и майку. – Волосы-то разлохматил, – и поправилась: – Разлохматили. Гребень-то есть или дать?
– Валя!
– Ну что же, Саша? – она уже собралась уходить, стояла вполоборота. – Телогрейку-то набросьте. Остудитесь.
Потом они обедали. На веревке, под солнышком махала рукавами его модная, купленная Элкой рубашка. Потапов сидел в телогрейке на голое тело – словно так и надо. Старуха смотрела то на него, то на Валю, качала головой.
– Ну, рюмочку-ту еще одну опросташь?.. Тебе-то хватит, – осекала она Петра Никанорыча. – А Сане-то Олександровичу одну еще, однако, можно и выпить… Захаживай к нам. С Валечкой с моею вместе. Или что же? Уедешь – не приедешь больше?
Потапов поднял рюмку, хотел сказать: «За будущую встречу!» Но показались ему эти слова какими-то слишком книжными. Тогда он просто улыбнулся, тронул своею рюмкой Валину, Никанорыча. Старухиной же рюмки на столе не существовало.
И еще он помнил, как уже в городе остановились у Валиной двери и Потапов держал ее руки в своих руках – такое сверхневинное, по современным понятиям, проявление чувств. Но Потапову и это казалось много, сердце грохотало под чистой рубашкой. Потапов хотел усмехнуться над собой: ну что в самом деле за мальчишество – в сорок-то лет. Хотел усмехнуться и не смог.
По логике событий, с младых ногтей преподанной нам теле– и киноэкраном, Потапов, наверное, должен был сейчас поцеловать Валю… Но хоть ты застрелись, не мог он перейти какую-то границу, духу не хватало! Валя смотрела на Потапова, словно спрашивала: ну что же дальше? В каждой ее ладони стучало по сердцу.
