Текст книги "Из жизни Потапова"
Автор книги: Сергей Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)
Слушали, постановили
Едва Потапов сел за луговской стол, зазвонил телефон.
– Здравствуйте, Александр Александрович! Звонит…
– Здравствуйте, Петр Григорьевич! Начальство пока еще узнаю.
Этим ответом Потапов, сам того почти не осознавая, пустил пробный шар: как они там?
– Вы получили письмо из Озерного, с завода? – тон весьма и весьма.
– Если к вам пришла копия, то куда-то должен прийти и оригинал.
– Давайте-ка оставим состязания в логике. Обстановка серьезная.
Да уж, подумал Потапов, коли ты вместо девяти пришел на работу в восемь пятьдесят пять – серьезнее не бывает. Этот самый Петр Григорьевич Сомов не был непосредственным куратором их института. Но все же почти член коллегии, замначальника… Был он из тех людей, кто свято исповедует принцип: кончил дело, гуляй смело. Акцентируя при этом именно вторую часть.
– Да, обстановка серьезная, Александр Александрович. И мне поручено возглавить группу, которая должна разобраться в создавшейся ситуации.
Потапов еще раз пересмотрел всю документацию, ушло на это минут сорок. Позвонил в партком Стаханову – тот заговорил с Потаповым довольно сухо, что бывало в те моменты, когда секретарь еще не решил, как ему поступить. Что ж, и Потапов ответил тем же… На разговор ушло минут пять.
Итого до выезда оставалось еще часа полтора. И понял Потапов, никакие сейчас руководящие дела не пойдут ему в ум. Он достал папку с материалами «Носа»… А когда очнулся, было уже двадцать минут двенадцатого. Лена входила в кабинет, говоря, что пора ехать и машина его ждет. Потапов набрал номер Стаханова, спросил бодро:
– Ну что, едем, Борис Парфеныч?
– Едем-едем, – несколько насмешливо ответил тот. Как видно, он уже разработал тактику… Хорошо, что Потапов не лез со своими соображениями. Стаханов до всего любит дойти сам, а уже после «посоветоваться с народом». И по голосу было слышно, что его позиция вовсе не антипотаповская!
Он первый спустился к машине, сел на переднее место. И теперь, Олежек, попробуй-ка по затылку угадать мое настроение.
Пропуская друг друга в двери, вышли Олег и Стаханов. Потапов пожал Стаханову руку, а Олегу кивнул, будто они сегодня уже виделись… Олег заметно волновался. И Стаханов волновался. Только у них было разное волнение. Стаханов волновался тяжеловесно, вроде как отец семейства перед экзаменом сынка. В Олеге же виден был азарт рискового игрока. Стаханов, который, естественно, знать ничего не знал, принял это за желание бороться и отстаивать. Он тихонько толкнул Олега в плечо:
– Ну так что будем делать?
– Разобраться надо… – это получилось у Олега не то чтобы злорадно, но как-то холодновато.
Стаханов, стреляный воробей, почуял что-то неладное. Наверное, он посмотрел на Олега, посмотрел на потаповский слишком напряженный затылок и слушающие уши. Однако ему не хотелось затевать при шофере лишних разговоров.
– Верно, Олег Петрович, – он сказал, – разобраться надо.
И так в молчании они доехали до самого министерства… Вот и все, Потапов. Пора держать ответ.
Собственно, он был совершенно готов к этому. И виноватым себя не считал! Испытания были необходимы – поэтому он их разрешил. При полной, конечно, уверенности в трубе.
Ладно… Вошли в кабинет. Поздоровались с Сомовым. И пока секретарь комиссии, инженер из сомовского подчинения, излагал известную всем суть дела, присутствующие потихоньку оглядывали друг друга. Через стол почти прямо напротив Потапова сидел ПЗ. Лицо у него было простое и чуть грубоватое. Он, как и тогда, был уверен в своей правоте. Но не кичился ею и, вернее всего, хотел помочь Потапову. Потапов был отличный работник, снимать его ни в коем случае не следовало. Но с Потаповым было трудно. И ПЗ надеялся на этой истории еще надежнее укрепить свои позиции – для будущих споров.
