Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

ПЯТЬДЕСЯТ СТРОК

Пропели вторые петухи, когда на попутной машине голодный и усталый Аксенов добрался до села, в котором квартировала редакция армейской газеты. Знакомо и приятно стучал движок; в домах, где работали наборщики и жил редактор, горел свет – газету еще не начинали печатать.

Аксенов поплелся на окраину, к себе на квартиру. Дверь оказалась незапертой. Он ждал письма от жены, но его на столе не оказалось. На постели лежал человек, накрытый шинелью. Аксенов присветил трофейным фонариком, узнал корреспондента «Правды» Якова Макаренко и улыбнулся. Припомнилась первая встреча с ним в горах Кавказа. Он спал тогда на полу, в битком набитом домишке. По деревянной крыше стучали потоки затяжного ливня. Раздался стук в дверь. Аксенов спросил: «Кто там?» Простуженный голос ответил: «Писатели!». «Писателей на свете много, кто именно?» Простуженный голос раздраженно ответил: «Макаренко и Островский». «Да ведь они уже умерли, не с того ли света явились?» «Верно, что умерли, но мы тоже Макаренко и Островский и, представьте себе, тоже писатели».

«Армия готовится к прыжку через Керченский пролив, и теперь понаедет уйма корреспондентов из фронтовой газеты, из Москвы. Только кто из них отважится идти с первым броском?» – подумал Аксенов, бросил на пол шинель, подложил под голову офицерскую сумку. У него болело горло. Он вернулся с острова Тузла, пробыв там больше недели. Половина плоского, песчаного острова находилась у гитлеровцев, половина – у нас. Каждый день бой, стрельба, бомбежки, нечего есть, и пресной воды тоже нет. Ночью, когда возвращался в Тамань, сторожевые катера противника обстреляли их мотобот, убили трех знакомых офицеров. Да и на Тузле только тем и занимались, что всю неделю хоронили убитых да перевязывали раненых.

Мысли постепенно тускнели. Тузла отодвинулась за тридевять земель. Раза два Аксенов перевернулся и тихо заснул. И приснился ему сон, часто посещавший его в последнее время. Он идет вдоль моря, взявшись за руки со своей Мусей. Войны и в помине нет, но небо хмурое, волны свинцовые, а они идут и хохочут. Ни одна женщина на свете не умеет так искренне и звонко смеяться, как его Муся. На душе легко и спокойно, и вдруг из-за клубящихся туч вырывается яркий луч солнца, больно обжигает лицо. Аксенов заслоняется руками, открывает глаза, слышит женский голос, ни капельки не похожий на голос Муси, и не совсем понимает, что его будит, освещая карманным фонариком, редакционная машинистка Нина.

– Ваня, вставайте, начальство требует…

Аксенов нехотя оделся, отправился к редактору. Там уже собрались все литературные работники.

– Товарищи, получен приказ, – сказал редактор. – Одна из дивизий нашей армии должна форсировать Керченский пролив, ворваться на берега Крыма, захватить плацдарм. Кто из вас добровольно, – он с нажимом повторил, – добровольно пойдет в десант?

Стало тихо, настолько тихо, что было слышно, как за раскрытым окном с куста сирени срываются в песок капли росы. Все молчали, словно проглотили языки, молчал и Аксенов. Нестерпимо стучало в висках, он глядел на порыжевшие носки кирзовых сапог и думал, что если пойдет в десант, то не скоро получит письмо от Муси.

– Я жду, товарищи. – В голосе редактора зазвенел металл.

Аксенов поднял отяжелевшую голову. Товарищи глядели на него. Многие из них еще раньше говорили ему: «Ну, Иван, в десант пойдем вместе». Так само собой загодя решилось: в десант идти ему.

– Хорошо, я согласен, – сказал Аксенов и зевнул. Говорить о том, что он устал на Тузле и болит горло, было ни к чему. Никто не поверит.

Все сразу заговорили.

– Десант выходит в море завтра в полночь. Я оставляю, майор, на первой полосе пятьдесят строк и не буду печатать газету, пока не получу эти пятьдесят строк… Понятно? Отправляйтесь в Тамань к полковнику Гладкову. Он назначен командующим десантом.

