Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Пушки стояли в окопах, и я сразу, как только они начали стрелять, увидел их. Им удалось в каких-нибудь три минуты зажечь пять наших танков.

Один пылающий танк развернулся и, стараясь сбить ветром пламя, на полном ходу подъехал к мельнице. Я спустился вниз. Из танка вылез обожженный механик Иван Малышкин. В его машину попало два снаряда. Мы вытащили через люк труп политрука Тафинольского и раненого башенного стрелка Бориса Мнекина.

– Как глупо, словно дети, попали в засаду. Я ведь говорил командиру роты Андрееву… – ругался Малышкин. Ему было жаль и сгоревших товарищей, и их машины, и особенно свой искалеченный танк, который все– таки удалось загасить.

Подошли Гавриленко и Токарев и предложили идти с ними на артиллерийскую батарею, стоявшую недалеко в саду. Гавриленко собирался писать очерк о политруке батареи Парфентьеве.

Батарея вела огонь по противотанковому рву. А впрочем, кажется, вся наша артиллерия стреляла туда. На ров три раза пикировало до сорока наших штурмовиков. Видимо, наше командование решило во что бы то ни стало выбить немцев из рва.

В саду, обнесенном забором, стояло десять пушек, полыхавших теплом, как печки, на земле валялись кучи стреляных гильз, с людей стекали ручьи пота. Артиллеристы были похожи на рабочих и вели себя, как на заводе.

Между двух стрелявших пушек на земле, с головой накрытый шинелью, лежал солдат.

– Амба? – полюбопытствовал Токарев.

– Спит, – крикнул заряжающий с красными глазами, силясь перекричать свист, шипение, скрежет и грохот артиллерийского боя.

Кряжевый, рыжий, возбужденный человек оторвался от панорамы, вопросительно посмотрел на нас. Это и был Парфентьев, заменивший у орудия убитого наводчика.

Гавриленко сел с Парфентьевым на снарядный ящик, достал свою тетрадь, расправил ее на широком колене. И тут немецкая артиллерия ударила по саду. Кверху полетели ветви, белые корни, по земле застучали осыпавшиеся яблоки.

Несколько человек были убиты и ранены. Их куда-то унесли, но артиллеристы не прекратили огня, лица их стали какими-то вдохновенными, и стреляли они, наверное, еще лучше. Близость смерти возбуждала людей.

– Бегите отсюда! Мы сейчас меняем огневую позицию! – крикнул Парфентьев и побежал к пушке, держась за расцарапанный осколком лоб.

Мы выбежали из сада. Нагнетая воздух, подавляя все звуки, зашипел снаряд, я плюхнулся на землю, крикнул:

– Ложись, Володя!

– Чтобы я кланялся фашистским снарядам, да никогда этого не будет!

Разрыв снаряда скрыл от меня товарища. Когда дым развеялся, я увидел, как грузный Гавриленко шел через картофельное поле, сорвал желтый цветок тыквы, понюхал. Широкий, зазубренный, как пила, осколок плашмя ударил его по спине. Он сунул этот горячий осколок себе в сумку – на память.

– После войны положу на письменный стол, пускай лежит.

Второй снаряд шмякнулся впереди… и не разорвался. Гавриленко везет всю войну.

Солнце стояло над головой, хотелось пить, но в колодцах воду вычерпали до дна. Утоляли жажду помидорами, жевали листья.

На стыке двух наших полков, против хутора Зеленого, фашистам удалось продвинуться на двести метров. Они легли на жнивье и спешно окапывались, а позади, как покосы травы, валялись убитые.

Против вырвавшихся вперед фашистов бросили батальон капитана Шевченко. Батальон шел цепями, но под пулеметным огнем вынужден был залечь. Шевченко убили через два часа. Погибшего сменил старший лейтенант Рабинович. Его смертельно ранили через двадцать минут. Из груди раненого фонтанчиком била кровь. Человек умирал, и это было страшно. Командование батальоном принял похожий на мальчика младший лейтенант Лушников. Для того, чтобы стать командиром батальона в мирное время, ему понадобилось бы лет десять. Преимущество лейтенантов – молодость, которой нет у полковников.