Имея все это в виду, он и стал говорить. Стаханов, который сидел рядом с Потаповым, слушал ПЗ, склонив голову и чуть заметно кивая.
А между прочим, речь ПЗ, когда дело касалось не разного рода перепалок, где он мог отделываться короткими репликами, уколами и усмешками, сильно теряла в своей выразительности. ПЗ то и дело довольно беспомощно вворачивал какие-то там «постольку-поскольку», «данный вопрос как таковой», «в части» (например: в части разбора этого серьезного случая) и так далее и тому подобное. А когда говоришь ты скучненько, тебя именно так скучненько и слушают. И все хитросплетения ПЗ остались для многих толчением воды в ступе. Народ чуть оживился, когда ПЗ взял последний аккорд. Впрочем, тоже довольно невнятный:
– Таким образом, товарищи, учитывая, что нам товарищ Потапов слишком хорошо известен в качестве работника ценного, давайте совершенно честно скажем, что мы на ошибках не только учимся, но и растем.
– Так вы считаете все-таки, что причина неполадок в некондиционности трубы? – спросил Сомов.
ПЗ развел руками: ну а что же, мол, еще. Все остальное соответствует документации.
– А я уверен, что труба функционирует отлично! – сказал Потапов. – И мы с вами это, кстати, видели вместе.
– Совершенно с вами согласен, Александр Александрович! – чуть ли не весело воскликнул Генеральный института трубачей, некий Панов Николай Николаевич. Своего зама, того симпатичного парня, что уламывал Потапова в заводской гостинице, Панов из осторожности не взял. И теперь он как бы защищал Потапова, на самом же деле – своего зама, а уж действительно на самом деле – себя: ведь с его, в конце концов, ведома на свет появилась такая труба!
Насколько же все-таки бывают разные люди. Панов Генеральный и Луговой Генеральный. Но если Сережа Николаич всю жизнь старается говорить дело или уж, если ошибается, что с ним, кстати, бывает, отстаивать свою совершенно определенную точку зрения, то Панов этот занимался всяческими улещиваниями, остротками, которые могли бы в принципе пригодиться для любой речи. Запиши их только, запомни и валяй.
– Это есть у нас, у мужчин, – говорил, улыбаясь, Панов. – Даже когда мы влюблены, мы косимся на других женщин.
Так он начал о Потапове, который действительно любит рискнуть, залезть в «не свои дебри».
– Это мы с вами: «Заседаем – значит, существуем». А он человек молодой, человек действия!
И что вы думаете, ведь его слушали, шельмеца! Улыбались, подавали незлые реплики… Хотя речь его была ничуть не глубже, чем у ПЗ.
Но и на старуху бывает проруха. Слишком увлекся товарищ Панов. Сомов постучал карандашом по стакану.
– Николай Николаевич, поконкретнее…
– Я сейчас специально округляю, – сказал Панов, – чтобы как раз именно прояснить не детали, которые в конце концов… – он сделал неопределенный жест рукой, – а общую картину. Мой учитель, покойный профессор Померанцев…
Потапов (и это было, наверное, тактически довольно глупо) здесь рассмеялся. Панов повернул к нему чуть удивленное и чуть недовольное лицо.
– Померанцев, да еще покойный, – сказал Потапов. – Вы все-таки как, Николай Николаевич, оцениваете ситуацию-то?
– Ну что ж, – Панов остановился, посмотрел на Потапова. Он был, в сущности, не такой уж добряк, умел защитить свой институт и не любил, когда ему становились поперек дороги. – Ну что ж, – теперь он уже обратился к Сомову. – Александр Александрович очень энергичный и молодой человек. Даже в некотором отношении слишком молодой… Впрочем, в надежности трубы я совершенно уверен. И здесь полностью разделяю точку зрения товарища Потапова. Но, с другой стороны, идеи у Потапова часто расползаются, как щенки из корзинки. И, видимо, в других узлах и блоках все же были допущены просчеты.