Аксенов вздрогнул, поморщился, как от зубной боли. Он знал Гладкова еще по «Малой земле» под Новороссийском. Но совсем недавно у них произошла ссора. Корреспондент находился в дивизии Гладкова, когда она штурмовала Анапу; написал очерк на полосу о боях за город, даже показал ее полковнику, но когда вернулся в редакцию, пришлось все переделать. Почетное наименование «Анапская» было присвоено дивизии, наступавшей правее, и Аксенов переписал материал так, что выходило: городом вроде овладел не Гладков, а сосед справа. Через несколько дней Аксенову передали, что полковник, прочитав газету, страшно разъярился, приказал не подпускать корреспондента к дивизии на расстояние пушечного выстрела, а если паче чаяния тот явится, гнать его мокрой метлой. Объяснять Гладкову, как все получилось, бесполезно. Такое может понять только газетчик.

На другой день вечером, проглотив порошок пирамидона, Аксенов отправился в Тамань. Он побоялся явиться к Гладкову и, узнав, что полку, назначенному в первый бросок, придается батальон морской пехоты, пошел в него. Во всяком наступлении кто-то идет первым, даже если наступает армия – сто пятьдесят тысяч человек, – кто-то идет первым.

По диспозиции, разработанной штабом, первым на крымский берег должен высадиться батальон морской пехоты. Но и в батальоне тоже сочинили свою диспозицию, по ней мотобот, в котором находился корреспондент, должен причалить к берегу третьим по счету. Два мотобота, идущие впереди, потопили вражеские снаряды, и суденышко с Аксеновым первым подошло к берегу, заносимому ослепительной метелью цветных трассирующих пуль.

На берегу, скользком от крови, корреспондент палил из автомата, бросал гранаты, дело дошло до пистолетной стрельбы, затем, вспомнив, что его задача – написать пятьдесят строк, с нетерпением ожидаемых в редакции, забежал в горящий дом и при свете пылающей крыши на разноцветных листках какой-то немецкой квитанционной книжки, попавшейся под руку, написал заметку «Наши войска ворвались в Крым». Он описал все, что увидел в бою, назвал фамилии двенадцати матросов, храбро сражавшихся рядом с ним. Заметку завернул в тонкую противоипритную палатку, чтобы бумага не размокла в воде, отдал связному, и тот увез ее на последнем мотоботе, отчалившем на Тамань.

Затем Аксенов нагнал наступавшую цепь, а когда гитлеровцы бросили на десантников танки, выкопал окоп, и весь день провел на переднем крае, экономя патроны, бережно стрелял из автомата и записывал богатые впечатления боя.

…Забрезжил рассвет, наступило утро, из тумана выглянуло бескровное солнце, осветило суда, понуро возвращавшиеся на таманский берег. К разбитому пирсу подошел искромсанный снарядами сторожевой катер. С залитой кровью палубы поспешно снесли раненых, затем окровавленные тела убитых, бережно опустили мертвого начальника переправочных средств Героя Советского Союза Сипягина. Последним, пошатываясь от горя, на берег сошел мокрый с головы до ног бесконечно усталый Гладков, в отчаянии схватился за непокрытую голову, с тоской подумал: «Лучше бы меня убили».

– Товарищ полковник, вас просит к себе командующий фронтом, – обратился к нему один из офицеров штаба и широким жестом пригласил в «виллис».

Полковник опустился на заднее жесткое сиденье, закрыл покрасневшие глаза, попросил:

– Дайте папиросу.

Начальник отдела штаба щелкнул портсигаром, сделанным из дюраля разбитого самолета с вырезанной на крышке надписью: «Память о Малой земле».

Гладков взял мятую папиросу и, хотя никогда не курил, зажег ее, глубоко затянулся синим дымком. Голова закружилась сильнее. Подпрыгивая, «виллис» мчался вдоль моря, мимо покрытых зелеными сетками тяжелых батарей. Глядя на пушки и горы стреляных гильз, полковник внутренне содрогался. Если солдаты не зацепились за крымский берег, – тысячи снарядов выпущены зря. Если? Он закусил потрескавшуюся губу. Он не мог ответить: зацепились или не зацепились? Из-за сильного огня катер, на котором он плыл в Крым, вынужден вернуться, вернулся командир полка, вернулись штабы.