Задавшись целью описать этот бой, я добрался к Лушникову под вечер с военфельдшером со странной фамилией Андрюха, посланным за телами Шевченко и Рабиновича. Огонь затих, с обеих сторон кончились патроны. И гитлеровцы и наши ждали наступления темноты, чтобы подвезти боеприпасы и с восходом солнца все начать сначала.

Лушников, жуя морковь, вытащенную из земли, звонким, ломающимся голосом разглагольствовал:

– На войне главное – приучить солдата не бояться смерти. Солдат должен свыкнуться с мыслью, что его обязательно убьют. Тогда он ничего не будет бояться и как можно дороже будет отдавать свою жизнь… У англичан на этот счет есть хорошая песенка – это «Томи шагают смело умирать за короля».

– Товарищ младший лейтенант, вы рассуждаете неправильно, – нажимая на слова «младший лейтенант», возразил я. – Солдата надо приучить к мысли, что он никогда не будет убит и дойдет до Берлина. Понятно?

– Да!

– Повторите все, что я сказал.

Лушников повторил.

Стемнело. Со стороны немцев взошла кроваво-красная луна. Ветер донес оттуда тошнотворно противный запах трупов. Протарахтело несколько подвод, прибывших за ранеными, подъехала кухня.

Лушников спросил, подвезут ли воду? Помкомвзвода ответил, что воды не будет. После этих слов еще сильнее захотелось пить.

В полночь связной, пахнущий бензином, привез приказ – после взлета двух красных ракет в сторону противника подыматься в атаку. Ракеты взлетели через семь минут. Я слышал слова Лушникова:

– Вперед!.. За рвом озеро, полное воды…

«Откуда оно здесь взялось?» – подумал я, все же поверил в него, становясь со всем батальоном в атакующую цепь. Справа и слева поднялись батальоны лейтенантов Степина и Наполкова. Где-то позади рычали моторы – шли наши танки. Они быстро обогнали пехоту и исчезли в темноте.

И вдруг в небо вырвалась как бы тысяча огненных, шумных и быстрых ракет оранжевого цвета. У каждого замерло сердце, от неожиданности подкосились ноги. Били наши «катюши», и мы, и немцы на нашем участке фронта видели их впервые. Вспыхнула и жарко запылала земля. Все пространство у рва заливало розовое пламя, и по нему, как по воде, разбрызгивая огонь, бежали назад фашисты.

Несколько минут батальоны стояли ошеломленные.

– Гвардейские минометы… Я уже слышал о них, – сказал Токарев. – Вот это оружие!

А снаряды «катюш» все летели сразу сериями, с треском раздирая полотно неба.

Батальон ринулся вперед. Красноармейцы бежали навстречу врагу, выставив острые жала штыков, на которых играл лунный свет. Казалось, достаточно было выиграть этот бой, чтобы война окончилась победой. Гитлеровцы отстреливались редко и невпопад. С каждым шагом нас все более и более обдавал трупный смрад.

Когда подошли к противотанковому рву, луна выбралась на середину неба, и мы увидели в ледяном ее свете страшное зрелище – ров был забит трупами, повсюду стонали раненые, по-немецки просили пить.

– Я еще никогда не видел столько убитых фашистов сразу, – признался красноармеец, шагавший рядом.

– А вы давно на войне?

– С первого дня, и все время на передовой.

Зрелище было действительно ужасное. Почти на каждом метре земли лежал в промаслившемся человеческим жиром тряпье убитый оккупант с разбухшим, успевшим разложиться лицом. Как могли держаться здесь под огнем и бомбежкой живые немецкие солдаты? Чем они здесь дышали?