Это было не сказать чтобы очень веселенькое начало. ПЗ своей невнятностью как бы задал тон выступлениям. А Панов еще подпустил едкого дыму сомнений и осторожности. Так вслед за ними и другие пошли: талантливый, но молодой; в нашем деле семь раз отмерь, подумай и еще семь раз отмерь; эксперимент необходим, но не когда дело касается готового изделия… ну и так далее. В сущности, мало конкретного. Потому что пока оценивался не столько факт приостановки испытаний, сколько действия на испытаниях Потапова. А с ним ссориться никто особенно не хотел. Парень энергичный, умный. Если ты по делу, всегда поможет. Это первое, а второе: парень молодой, а уже на таком посту – мало ли куда он вырастет!
Среди этого болота неопределенности они наконец набрели всей компанией на островок перерыва. Потапов закурил, встав в угол. Почувствовал, что все же успел напсиховаться… Сигарета казалась слишком горькой. Усталые легкие уже не воспринимали дыма. Невольно он подумал, какая же, в сущности, нелепость: отдыхать от накуренного помещения с сигаретой в зубах.
Потапов оглядел холльчик, где они толпились, члены этого совещания. Еще несколько человек автоматически закурили… Значит, не один я такой умник. У окна Стаханов разговаривал с Сомовым, угощая его конфетками из железной круглой коробки. Они напряженно улыбались и хмурили лбы. Они и на отдыхе разговаривали о делах…
Кончился перерыв. И все – народ деловой, дисциплинированный! – как бы единым вдохом вошли в относительно проветрившееся помещение сомовского кабинета. А почему бы, спрашивается, кондишн не поставить? Нет! Все на форточки надеемся, ретроградство проклятое!.. Подумав так, Потапов невольно покачал головой: понял, что он уже успокоился, уже представил себе, как во главе комиссии выезжает в Озерное, разбирается там и с Лоховым, сукиным сыном, разбирается и с товарищем Ильиным, чтоб не брал таких замов!
Не рановато ли?.. Но с другой стороны – а куда ж ему деваться, почтенному собранию? Самим, что ли, ехать, копать потаповские грехи? А вдруг да напортачишь? Ведь этих дел лучше Потапова ни одна собака не знает!
Еще выступили трое-четверо – директора институтов, но далеко не таких великих, как их контора. Словом, тоже люди без права решающего голоса… Накуренность опять обретала свою нормативную синеву. Пора вроде бы начинать подбой бабок… Чего же это Олег помалкивает? Чует, вот и помалкивает! Собрание верит Потапову. Потому что он ученый, потому что он показал себя ученым на многих испытаниях, и на многих советах, и во многих статьях. И ты это все понимаешь, Олежек. И потому помалкиваешь.
– Есть еще желающие высказаться? – спросил Сомов тем обычным тоном председательствующего, когда следующая фраза неминуемо: «Ну что ж, тогда позвольте мне…»
– Позвольте мне!
Но это был не Сомова голос. Это был голос Астапова Олега Петровича… И вот он уже поднялся, нахмурил брови и огладил бороду, как бы собирая свои мудрые мысли, как бы с порога отметая обвинение в том, что он, наподобие Потапова, слишком молод.
– Товарищи! – Он сделал паузу, во время которой товарищи, уже благодушно настроенные на конец совещания, опять подобрались. И лица их одно за другим повернулись к Олегу. – Товарищи! Бывает на свете очевидное – невероятное. Но сейчас речь идет о невероятно очевидном! И в этой связи меня удивляют позиции некоторых из вас… – Дальше, неторопливо листая небольшой блокнот, он почти слово в слово стал цитировать выступление Панова, выступление незначительного директора и других. Это, конечно, производило впечатление. Прочитанные еще и особым голосом, цитаты с совершенной очевидностью показывали, какие мямли эти выступающие, как они просто-напросто не хотят выносить ни того ни другого решения, что, в сущности, соответствовало истине.