Машина подошла к дому. У крыльца толпилась дюжина корреспондентов. Часовой, почтительно козырнув, открыл заскрипевшую дверь, и Гладков очутился в полутемной комнате, среди военных разных рангов. За столом, заваленным картами и донесениями, в шинели, накинутой внапашку, сидел бритоголовый Маршал Советского Союза.

– Вернулся? – укоризненно спросил он, не подавая полковнику руки.

– Так точно, – ответил Гладков.

– Высадились наши войска на крымский берег?

– Не знаю. – Гладков покраснел, готовый провалиться сквозь землю.

– А кто знает? – повысил маршал сорванный на телефонных разговорах голос и провел рукавом по запылившимся орденам.

Гладков пожал плечами и заметил, что у него на левом погоне не хватает двух звездочек. «Разжалует в майоры», – мелькнула спасительная мысль. В «виллисе» он думал, что его отдадут под трибунал, может, даже расстреляют.

– Видел на том берегу автоматные вспышки, слышал разрывы гранат, – сказал полковник.

– Твои люди высадились, а ты не смог, – сказал маршал и прикрыл выгоревшими ресницами серые, усталые глаза.

Гладков тоже закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникло только что пережитое. Бурное, холодное море. Гибель судов, рвущихся не то на своих, не то на чужих минных полях. Плотная завеса заградительного огня, словно дождь соединившая небо и землю, сквозь которую ничто живое не способно пробиться. Удар снаряда в катер, режущий свист осколков наповал сразивших Сипягина и офицеров дивизии. Объяснять все это маршалу не имело смысла. Полководец не понял бы его, как он сам не понял бы младшего по чину офицера, не выполнившего задания. «Лучше бы убило меня, а не Сипягина», – вторично подумал Гладков.

Вошел дежурный офицер и, придав усталому, небритому лицу бодрое выражение, отрапортовал:

– На проводе Ставка Верховного Главнокомандования. Запрашивают: высадились ли наши войска в Крым?

– Погоди! Десять раз одно и то же, – рассерженно отмахнулся маршал и, обращаясь к полковнику, закричал: – Москва ждет, что я скажу?.. У моего дома собрались корреспонденты всех газет. Что я скажу? Что ты побоялся подойти к берегу? Да?

– Не знаю, что им сказать, – тихо проговорил Гладков. – Только я не боялся…

Скрипнула дверь, и в ней, как в раме, возник высокий молодой полковник. В поднятой руке его, словно голубь, готовый вырваться, белела газета.

– Ура, товарищи! Наши на том берегу и успешно наступают.

Наступила пауза.

– А ты откуда знаешь, начальник политотдела? – со смешанным облегчением и недоверием спросил маршал.

– Как откуда? В газете написано.

– Постой, постой, в какой газете? Что написано?

– В нашей, армейской, «Знамя Родины».

– Ну-ка читай, – попросил маршал, доставая из футляра очки в золотой оправе.

– Заметка называется «Наши войска ворвались в Крым», – громким голосом, отчетливо прочел начальник политотдела.

– Ничего не скажешь, заголовок хорош, – хором подтвердили корреспонденты, под шумок протиснувшиеся в комнату.

Отчетливо выговаривая каждое слово, начальник политотдела прочитал пятьдесят строк, сделал ударение на подписи: майор Иван Аксенов.

Корреспонденты выскользнули из комнаты и, прыгнув в свои машины, помчались в Тамань, на узел связи.

– А может, он с этого берега накропал? Знаем этих борзописцев – все могут выдумать, фантазии у каждого хватает на десятерых, – сказал маршал повеселевшим голосом.

– Э, нет! Я знаю Ваню. У нас была беседа перед десантом. Да и под заметкой написано: берег Крыма, – уверенно ответил начальник политотдела.