Как из-под земли, появился фашистский офицер, поднял руки, пробормотал:

– Около пяти тысяч наших трупов за два дня на ничтожном клочке земли… Дорого достанется нам Тимашовка.

– А вы уверены, что возьмете Тимашовку? – по– немецки спросил Лушников.

– Да, уверен, – вызывающе ответил пленный. – Еще дней тридцать – сорок, и конец войне.

– Вы уверены в этом? – переспросил Лушников.

– Да! В этом убежден каждый немецкий солдат.

– А я уверен, что война будет продолжаться года четыре, как первая мировая, и кончится вашим поражением в Берлине. Вот она, ваша столица, – сказал Лушников и достал из планшета карту Берлина, выдранную из Большой Советской Энциклопедии.

Фашист рассмеялся, и сразу же, точно эхо, ему ответил истерический хохот. Хохотал сумасшедший немец, рехнувшийся от нашей бомбежки. Этот парень пережил больше, чем землетрясение и потоп, вместе взятые. Сидя в противотанковом рву, он пережил уничтожение мира.

Сдерживая тошноту, я прошел вдоль скользкого от крови рва, думая, что эта искалеченная, выжженная земля обречена на вечное бесплодие. Некуда было поставить ногу, земля была скрыта мертвыми телами. Трупы пружинили. Большинство фашистов умерло, уткнувшись головами в землю. Попался труп с двумя касками, привязанными к животу и груди.

За рвом возникла до боли знакомая музыка, и мы увидели шагающего навстречу красноармейца, играющего на трофейном, затейливо украшенном перламутром аккордеоне.

– Вот оно, Мамаево побоище… Смотрю и все налюбоваться не могу, – сказал красноармеец, горделиво окинув поле боя, и торжествующе издал на аккордеоне целую гамму победных звуков.

Немецкая артиллерия начала бить по рву, подымая к безучастному небу тучи праха. Мы вернулись в Тимашовку, а оттуда уехали в Михайловку.

В штабе дивизии встретили командира дивизии – полковника Рослого – могучего человека, того, который одним из первых прорвал «линию Маннергейма» в войне с белофиннами.

– Ну, видали капитана Гвоздева? – спросил нас полковник.

– А чем знаменит этот Гвоздев?

– Лучший артиллерист. Один из тех людей, которые справляются с любым делом, за что бы ни взялись. Езжайте к нему в дивизион. Немцы начали наступление со стороны Малой Белозерки, и он сейчас перекантовался туда.

Гвоздева нашли в маленьком домике на окраине села. У него были присущие фигуре атлета широкие плечи и тонкая талия. Время было обеденное, и капитан пригласил нас к столу с газетами вместо скатерти. После обеда на третье подали громадный арбуз. На гладкой коре его штыком было нацарапано: «Артиллеристу Николаю Гвоздеву от благодарной пехоты».

Высокий и худой капитан прочел надпись и улыбнулся:

– Да, мы расчистили дорогу танкам и пехоте. Русская артиллерия лучше немецкой, и пушек у нас больше.

Иссиня-черные волосы капитана оттеняли его смуглое лицо.

Четыре бризантных снаряда разорвались поблизости. Гвоздев пошел к телефону, попросил кого-то дать огонька прикурить. Раздалось несколько мощных залпов, и фашистские пушки умолкли.

Гвоздев прибыл в нашу армию с орденом Красного Знамени, полученным в боях с белофиннами. Он приехал в село Тимашовку и сразу же вступил в дело.

Всю ночь перед этим Гвоздев просидел в штабе дивизии над картами и донесениями, изучил обстановку. Наши части задержали продвижение противника на несколько суток. Фашистские генералы неистовствовали. Они зря теряли под Тимашовкой время. Приближалась осень, а с нею дождь, грязь, беспутица. По мнению Гвоздева, противник попытается прорваться на стыке между двумя нашими дивизиями, предварительно накопившись в зарослях кукурузы перед противотанковым рвом.