– К чему приведет такая позиция? – спросил Олег, обратившись вдруг непосредственно к Панову, и тот улыбнулся с заметной растерянностью. – А к тому, что мы пошлем товарища Потапова в Озерное разбираться в этом вопросе. И пусть он себя сам высечет, как унтер-офицерская вдова. Или наоборот: пусть расскажет нам, что ни в чем не виноват… Я не хочу ничего плохого сказать против товарища Потапова, и наши отношения многим известны. Но в данном случае речь идет о слишком серьезном общем деле. Унтер-офицерская вдова высекла себя. Но это случилось в художественной литературе. В жизни же такого… что-то я не встречал!
И неуютное шевеление прошло по собравшимся: в чем же таком Олег собирается обвинять Потапова? В нечестности, что ли?!
– Прошу понять меня правильно! – четко выговорил Олег и остановился. И стихло шевеление. – Дело не в том, что товарищ Потапов, став председателем комиссии, намеренно введет кого-то в заблуждение. Но как человек импульсивный… – тут он остановился, будто подыскивая слова. – Я говорю сейчас о некоем, так сказать, объективном субъективизме, в который невольно впадет Потапов просто потому, что он уверен в своей идее и в своей правоте!.. В конце концов, суть сейчас не в терминах. Мы рискуем делом!
Дальше он с завидной живостью нарисовал картину, как субъективный Потапов находит псевдопричину и вновь запускает испытания. И тут «прибор» на горе (и на ответственность!) всем присутствующим и еще очень многим не присутствующим распаивается. Тускнеет прекрасно блестевший корпус, перекашиваются ручки… Что же до патологических изменений внутри, то это уж… И вот новенький «прибор» либо весь приходит в негодность, либо непоправимо теряет очень многие свои системы. Кто виноват – теперь уже установить это будет практически невозможно. То есть, конечно, опять Потапов, это так. Но целым десяткам институтов придется вести работу по переделке или перепроверке (что отнюдь не легче) своих узлов и деталей. Промышленность тоже окажется в недоверии: а если да вдруг она напортачила?
Потапов знал, что не стоит, однако не выдержал и сказал очень искренним голосом расстроенной старушки:
– Это надо ж!.. Спасибо, что уберегли, Олег Петрович!
С разных сторон посыпался облегченный смешок.
– Вам кажется, я немного сгущаю краски? – поинтересовался Олег. – Верно. Я их немного сгущаю. Но не больше того, чем комиссия ЦК, когда будет заниматься нашей с вами деятельностью! Поймите же! Мы не можем без конца работать на грани фола…
– На грани чего? – не понял ПЗ.
– На грани сознательного нарушения правил – есть такое понятие в спорте… Дядя Федя из ЖЭКа ошибся: в розетку вместо вилки сунул… – он сделал чуть заметную паузу, сунул ложку. – Послышался смех, но уже другой, одобряющий Олега. – Полетели пробки… А потом винные пробки. И дело с концом! Но ошибка руководителя есть уже не ошибка, а преступление. Ошибка же, на которую руководитель идет сознательно, ради желания поэкспериментировать, – это нечто даже большее и худшее. Оправдать ее очень трудно, понять – невозможно, – оглядел присутствующих, как бы показывая глубину пропасти, разделяющую их и Потапова. – Я не знаю, каковы будут выводы комиссии, побывавшей в Озерном, но поведение товарища Потапова в данной ситуации, как, впрочем, и во многих других – мы это знаем… Поведение товарища Потапова я бы подверг глубокому порицанию!
Последнюю фразу он произнес очень тихо. И сел, словно слившись с той аудиторией, гласом которой он как бы являлся. Наступила тишина. Жаль, что в министерствах не водятся мухи, а то б приговорка наконец-то смогла стать былью и все услышали бы, как муха пролетела.
Первым опомнился Панов. И он сказал, как бы ни к кому не обращаясь, но и зная, что стенографистки ничего не упустят.
– С некоторыми деталями выступления Астапова я не согласен. Но в принципе он очень прав!
И заговорили. А что вы думаете – после такого выступления! Потапов проявил халатность, а вы все его чуть-чуть не покрыли. Ведь это же правильно: не положено так работать! А в особенности руководителю.
И так они создавали общий шум смущенного одобрения, как бы стараясь загладить перед неизвестно кем (перед Олегом, что ли?) вину, когда они и сами чуть не встали на рисковую потаповскую дорожку. Неужели и я бы так отшатнулся, с горечью подумал Потапов, неужели и я?.. И не мог себе ответить.