– Когда они успели?.. Ведь с тем берегом никакой связи… Оттуда ни слова… А тут газета, и с такими подробностями! – завосхищались вдруг офицеры и генералы.

– Товарищ Маршал Советского Союза, – сразу оценив изменившуюся обстановку, попросил полковник Гладков, – разрешите отправиться на ту сторону пролива и принять командование над высадившимися войсками?

– Да, да, дорогой, езжай. Ни пуха тебе, ни пера. – Маршал поднялся, пожал руку полковнику, обнял его и торопливо пошел в аппаратную.

Вздохнув с облегчением, Гладков уже на крыльце услышал раскатистый бас полководца, увидел через окно, как он опустился на стул.

– Ставка? На проводе командующий фронтом… Наши войска ворвались в Крым… – Маршал вскочил, вытянулся. – Здравия желаю! – и с наслаждением повторил: – Ворвались в Крым, говорю… Да, ворвались и успешно продвигаются вперед…

1943 г.

ПРОРЫВ

Нашу армию с Таманского полуострова направили на Украину, составы мчались по сплошной «зеленой улице», и через двое суток мы очутились в Киеве. В пути узнали, что гитлеровцы вновь захватили Житомир и начали наступление на Днепр. На машинах и поездах, по наведенным через Днепр мостам, спешили на киевское направление наши войска.

Разгрузившись на станции Бровары, дивизии нашей армии к утру вышли на передний край, находившийся в сорока пяти километрах от Киева, и с ходу пошли в контратаку на немецкую «дивизию призраков» – седьмую танковую. Командир этой дивизии Гассо фон Мантейфель дал слово выполнить личный приказ фюрера – ворваться в Киев.

Общими усилиями нескольких армий противник был остановлен. Южнее Малина шли кровопролитные бои. Огромные массы войск совершали непрерывные маневры и контрманевры, круглосуточно боролись за фланги, за овладение важнейшими узлами дорог. Непрерывная канонада была слышна в Киеве.

Остановив лавину фашистских войск, командующий Первым Украинским фронтом генерал армии Николай Федорович Ватутин готовился перейти в наступление по всему фронту.

Разведчики донесли – немцы подвозят на передний край сотни ящиков вина и шнапса. Каждый солдат получил посылку с маленькой елочкой, сделанной из бумаги – подарок из фатерланда.

Приближалось рождество. В сочельник, после того как гитлеровцы перепьются, должно было начаться наступление войск Первого Украинского фронта. Задачу рвать немецкую оборону возложили на армию, в которой я прослужил тридцать месяцев. Она стояла на шоссе Киев – Житомир, на направлении главного удара.

Еще в поезде мне принесли «Правду», в которой был напечатан Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении мне звания Героя Советского Союза. «Красная Звезда» опубликовала статью майора Соколова «Военный журналист Герой Советского Союза».

Как только я появился в Киеве, меня вызвал к себе начальник политуправления Первого Украинского фронта генерал Сергей Савельевич Шатилов. Дружески побеседовав, он отдал приказ о переводе меня во фронтовую газету «За честь Родины», которую редактировал Семен Жуков, бывший мой сослуживец по редакции «Знамя Родины».

– Поезжай, Иван, в свою армию и опиши наступление, – сказал он мне.

– Тридцать строк?

– Можно и двести.

На лужи падал густой снег. Я шел через лес вдоль сосен, мокрых с одной стороны. Была ночь, и по дорогам к полю боя подтягивалась артиллерия, спешили пехотинцы с валенками за спиной, шумели моторы танков и автомашин, но ни один шофер не включал фар. Войска сосредоточивались скрытно, ночью, без шума и света. Чувствовалось, что готовится сокрушительный удар – удар наверняка. Довольно часто над головой низко пролетал невидимый немецкий ночной бомбардировщик, изредка высыпал на дорогу кучу мелких бомб.

Вдоль дороги стояли сосны с ободранными боками – видно, много техники проехало здесь. Мимо шли окрашенные белой краской танки. Я поднял руку.

– Садись на ходу, – крикнул механик.

Я взобрался на танк, спросил:

– Как фамилия командира машины?

– Потомок запорожцев Иван Ненасытен.