Это было только предположение, предчувствие, переходящее в уверенность, и Гвоздев отдал приказ старшему лейтенанту Михайлову – пристрелять это пространство и данные зарубить у себя на носу.

На второй день нашего знакомства Гвоздев сидел перед противотанковым рвом в доте своего товарища по финской кампании капитана Шевченко, которого после гибели сменил лейтенант Лушников. На столе его лежали три тома труда профессора Дьяконова «Теория артиллерийского огня».

Лушников выглянул из дота и ахнул:

– Смотрите, товарищ капитан! – крикнул он.

Из зарослей высокой кукурузы в полном боевом порядке разворачивался батальон фашистов. Солдаты шагали во весь рост с автоматами наперевес, шли в самое уязвимое место обороны – в стык двух дивизий, на участок, пристрелянный Михайловым. То была первая в этом бою «психическая атака».

Лушников хотел бежать к пулеметам, но Гвоздев остановил его.

– Сперва пройдемся по ним артиллерийским комбайном.

Капитан снял трубку. В его глазах плясали огоньки.

– К бою!

На батареях все уже было готово, и номера замерли на своих местах. Раздался первый залп. Слева, над селом, будто хлопья сажи от выстрелов, поднялась стая скворцов. Стреляли массированным огнем все батареи дивизиона. За рвом заколыхалась серая завеса дыма и пыли. Высокие фонтаны земли взлетали в небо, замирали там и медленно оседали на землю.

Когда дым рассеялся, мы увидели, как поредел строй фашистов и тут же сомкнулся. Солдаты продолжали идти все тем же чеканным шагом. Левой, левой, левой, казалось, командовали их офицеры.

Грянули второй и третий залпы, а гитлеровцы, не прибавляя шага, все шли и шли вперед.

– Хорошо идут, черти, как на параде, – крикнул Гвоздев и скомандовал – Беглый огонь!

Ветер отнес в сторону синий дым разрывов, и мы увидели бегущих фашистов и золотистое жнивье, покрытое распластанными телами.

Три раза повторяли фашисты «психическую атаку», и трижды пушечным огнем Гвоздев скашивал их, словно бурьян.

Все же гитлеровцы дошли до рва и вновь заняли выгодную для себя позицию.

Я вспоминаю все, что говорили о Гвоздеве Лушников и Парфентьев, ухожу в сад и под деревом за один присест пишу о нем очерк, начинающийся словами: «Советская пехота, успевшая полюбить отважного капитана, говорит об артиллеристах – они гвоздят Гитлера!». Капитан был умен. Он требовал перекрывать шоссейные дороги. Немцы прут по дорогам. Дороги – идеальная мишень для артиллерии.

Очерк через пункт сбора донесений отсылаю в редакцию. На пакете требуется сургучная печать, которой у меня нет, и я прикладываю к черному расплавленному сургучу медный пятак, смоченный слюной. Печать получается, как настоящая, с молотом, серпом и колосьями.

28 сентября

Вместе с Гавриленко уехал в Водянское, в полк майора Попова из дивизии, недавно прибывшей из Еревана. Полк ведет бой, и мы отправились на наблюдательный пункт, расположенный между высокими скирдами соломы.

Полк при поддержке дивизиона Гвоздева наступает на Малую Белозерку. Со скирды все видно как на ладони. Небольшое село Водянское забито пленными румынами.

Шестнадцать «юнкерсов» и шесть «мессершмиттов» спикировали на село, сбросили серию бомб. Один «юнкерс» подбили зенитчики. Самолет загорелся, пошел камнем вниз. Там, где он упал, поднялось облако черного дыма, не расходившееся весь день.

В два часа дня Малую Белозерку взяли. Мы сели в свою полуторку и отправились в село, на улицу, с которой одиннадцать дней назад уехала наша редакция.