– Какое, товарищи, будем принимать решение? – произнес Сомов уже иным, сомневающимся тоном. – Желает кто еще высказаться?
Народ, однако, безмолвствовал.
И тогда поднялся Стаханов, который почти интуитивно все приберегал патрон своего выступления напоследок, приберегал по опыту многих и многих собраний, полемик и прочего. А ему, в сущности говоря, кадровому политработнику, пришлось в такого рода котелках повариться за свою жизнь, наверное, не один год чистого времени.
Он встал, такой весь аккуратный, чуть полноватый, даже, пожалуй, респектабельный – в таком отлично пошитом костюме, и в соответствующем галстуке, и в рубашечке. И штаны на нем были не узкие и не клешоные, а такие, как следует. Он как-то к слову сказал Потапову, что одевается столь тщательно и будет впредь одеваться, «потому что, дорогой Александр Александрович, имея дело с молодежью, по-другому нельзя! А у меня больше двух третей предприятия комсомольского возраста… Да вот и вы, между прочим, мою одежку тоже примечаете!» – и он засмеялся.
И только в одном выпадал он в осадок из регламента моды: он ходил в классических полуботинках-корочках, секрет производства которых в мире давным-давно забыт, и помнят его только на фабрике «Скороход». Стаханов когда-то начинал там свою деятельность самым что ни на есть зеленым учеником слесаря. Это было лет тридцать пять назад, но и теперь изменить обуви родного предприятия он не мыслил себе ни в коем случае. Таков был его облик.
Была у Стаханова замечательная черта: свои принципы он ценил выше всех административных раскладок. Он говорил: «Этим я никогда не поступлюсь» – и тут уж его не сдвинуть. За то и уважал его институтский народ, а также очень ценил Луговой.
Сейчас Стаханов был бледен и зол. Он, как видно, ничего подобного не ожидал. И от Олега тем более. Он предполагал, что Потапов получит свой выговорешник, а потом опять займется делом… Выходило же не так.
– Я хочу в некотором смысле поприветствовать выступление Олега Петровича, – начал Стаханов ровным голосом, не прибегая ни к каким интонационным фокусам, помогающим сломить аудиторию. Он знал: его и так будут слушать. – Да, поприветствовать. Объяснение в нелюбви лучше тех воздушных поцелуев, что раздаются на некоторых наших советах и заседаниях. И все ж я хочу каким-то образом оградить Александра Александровича от этой нелюбим… Олег Петрович здесь коснулся проблем спортивной терминологии…
Кто-то хмыкнул. Стаханов подавил взглядом этого ненужного помощника, как тяжелая артиллерия давит слабую огневую точку.
– …терминологии… Позволю себе это сделать и я. В спорте есть такое выражение «обозначить»: ну, скажем, обозначить силовой прием, обозначить активные действия, обозначить старательность на тренировке. – Он уже успокоился, сказал с утвердительной интонацией: – Вы понимаете?.. Вот и Олег Петрович в своем выступлении обозначил – во многом только обозначил – объективность. И основной запал его энергии надо было бы направить в значительно более точное русло. Когда загорается бензовоз, то присутствующие при этом событии сейчас же делятся на две неравные части. Одна бежит как можно дальше от бензовоза, что вполне естественно. Другая, она же меньшая, бежит к бензовозу, чтобы его потушить. И я точно знаю, куда побежит Потапов. К бензовозу. То, что кое-кто здесь называет сознательной ошибкой, на самом деле есть сознательный риск.
– Вы путаете две вещи, – очень спокойно сказал Олег. – Риск риском, но ведь произошла служебная ошибка. Агрегат не функционирует!