Огромный Ненасытен подвез меня на броне к переднему краю. По дороге рассказал, как плачет чибис над нескошенной луговой травой. Он жалел траву, пропадавшую на лугах, тосковал по косе, по колхозным коням.

Сквозь запах машинного масла, идущий из открытого люка, почуял я едва уловимый дух руты-мяты, каупера и шалфея – душистых украинских трав и цветов. Танкист возит с собой сухой букет, чтобы в бою напоминал он ему родную землю.

Я решил находиться в момент артиллерийской подготовки в гвардейском тяжелом пушечном полку подполковника И. Д. Петруня. Полк этот поддерживал нас во время десанта в Крым.

С наблюдательного пункта долго рассматривал немецкую оборону. Перед нашим передним краем маячил желтый бруствер длинной траншеи, виднелось несколько десятков дотов и низеньких фортов, сделанных из двух бревенчатых стен, засыпанных в середине песком.

Мы хорошо знали, что тысячи невольников – специальные строительные батальоны – под руководством опытных инженеров лихорадочно возводили укрепления, рыли неподатливую землю, укладывали мины, вбивали колья, натягивали на них колючую проволоку. Сюда стянули немцы весь арсенал военной техники – от дальнобойных орудий до автоматических пушек. За этой линией стояли отборные танковые дивизии, те, с которыми Гитлер начал декабрьское наступление, взял Радомышль и надеялся к Новому году захватить Киев.

Против Первого Украинского фронта Гитлер сосредоточил пятьдесят одну дивизию, из них десять танковых.

Артиллерийские офицеры Михайлов, Васнецов и Бахилин делали последние приготовления, уточняли по картам сведения, добытые силовыми разведками. В разговорах артиллеристы с уважением называли фамилию командира артиллерийской дивизии генерал-майора Волькенштейна.

Ночью пошел дождь. Размокшая земля затрудняла подход танков. Все же на рассвете под самые звезды устремилась серия изумрудных ракет – условленный сигнал.

Одновременно грянули сотни орудий разного калибра. Артиллеристы дивизионов И. Хапанкова, М. Анурова, И. Мещерякова обливались потом, как кочегары. На стволах орудий испарялись капли дождя. Тяжелый полк Петруни стоял в трех километрах от немецкого переднего края.

Наводчик орудия Гавриил Ченских торопил зарядного Салима Абдулина:

– Давай, давай!

Из ствола орудия вылетал снаряд за снарядом. На переднем крае у немцев бушевала гроза.

Массированный огонь велся сразу по всей тактической глубине, включая самые дальние огневые позиции фашистов.

Одновременно с тяжелыми пушками стреляли прямой наводкой сотни орудий легких и средних систем. Батареи офицеров Белянкина, Нижельского и Белянинова из гвардейского полка, стреляя с близких дистанций, разбили десятки орудий и пулеметов немцев. Расчеты сержантов Болбаса и Усошвили и старшины Сторожука развалили несколько дзотов. Обрушившиеся бревна давили уцелевших оккупантов. В воздухе пахло краской, горевшей на раскаленных стволах орудий.

Начинало светать. Но огонь еще более усилился. К ревущему грохоту присоединялся гул все новых и новых батарей. Начавшие было огрызаться немецкие пушки умолкали одна за другой. Уцелевшие пулеметы благоразумно не подавали признаков жизни. Управление у немцев было явно нарушено. В бинокль, сквозь дым и пыль разрывов, увидел я две или три фигуры связистов, пытавшихся соединить разорванные провода. Видно было, как бежали, разбивая повозки, вырвавшиеся из-за холма лошади.

После двухчасовой артподготовки в атаку по мокрой зяби поднялась советская пехота. Я подумал, что окопный период окончился. Наступающий солдат почти не роет окопов.

В цепях наступающих полков шли командиры артиллерийских взводов управления: Малков, Ковалев, Сулименко. Они на ходу передавали указания о переносе огня так, как того требовалось пехоте.

Рота гвардии старшего лейтенанта Наумова ворвалась во вражеские траншеи через три минуты после того, как огонь артиллерии продвинулся дальше. На головы врагов обрушились гранаты, удары штыков, лопат и прикладов.