Зашел в хату, где квартировал. Хозяева обняли меня, расцеловали, посадили за стол. Огромная, неописуемая радость охватила жителей, повылезших из погребов. Даже собаки с визгом терлись у ног красноармейцев.

На улицах и в огородах много убитых оккупантов. На кладбище, там, где проходила оборона, они лежат рядами, густо, как шпалы. Ребятишки снуют среди убитых и собирают стреляные винтовочные гильзы.

Раздобыв богатый газетный материал, ночью поехали в редакцию. Путь наш лежал через станцию Пришиб. Станция, на которой находились армейские склады с горючим, пылала, освещая розовым светом степь. На путях рвались вагоны со снарядами, пыхтел паровоз, суетились черные фигурки железнодорожников, пытающихся увезти цистерны с горючим. Полуторка наша выехала на закрытый переезд, мимо которого медленно проползал санитарный поезд, остро пахнущий лекарствами. В этот момент на фоне оранжевого, озаренного пожаром неба появились бомбовозы.

Бомбы рвались совсем рядом, переламывая шпалы, как спички, комкая рельсы, будто бечевки. Я упал в какую-то канаву, ожег о крапиву лицо и руки. Не знаю, сколько так пролежал, но бомбежка, казалось, длилась целую вечность.

3 октября

Снова в полку капитана Свиридова. Днем ходил на передний край, чтобы организовать статью лучшего командира отделения. Бой будет завтра, а врачу уже приготовили инструмент, и химики копают братскую могилу.

Полк продвинулся до Днепра, освободил несколько сел, захватил свыше двухсот пленных. Я шел по земле, отвоеванной у врага, мимо указателей – обращенных на восток желтых стрел с острыми готическими надписями. Меня беспокоит, что наступление ведется в узком коридоре и справа и слева остается противник.

Никто из офицеров не спит по-человечески, все отдыхают по два-три часа в сутки, прикорнув где-нибудь в углу, не разуваясь, не снимая сапог.

Три часа ночи, а мы сидим со Свиридовым на деревянном крылечке и тревожно чего-то ждем. Офицеры бодрствуют, не спят и хозяева хаты – пожилые колхозники – о чем-то беспокойно шепчутся у себя в комнате.

– Ты бы лег спать, – советует Свиридов своему начальнику штаба.

– В такую ночь не спится… Беспокоят меня наши фланги, капитан, – тоскливо отвечает Мартыненко. Видно, этот вопрос давно не дает ему покоя.

– Ты же знаешь, мы ведем на флангах непрерывную разведку… Но кто его знает, во всяком случае надо быть ко всему готовыми… Война похожа на экзамен, все время волнуешься, не знаешь, какой тебе зададут вопрос и как ты выкрутишься, а выкручиваться надо каждый день, по нескольку раз, я говорю не за себя, а за людей, которые под моим началом. На войне самое страшное быть убитым, но я не знаю человека, который бы верил в то, что его убьют. Человек создан для жизни и мало думает о смерти.

– В прошлую войну печатали списки убитых офицеров, я сам видел их в старых газетах, сейчас почему-то не печатают, – жалуется Мартыненко.

– Много понадобилось бы газетных листов, – отворачиваясь в сторону, говорит Свиридов.

К хате во весь опор подлетел трофейный мотоцикл с коляской.

– Где командир полка? – раздался за плетнем молодой взволнованный голос.

– Это ты, Павлов? – тревожно спросил Свиридов, идя ему навстречу.

Я знаю – Павлов офицер связи полка при штабе дивизии.

– Вам срочный секретный пакет, – отрапортовал Павлов.

Командир полка сломал сургучные печати, разорвал конверт. Осветив карманным фонарем, прочел короткую фразу, торопливо нацарапанную на листке бумаги, повернулся ко мне, тоном приказа посоветовал:

– Забирайте товарищей и немедленно уезжайте.

– Да объясните толком, что случилось?