– В одном автобусе случился пожар. А там, как вы знаете, висят объявления: при пожаре, дескать, разбейте стекло молотком. Но молотка на месте никогда нет! И тогда некто хлопнул по стеклу казенной скрипкой. И вот одни ему вроде как хотят дать медаль за находчивость, я другие – взыскать стоимость бесценного произведения культуры конца восемнадцатого века… Многие выступавшие здесь товарищи правы. Видимо, да, Потапов перешел грань допустимого риска. Ну, а что было ему делать? Подводить очень многих из тут присутствующих или все-таки попробовать? – он посмотрел на Панова, который не смел опустить глаз. – Оказалось, лучше было подвести вас. Ну что ж, как сказал наш уважаемый представитель заказчика (ПЗ быстро посмотрел на него), на ошибках не только учатся, но и растут…
Вот это класс, думал Потапов, ну и мужик… Его выступление не было бесспорным. Оно заставляло сомневаться, думать.
– Теперь еще раз о речи товарища Астапова. Несомненно, он частично прав. Ибо, когда выметаешь все, выметаешь и сор. Но эти методы давненько уже устарели, и даже более чем устарели. Вы понимаете, Олег Петрович, о чем я говорю? И этим мы никогда не поступимся!
Вот так он вмазал, Стаханов. Вмазал на едином дыхании и сел. И все стало неясно, и все стало ясно! Теперь только будь объективен, взвесь все по совести и выноси решение.
– Хочет еще кто-нибудь высказаться?
Молчание.
– Тогда какие будут предложения, товарищи? Комиссии нужен председатель и зам. Остальных мы уж решим тогда в рабочем порядке.
Они прозаседали еще минут двадцать. Ни о Потапове, ни об Олеге речи не было. Председателем стал некто Краев из министерства, человек, в общем, нейтральный и дельный. Заместителем Илюшка Белов, он был завотделом в институте-смежнике. Потапов все собирался перетянуть его к себе, да пока что-то не выходило.
Поднялись, задвигали стульями, с наслаждением раскупоривали окна. Стаханов разговаривал налево и направо. Он и сам чувствовал себя молодцом: такую речугу бахнул. И ведь явно не готовился – откуда ему было знать про Олега. Потапов и Олег остались в стороне от этого движения. Два врага, скованные одной цепью. Панов, как бы нечаянно оказавшийся рядом, произнес:
– Будьте здоровы, Александр Александрович…
– Постараюсь… Вашему заму привет!
Но Панов не стал ни полемизировать, ни оправдываться. Он коротко поклонился и исчез… Хоть спасибо, к Олегу не подошел… Принципиальный товарищ!
Лишь одна проталинка была у него в этот день – Ленуля… Пришел, сел, начал снова все вспоминать. Естественно, заводясь, буксуя на одном и том же, раздражаясь… Здесь-то она и внесла поднос: тарелка щей, кусок мяса с пюре, припорошенные лучком кильки с широко открытыми глазами и компот. Не бог весть какие яства, не бог весть какая забота. А попала в самую точку!
– Солнышко мое, Ленулик!
– Я же ведь чуяла, что ничего не ел… Как там в министерстве-то?
Потапов в ответ махнул рукой, а вернее, столовой ложкой.
– Ругали, что ль?
– Хуже…
– Выговор, что ли? – она внимательно посмотрела в полунепроницаемое жующее потаповское лицо. – Ой, вот как сердце чуяло! Нам всегда с этим Ильиным не везет!
Потапов только усмехнулся в ответ…
– Ну вот о чем ты сейчас думаешь, Сан Саныч? – Ее снедало любопытство по поводу министерских дел.
– О чем думаю – это жуткая тайна, – с серьезной миной ответил Потапов.
– Ну, раз так – пожалуйста! Хотела тебе кое-что Сказать, теперь не жди!
– Лена! Это еще что такое! – Потапов свободной рукой обнял ее за талию.
– Ишь какой начальник! Сергей Николаевич никогда себе не позволял! – Так она говорила, ничуть, впрочем, не вырываясь. Это все была просто игра.
– Кончай, Ленуль. Элка, что ль, звонила?
– Эх ты! Одна Элка у тебя на уме!.. От Лугового звонили!
– Ну?! – крикнул Потапов и по веселому Лениному голосу понял: порядок.
– Нету инфаркта! Просит, чтоб ты пришел. Я говорю: завтра. Правильно? У него завтра как раз суббота – приемный день, с двенадцати.