Командир отделения гвардии старший сержант Левченко, увидев, что убит командир взвода, крикнул:

– Отомстим за командира! Вперед, на Житомир!

Подобно смерчу шли гвардейцы, уничтожая то, что не смогли разрушить снаряды. Далеко справа и слева наступали соседние армии.

Я шел с пехотой. На сапоги налипали пудовые комья грязи. Отрадное зрелище представлялось глазам: почти все траншеи и окопы были разрушены, железо, дерево и земля смешались. Повсюду у разбитых минометов и пушек валялись обезображенные трупы, прикрытые разодранным в клочья обмундированием. Запах крови и пороха раздражал ноздри. Ни одна артиллерийская позиция гитлеровцев не была целой, повсюду зияли воронки, валялись разбитые колеса, зарядные ящики, снаряды в плетеных корзинах.

Пехота создала коридор для прохода танков через свои боевые порядки. В проход на больших скоростях устремились танковые колонны с автоматчиками на броне.

Бой шел на всем протяжении прорыва. Фашисты отбивались с ожесточением смертников.

На «виллисе», весь забрызганный грязью, проехал командующий танковой армией – генерал Рыбалко. Во время первой мировой войны он был рядовым, в годы гражданской служил политработником в Первой Конной, участвовал в знаменитом кавалерийском рейде по тылам армии Пилсудского где-то в этих местах.

Со всех сторон наступали наши войска. Никто не знал колебаний, нерешительности, сомнений, бил врагов со всей силой, на которую был способен. Молоденький красноармеец, раненный в голову, с восторгом рассказывал, что командир его взвода гвардии лейтенант Шерстнев из станкового пулемета укокошил пятнадцать гитлеровцев.

Вскоре появилась первая группа пленных, с головы до ног измазанных грязью и глиной. Они никак не могли понять, как можно было разрушить такие укрепления, взорвать и сжечь сразу столько техники.

Пленный командир взвода Бернгард Майер, у которого шла кровь из ушей и носа, дергаясь в нервном тике, лопотал, что на его участке протяжением в сорок метров находилось два станковых и пять ручных пулеметов. Все это вместе со взводом полетело к чертям в первые десять минут артиллерийского наступления. Уцелели он да еще два вконец обалдевших солдата. В карманах френча он хранил пачку бумажек. Солдаты давали подписку – клялись фюреру, что не покинут обороняемый рубеж. В каждой подписке указывался домашний адрес и перечислялись члены семьи, которые отныне отвечали головой за поведение солдата на войне.

Придя в себя, фашисты ввели в бой танки. Впереди шли тяжелые самоходные пушки «Артштурм».

Наводчик Чернопятко прямым попаданием в бензобак поджег один «Артштурм». Командир орудия, дважды орденоносец гвардии старший сержант Колоколов, огнем и колесами поддерживая пехоту, поджег два танка. Особенно отличилась батарея капитана Урсова. Красавец капитан уничтожил один танк. Но немецкие машины, пользуясь численным превосходством, продолжали мчаться на батарею храбрецов. Один танк полным ходом шел на пушку гвардии сержанта Могутова. Был убит наводчик Игнатов и тяжело ранен его заместитель Галаджан. Могутов сам развернул орудие, но капсюль снаряда не пробивался.

На помощь товарищу, попавшему в беду, пришли старший сержант Чистяков и наводчик младший сержант Погосов. Они развернули пушку и прямым попаданием в левый борт подбили танк. В это время Могутов устранил повреждение и со старшиной Ивкиным подбил два средних танка и расстрелял их экипажи.

Позже я узнал, что Чистяков и Погосов награждены орденами Славы III степени. Но получить их сразу они не смогли, в армии нет знаков.

Наступая в юго-западном направлении, наша армия вскоре продвинулась по шоссе Киев – Житомир. За один день я побывал в селах Небылица, Ставище, Высокое.

От роду не видел я ничего более печального, чем зрелище дымящихся развалин, среди которых, словно мрачные памятники, высятся черные печи да угадываются остовы обгоревших железных кроватей.