– Мне приказывают к утру отойти в район Токмака, что-то около ста километров отсюда. И это пехотному полку…

– Говорят, туда прорвалась танковая группа Клейста, – сказал Павлов. – Поторапливайтесь, штаб дивизии уже на колесах.

– Ну что ж, будем отступать с вами. Не все ли равно, с кем отступать.

– Нет и нет, поезжайте в штаб армии… Прощайте!

Свиридов пошел отдавать нужные распоряжения.

Я разбудил своих товарищей, сладко спавших в соседней хате, и мы сели в грузовик.

Выбравшись на шлях, встретили там все наши дивизии, спешившие на восток. Корпусная артиллерия, которую везли мощные тягачи и сотни грузовиков, торопилась к Пришибу в надежде получить там горючее. Свернув на параллельную проселочную дорогу, свободную от войск, помчались во весь опор.

К рассвету добрались к Новому Куркулаху, куда только что перебазировался второй эшелон армии.

В редакции встретили нового редактора, батальонного комиссара Владимира Ивановича Верховского. Статьи его приходилось читать в «Правде», где он сотрудничал до войны.

Верховский высказал недовольство тем, что мы не остались в полку.

4 октября

Михаил Ройд, к великой зависти всех харьковчан, ездил в наш родной город за шрифтами и привез оттуда украинского детского писателя Миколу Трублаини (Трублаевского) – участника полярных экспедиций 1930–1933 годов на ледоколах «Сибиряков» и «Русанов», автора нашумевшей книги «Шхуна Колумб».

Он зачислен в штат редакции.

Сегодня Трублаине отправился в первую свою командировку на фронт. Вместе с ним поехали Владимир Гавриленко и Борис Милявский, люди опытные и обстрелянные.

На дороге их грузовик попал под бомбежку. Ребята выскочили из машины, разбежались по кукурузному полю и залегли. Сколько раз нам всем приходилось делать этот не хитрый, но надежный маневр. Иной раз, пока доберешься до фронта, выскакиваешь из грузовика раз пять, а то и больше. Фашисты швыряют бомбы, обстреливают из пулеметов, но все мимо. Земля надежно защищает человека в военной одежде, прижмешься к ней, и все осколки пролетают мимо.

Самолеты сбросили бомбы. Трублаини не вынес их нарастающего свиста, подхватился с земли (тут бы его придавить рукой и властно крикнуть: «Лежи!») и бросился бежать подальше от дороги. Осколок догнал его, ударил в ягодицу, разбил крестец, разорвал мочевой пузырь.

Товарищи заткнули дыру индивидуальным пакетом, перевязали Миколу, положили в кузов грузовика, застланный шинелями, и заметались по дорогам в поисках санбата. Машину трясло на ухабах, Трублаини мучился и все просил положить его на землю; порой он бредил, звал жену, порывался встать и куда-то идти.

На какой-то станции (вывески с названиями в целях маскировки были сняты), забитой обгорелыми составами, увидели санитарный поезд, который через час должен уходить в тыл. Гавриленко отыскал главного врача поезда, но тот отказался брать раненого: Трублаини был одет в штатский костюм, и у него не было даже военного удостоверения. Все же главврача удалось уломать, и хирурги тут же положили раненого на стол. Из всех возможных вариантов спасения товарища этот был наилучший. Через два часа после операции Микола Трублаини скончался.

5 октября

К нам в армию из штаба фронта прибыла бригада московских артистов: Хенкин, Гаркави, Русланова. Сейчас не до них. Только лишние хлопоты и заботы. Перед офицерами второго эшелона штаба армии в огромном колхозном саду устроили торопливый концерт.

Артисты выступали на поляне, немногочисленные зрители сидели среди деревьев, с тревогой поглядывая на небо, по которому то и дело пролетали фашистские бомбардировщики, все на восток, все на восток.

Пела Русланова, когда пришел комендант второго эшелона. Дослушав песню, он полушутя, полусерьезно скомандовал:

– По коням, товарищи!