А денек-то разгулялся: Олег не одолел, Сереженька без инфаркта. Теперь только с Элкой вопрос решим.
Как его решать, он и сам не знал: по идее второй детеныш нужен, пока еще не совсем поздно. Хотя Алиса вчера вроде особого-то энтузиазма не демонстрировала. Ее вообще последнее время не поймешь! Тревога почти неслышимо прошла у него за спиной. Брось, сказал себе Потапов, все нормально!
Он спросил Лену:
– Как мы там, делами руководящими, случайно, не заросли?
– Женя Устальский ждет третий день. Дальше срочная почта. Дальше – установили строгальный станок с программным управлением, просьба проинспектировать.
– А чего я в этом понимаю? – удивился Потапов. – Что они там?.. – И тут догадался: – Коняев, что ли?.. Слушай, пошли ты его… Нет, обожди, – ему пришло в голову некое ехидство: – Поручи-ка это дело Олегу Астапову. Скажи, что я лично его просил. Все? Тогда давай срочную. Потом Женьку. – Срочной почты он теперь побаивался и потому не хотел ее «гневить» лишней задержкой.
На этот раз, однако, зловредного ничего не оказалось: просьбы, напоминания. Была еще одна тяжбишка, которую затеял с Луговым некий металлургический комбинат. Но и здесь позиция института была совершенно ясна и праведна. Лена показала ему два предыдущих письма, подписанных самим Лужком, и Потапов быстро продиктовал свой ответ. Причем даже прибег к излишней лихости, которую в окончательном варианте изгнал.
Так же они расправились и с другими письмами. Посмотрели и утвердили представления на благодарность и материальное поощрение, поданные отделами. Этого, правда, в начальном расписании дел не было. Но Ленуля каким-то образом сумела подсунуть ему вышеозначенные бумажки. Как понимал Потапов, отделы спешили провести благодарности до конца месяца и явно подкупили «генеральную секретаршу» шоколадкой, а то и шоколадками.
– Все? Тогда давай Женьку. Хоть немного займусь делами родного подразделения.
И тут зазвонил внутренний.
– Александр Александрович? Очень вас прошу, зайдите ко мне в кабинет, – голос у Стаханова был какой-то не очень веселый. И слова странные: это он сам должен был бы зайти к Потапову.
По пути в партком Потапов встретил одного человека – Абрамова Эдуарда Сергеевича, седого грузноватого завлаба. Он остановился у другой стены широкого коридора и почтительно поклонился Потапову. Потапов сделал вид, что не заметил этой почтительности, тоже поклонился Абрамову и ушел.
Абрамов Э. С., двадцатого года рождения, окончил рабфак, в тридцать девятом году поступил в какой-то там химический вуз, чуть ли даже не в МГУ на химфак, в сорок первом добровольцем ушел на фронт. Но в военкомате узнали о его незаконченном высшем и сделали начхимом – начальником химической службы стрелкового полка.
В принципе начхимы существовали до самого мая сорок пятого. Но в чисто боевом отношении делать им практически было нечего, фашистская Германия на химическую войну так и не решилась. Каждый в этой ситуации поступал, как считал необходимым. Абрамов, например, стал командиром разведвзвода – со всеми вытекающими отсюда боевыми наградами и ранениями, в том числе и тяжелыми.
Это все узнал Потапов, когда затребовал у Михаила Медведича абрамовскую анкету…
После войны и госпиталя он докончил свой химфак, поступил в институт – праматерь теперешней потаповской конторы. Заслуженный фронтовик, дипломированный инженер, он почти сразу стал завлабом… Справедливо? По тем научным критериям да…
Лет пять назад стало ясно, что он не тянет. Или, вернее, тот, кого можно было взять на его должность, тянул бы куда интересней. Потапов стал изыскивать хитроумные системы, чтоб взять того другого и потом разделить лабораторию Абрамова на две.
– А знаешь, что такое рисовать змею с ножками? – спросил его Олег. – Это делать пустую работу! Жизнь между тем подсказывает тебе совсем другой путь: Абрамову – почет, премию, грамоту, товарищеский ужин, на пенсию… И путь свободен!