К вечеру появились местные жители, часть из них вышла из лесов, но большинство пришло за войсками, притащив на салазках детей да нехитрые свои пожитки. Все они эвакуировались после вторичного появления немцев и сейчас возвращались назад.

Народ шел по широким следам, проложенным танками. Малые дети кидались на шею освободителям, и солдаты помогали жителям нести ребят.

Я поравнялся с женщиной, идущей с сыном, спросил, как зовут ее мальчика. Женщина покраснела и не ответила. Думая, что она не расслышала, я повторил вопрос.

– Зовуткой его зовут.

– Как твое имя, хлопчик?

– Адольф.

– Как, как?

– В дни договора с Германией он родился, когда Риббентроп в Москву прилетал. Ну вот и назвали на свою голову. Его все мальчишки теперь бьют, – смущенно ответила мать.

Не ожидая, пока остынет пепел, люди брали в руки лопаты и принимались откапывать из земли сундуки со своим добром, которое нельзя было унести и которое доверялось земле. Многие сундуки уже были открыты и разграблены фашистами.

К ночи народу поднавалило, а ночевать было негде. Собрались жители Коростышева и Житомира, твердо уверенные, что советские войска вот-вот освободят их города.

На западе, охватив полнеба, металось дикое пламя. Фашисты жгли села на пути своего отступления. Если бы они могли, они бы выжгли здесь все следы человека, умертвили бы самую землю, чтобы даже трава не росла на радость ветру.

От конвоиров, сопровождавших пленных, я узнал, что подполковник Коломиец только что взял большое придорожное село Кочерово. В полку этом я бывал еще в первый год войны. Вспомнился покойный командир его Сергей Легкий, частый гость в нашей редакции. Он ухаживал за одной из корректорш.

Я пошел разыскивать полк. На дороге, тыкая землю металлическими щупами, в тяжелых мокрых валенках бродили саперы. Дорогу загораживали остовы подорвавшихся на минах и сгоревших машин; прямоугольные, деревянные и круглые железные мины громоздились кучами у залитых водой кюветов. Я глядел на них и думал: «Горе пахарям, которые попытаются здесь распахивать землю».

Но уже шла вперед артиллерия, гремели тракторы и огромные «студебеккеры», теперь уже пренебрегая правилами маскировки, с зажженными фарами везли ящики со снарядами. Лязгая гусеницами тракторов, прошел полк Петруни.

Я прыгнул на одну из проходивших мимо машин. Яркий свет то здесь, то там вырывал из мрака черные силуэты женщин с поднятыми руками, просящих подвезти. Они не думали, что могут взорваться на минах, и были одержимы одной мыслью – поскорее добраться домой. Так доехал до Кочерова – огромного села, насчитывавшего когда-то 453 дома. На три четверти село фашисты сожгли.

В Кочерово сосредоточивался танковый корпус, всю ночь ревели моторы, слышались возбужденные голоса танкистов. Недалеко гремели пушки – на станции Тетерев соединение генерала Полубоярова дралось с танковой дивизией СС «Адольф Гитлер». Танки, не успевшие разгрузиться, стреляли с железнодорожных платформ.

Спал я во дворе, на соломе, с гвардейцами из батальона майора Жукова, первыми ворвавшимися в село. Неутомимый хозяин двора всю ночь строил землянку, рубил топором дерево, забивал гвозди, и под звуки этой мирной работы так хорошо спалось! Проснувшись среди развалин села, увидел я деревянную церковь с яркими лазоревыми куполами.

– Как же они ее пощадили, милую? – спросил усатый минометчик, оказавшийся рядом.

Но он ошибся, этот добродушный усач: фашисты не пощадили церковь. Они загадили алтарь, изломали все, что находилось внутри. Подошедшие женщины, потрясая кулаками, на чем свет стоит ругали Гитлера.