Офицеры торопливо разошлись.

К саду подъехал огромный гражданский автобус, окрашенный в голубой цвет, – артисты поспешно расселись в нем, не совсем понимая, в чем дело.

На улицу со двора, ломая укрытия, сбрасывая с крыш снопы и увядшие ветви, выезжали машины. Образовав плотную колонну, все они направились на Боевое.

Машины редакции гуськом следовали за голубым автобусом – неуклюжим, пузатым, как дирижабль.

В топкой балке из машин образовалась «пробка». Пока ее расчищали, прилетели «хейнкели», сбросили три бомбы. Две из них, попав в болото, не разорвались, одна разнесла несколько грузовиков.

Выглядывая из канавы, Михаил Гаркави пошутил:

– Вот это концерт! Запомнится на всю жизнь.

6 октября

Дорога плотно забита отходящими войсками. Войск много, а дорога одна. Движемся противным черепашьим шагом. Проедем несколько метров и останавливаемся на полчаса. Пешие уходят далеко вперед. Слева, словно норы сусликов, чернеют наспех отрытые, никем не занятые окопы. Гавриленко предложил редактору свернуть на юг, ехать по пустой дороге на Мариуполь и оттуда подняться на север к Сталино по шоссе, отчетливо выделявшемуся на карте.

– Хоть мы и сделаем небольшой крюк, зато сожжем меньше бензина, приедем скорее, да и не будем подвергаться опасности бомбежки.

Редактор согласился с ним, и мы покатили на юг, не встретив ни одного автомобиля.

Поздно вечером редакционные машины прибыли в Мариуполь. Огонь доменных и мартеновских печей освещал спокойный город. На улицах играло радио и гуляли девушки в белых платьях.

Верховский ходил в горком партии предупредить об опасности, угрожающей городу. Ему с легкой иронией ответили – за час до вашего приезда нас посетил генерал и сказал, что фронт далеко и Мариуполю ничто не угрожает. Генералу-то виднее, чем вам.

– А где же этот генерал?

– Он уехал.

– Генералу-то, конечно, виднее, чем вам, раз он уехал.

Нам предложили остаться переночевать в городе. Все были утомлены длинным переездом, и многие готовы были остаться, но редактор приказал ехать в Сталино.

На окраинах города, задрав головы на запад, выли собаки, словно чуяли с той стороны беду.

В дороге у Гавриленко испортилась машина, он задержался на полчаса и был обстрелян фашистскими мотоциклистами, с какого-то проселка выскочившими на шоссе Мариуполь – Сталино.

Через несколько дней мы узнали, что после нашего отъезда утром, во время заседания бюро, к мариупольскому горкому партии подошли гитлеровские танки.

Редакция на рассвете добралась до села Чердаклы, населенного греками. Там остановились и принялись печатать газету. В газете печаталась свежая сводка Совинформбюро, устаревшая по крайней мере на неделю. Сообщение об оставлении Николаева было напечатано через семь дней после того, как мы ушли из города. Эта медлительность разумно снижает успех фашистов.

Под мое начало выделили пять офицеров и пять солдат, и мы, выкопав на южной окраине села окопы, залегли в них за пулеметом, положив рядом гранаты. За спиной у нас был далекий, как звезды, тыл.

9 октября

Проехали Сталино и Макеевку. Здесь из шахтеров и металлургов сформировали две дивизии – люди надежные, всю жизнь имевшие дело с огнем. Среди них много коммунистов, есть участники гражданской войны, служившие с Ворошиловым и Пархоменко, помнившие Артема. Командирами дивизий назначены Герои Советского Союза Провалов и Петраковский.

Погасшие доменные печи, полные почти человеческого укора, молча смотрят на отступающие войска. Острая печаль свила гнездо у меня в груди и, подобно хищной птице, клюет и клюет окровавленное сердце мое.

Остановились в Корсуне, затянутой густой пеленой дождя.