Потапов составил докладную, где весьма обоснованно излагал идею деления и ставку второго завлаба. Но куда там ему было хитрить с Генеральным! Луговой тотчас вызвал к себе кадровика с делом Абрамова и с анкетой «того» (которая, конечно, уже была в конторе). Просмотрел их… Михаил Медведич спокойно сопел рядом.
– Ну что ж, все ясно, – Лужок развел руками… И потом он предложил то, что накануне предлагал Олег. Ну только, может быть, в менее людоедском виде.
– Да я этого просто не могу! – Потапов хорошо помнил, как покраснел тогда.
– А дело требует! – сказал Луговой, уже сам заводясь.
– Но у меня увольнять его оснований нет… И я искать их считаю низким.
– А теперь уж, прости, я буду на этом настаивать!
Так случалось у Лугового: когда он видел, что с ним стойко не хотят соглашаться, он буквально на стену лез.
И снова Олег подсказал Потапову самый рациональный выход:
– А ты сходи к Стаханову, к секретарю. Если кто Сережу успокоит, так это только он.
– Слушай, черт, ты почему такой беспринципный? – удивился Потапов.
– Чудак! Я тебе просто помогаю. Я ж тебе друг.
Он воспользовался советом Олега. А наверное, додумался бы до этого и сам. Зашел к Стаханову и впервые услышал от него сакраментальную фразу:
– Этим я никогда не поступлюсь…
История никакой огласки не имела. Даже Луговой не сказал ему по этому поводу ни одного слова больше. Только сам Абрамов узнал о ней каким-то путем. И всегда здоровался с Потаповым таким вот образом, как сейчас.
Да еще со Стахановым у них образовалась с тех пор некая «подпольная дружба»… Подпольная – потому что Стаханов со всеми и всегда старался быть ровен.
Сейчас, увидев старого завлаба, Потапов подумал: о, добрый знак! Предрассудки, а все ж на сердце спокойней.
Кабинет Стаханова был почти так же велик, как у Генерального. И длинный стол для всевозможных заседаний был почти такой же. Потапов вошел и сел за самую дальнюю часть этого стола. Их таким образом разделяло метров пять или шесть.
– Вы чего это? – спросил Стаханов и улыбнулся. Но улыбка у него была какая-то неуверенная.
– Сам не знаю…
– Ну и правильно, – вдруг сказал Стаханов.
– Что правильно? Что сел сюда или что сам не знаю?
– Все вместе, дорогой Александр Александрович. Известно ли вам, что я остался у Сомова, переговорил с ним? Затем мы вместе доложили создавшуюся ситуацию заместителю министра. Положение, вы сами понимаете, достаточно непростое.
– Из генерального кресла вон плюс выговор? Верно я вас понял, Борис Парфеныч?
А самому не верилось!
– В общем, верно, но не совсем.
Чтобы просто так не отводить глаза, Стаханов поднялся, прошел к маленькому столику, на котором стоял графин, налил воды, но пить, однако, не стал, вернулся к себе в кресло.
– Верно, но не совсем… Собственно, официально все будет оформлено в понедельник. Однако мне намекнули, что особой служебной накладки не случится, если я вам сообщу сегодня.
– Так сообщайте же, черт возьми… Извините!
– Пока вам объявлен строгий выговор по административной линии.
– Формулировка?
– За срыв испытаний.
– Не согласен!
– И вам решено предоставить отпуск.
– Какой, к черту, отпуск? – И сообразил: – В смысле почетная ссылка до выяснения обстоятельств?
– Ну назовите так.
– Кто же… вместо Генерального?
Их глаза снова встретились. Теперь Стаханов смотрел твердо:
– Нет. Этим уж я никогда не поступлюсь!.. Его кандидатура была… Но… – Стаханов отрицательно покачал головой. – Решили Порохова.
Это был замдиректора параллельной организации.
Потапов кивнул. Ему не очень нравилась эта кандидатура. Тут нужен, конечно, свой. И Олег подошел бы уж куда больше… Злобой своей Потапов радовался, что это не Олег, а разумом – жалел институт.