За церковной оградой валялись трупы фашистов, словно нафталином, присыпанные снегом. Подъехал генерал Рыбалко, долго смотрел на молодого солдата с холодными, полураскрытыми, почти девичьими губами Кого напомнил ему этот мертвый немец, сына ли, брата ли, но только суровый генерал сказал:

– Ненавижу войну… Сколько скосила, проклятая, молодых жизней и наших, и чужих, – и тут же попросил собравшихся вокруг него жителей: – Похороните мертвых…

– Да ведь это же фрицы, – возмутился белобородый старик. – Пускай их растащут вороны.

– Все равно похороните. У кого найдете документы, перепишите фамилии и отдайте в сельсовет… Окончится война – миллионы матерей со всего света станут искать могилы своих сынов.

Генерал сел в «виллис» и скрылся за углом улицы.

– Что ж, видать, придется их предать сырой земле, – согласился старик и пошел в хату за лопатой.

За ночь приморозило, выпал снежок. Противник отходил к городу Коростышеву, намереваясь задержаться там на крутом берегу реки Тетерев.

Я выбрался на шоссе и пошел к Коростышеву. Вдоль дороги, густо увитой по обочинам сорванной телеграфной проволокой и посыпанной свежими щепками от разбитых бомбами сосен, стояло несколько огромных подбитых и сожженных тяжелых немецких танков «Т-V» и «Т-VI». Эти «пантеры» и «тигры» потерпели поражение в единоборстве с нашими средними танками «Т-34». На некоторых из немецких машин на закопченной броне написано мелом: «Работа танкового экипажа Ивана Ненасытен». Какой-то мальчик подарил танкистам кусок школьного мела, и они, двигаясь вперед, отмечали свою работу.

Шедшие рядом красноармейцы с удивлением рассматривали рваные дыры в толстых броневых плитах немецких танков, с восхищением говорили:

– Ничего плохого не скажешь – сделано чисто!

И дальше на шоссе, и на полянах в стороне от дороги стоят подбитые и развороченные взрывом боеприпасов немецкие танки из дивизии СС – «Адольф Гитлер» и «Райх», гремевших по всей Европе. Возле них валяются обезображенные трупы непогребенных танкистов, которые так и сгниют, не преданные земле.

У Коростышева, невдалеке от взорванного моста через реку, разорвавшего шоссе на две части, увидел я знакомых танкистов, возившихся у своей подбитой машины.

Над аккуратной свежей могилой, обложенной сосновыми ветками, стоял Ненасытец.

– Вот поховали механика – Васю Губенко. Подорвались на мине. Ездили по плохим дорогам – все было в ажуре, выскочили на шоссе – и вот на тебе! Видно, правильно говорят китайцы, что красивые дороги далеко не ведут.

Саперы наводили мост, и фашисты обстреливали их из минометов.

Я сел рядом с Ненасытцем и сказал:

– Видал вашу работу. Много вы их накрошили.

– Что – мы! Вот Ваня Бутенко – это танкист! – с каким-то восхищением и завистью заметил Ненасытец. – На него налетели восемь «пантер», убили командира башни, тяжело ранили сержанта Слинкина, подбили пушку. Бутенко пошел на таран, раздавил две вражеские машины. Ну и, конечно, его танк запылал. Бутенко выскочил и, отстреливаясь из автомата, унес на спине Слинкина… И потом рекомендую поговорить с автоматчиками. Они у нас верхом на броне. До чего смелые люди! Подъезжают к селу, соскакивают с машин и прямо метут из автоматов.

Он говорил охотно, ему нужно было излить кому-то душу.

Ненасытен показал, где я найду автоматчиков. Я отправился к ним, перебрался на противоположный крутой берег реки, весь изрытый окопами. Шел по черной, дотла выгоревшей улице. В канавах валялись человеческие и лошадиные трупы. Снег, присыпанный сажей, был настолько темен, что березы на его фоне казались еще белее и от них исходило радостное сияние.

Под березой автоматчики на жарких углях костра пекли картофель. Командир отделения – он недавно окончил десять классов – был рад возможности поведать свои первые впечатления о войне.

– Автоматчики первыми подъехали на танках к реке и, хотя сутки без отдыха вели бой, не задерживаясь, перешли вброд студеную реку, проникли в город. Немцы никак не ожидали гостей. В лучшем случае ждали их на утро.