Шутов сел на мокрую землю, посмотрел на дорогу, казавшуюся бесконечной, и разрыдался:

– Умру, а дальше не поеду!

Мы еще не знали тогда о резервных армиях, находившихся в глубоком тылу, готовившихся к разгрому противника.

12 октября

Доехали до Енакиева и там узнали о трагической гибели командующего нашей армией генерал-лейтенанта Смирнова и члена Военного совета Миронова. Смирнов отстреливался из нагана и был убит разорвавшейся миной. Миронову автоматная пуля попала в сердце. Начальник политотдела армии Миркин погиб.

Командный пункт армии выводила противотанковая бригада полковника Митрофана Ивановича Неделина. Остатки бригады вышли к нам, и я ночевал с Неделиным в одной хате. Он удручен и ни о чем не хочет говорить. У него оказалась московская газета десятидневной давности. Я обратил внимание на крохотную заметку – на стадионе «Динамо» состоялся футбольный матч. Эта заметка подняла настроение. Раз в Москве играют в футбол, значит, дело там не так уж плохо.

Ночью пришел командир дивизиона – капитан Константин Великий, а с ним начальник артиллерийского снабжения воентехник Заремба, бывший рабочий киевского завода «Арсенал». Он под огнем отремонтировал пушку, и Неделин дал ему рекомендацию в партию.

14 октября

Непролазная грязь. Машины буксуют, движутся со скоростью одного километра в час. Иван Шутов, жуя сушеную картошку, уверяет, что немецкая техника захлебнется в море грязи. Вот уже неделя, как наши шинели не просыхают. Ногам мокро, но я не помню, когда снимал сапоги. Подушку мы видим только во снах. Крутая грязь хватает сапоги, точно смола.

Солдаты идут голодные, оставляя противнику села, где полно птиц и поросят. Рассказывают, что одного сержанта отдали под суд трибунала за то, что он сорвал в колхозном саду для своего отделения дюжину яблок. Закон от 8 августа об охране социалистической собственности распространяется на армию. Никто не хочет подумать, что завтра эта социалистическая собственность станет достоянием врага.

На окраине небольшой деревушки, которую только что бомбили немцы, увидели голых мужчин с рогожными мочалками в руках, разбегающихся по полю.

– Кто такие?

– Мылись в передвижной бане, а тут налет, ну известно, кто куда, – отрапортовал волосатый голяк.

Второй эшелон армии остановился в Красной Поляне. Рядом полевой госпиталь, там полно не раненых, а больных. Все затянуто пеленой дождя. Холодно и неуютно.

19 октября

Снова в командировке. Еду мимо унылых, мокрых полей с неубранными копнами хлеба. У дороги в третий раз закапывают убитую женщину, три раза бомба попадала ей в могилу. В городе Харцызске встретил вышедших из окружения, переодетых в гражданское платье Парфентьева и двух полковников – командиров дивизий. Один полковник ранен в руку. Я знаю его. Какая-то сердобольная женщина запекла ему в черный хлеб партийный билет, орден Ленина и «Золотую Звезду» героя. Он пришел с этим хлебом.

В столовой за одним столом со мной оказалась черненькая маленькая медсестра из полка Свиридова, тоже выбравшаяся из окружения. Она сразу узнала меня, но я ее не узнал, настолько она изменилась.

– Хорошо, что вы уехали из полка… Свиридов отстреливался и получил шестнадцать ран. Вот его последнее донесение, – сестра вынула из-за пазухи клочок бумаги, на которой написано: «Я застрелился… Считайте меня не в плену, а застрелившимся». Куда отдать эту бумагу?

– Отдайте в политотдел армии.

На устах у всех имя генерал-майора Кириченко.

– Поезжайте специальным корреспондентом в кавалерийскую дивизию к Кириченко без права выезда оттуда без моего разрешения, – приказал мне Верховский.

1941 г.