Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Первыми ворвались в город бойцы из гвардейской дивизии генерала Бушева – старого знакомого моего по «Малой земле» под Новороссийском.

Автоматчики, покуривая трофейные сигареты, скупо говорили о себе, но зато восторгались танкистами. Командир отделения Павел Дудченко рассказал:

– …Сержант Сережа Каплаух совсем мальчишка, моложе меня. Мы сдружились с ним с первого раза, и я знал, что он любил «Дон Кихота» и возил с собой в танке томик Виктора Гюго. Может быть, поэтому на броне своей машины написал Каплаух перед своим первым боем два крепких русских слова: «Карающий мститель». Командир части – пожилой уже и строгий человек – прочел написанное и ничего не сказал Сереге… Бой начался на рассвете. Над парной землей поднималось солнце, когда Каплаух садился в машину. Зеленели сосны, пели красногрудые снегири. Водителем у него был Семенко, башенным стрелком Письменный, молодые ребята-комсомольцы, рядовые солдаты, но не рядовые люди. На полном ходу они ринулись навстречу наступающей пехоте, сея смерть из пулеметов, убивая оккупантов карающими молниями своих снарядов, давя их гусеницами… Батальон фашистов попятился. И тут случилась непоправимая беда. Снаряд угодил в машину. Танк охватило пламя. Экипаж уцелел и мог спастись, но в танке еще была жизнь, была сила, лежали диски с патронами, стояли снаряды, а впереди улепетывали хищные звери в мундирах. Не останавливаясь, давя гусеницами врагов, летел вперед охваченный огнем советский танк. Мое отделение находилось на соседнем танке. Мы видели перед собой пламя, похожее на знамя. Вот сейчас закрою глаза и вижу, как оно трепещет на ветру.

На погоне Дудченко тонкая, как соломинка, золотилась желтая полоска. Но человек этот за время войны приобрел столь богатый опыт, что мог свободно командовать ротой. Да и сколько раз приходилось видеть мне в бою ефрейторов и сержантов, заменявших убитых офицеров.

Прощаясь, Дудченко подарил мне бутылку сухого французского вина.

– Это из солдатских трофеев…

Трофеев много. На станции Тетерев взято пять составов оружия и боеприпасов. В Коростышеве нашли дюжину бочек метилового спирта.

Бой шел за город на развилке дорог, за рекой, куда уже прорвались наши танки. В городе не было ни одного штаба. Все же мне удалось собрать необходимые для корреспонденции сведения.

Пехота, использовав все выгоды лесистой местности, быстрым маршем подошла к реке, на противоположном берегу которой проходила главная линия немецких укреплений. Гитлеровцы готовили на утро сильную контратаку, но уже ночью отдельные группы наших автоматчиков, подъехавших на танках, используя темноту и не дожидаясь подхода переправочных средств, ломая еще не окрепший лед, пошли через студеную реку, окунаясь где по пояс, а где по шею в густую воду. Самые сильные несли на плечах слабых. Так достигли берега, занятого неприятелем, проникли в траншеи, забросали дзоты гранатами, через огороды просочились на улицы. Мокрая одежда замерзала и звенела, как жесть. Бойцы шли вперед, как рыцари, закованные в железные латы.

В городе вспыхнуло несколько десятков мелких очагов борьбы, которые заставили немцев распылить силы, отвлекли их внимание. На перекрестках улиц, стреляя из пушек, стояли фашистские танки. Их наши бойцы взрывали гранатами.

Мне рассказали, с какой удалью дралась смертельно уставшая рота гвардейцев старшего лейтенанта Наумова. Примеры подлинного героизма показывали в бою коммунисты. Парторг стрелковой роты Семенюк, когда был убит командир взвода, принял на себя командование, повел за собой бойцов, выбил фашистов из прибрежной траншеи. Коммунисты Макаров и Авдеев забросали гранатами гитлеровцев. Парторг роты А. Новиков убил пятерых фашистов. Его отделение захватило два вражеских дзота, прикрывающих дорогу, и повело огонь из захваченных у врагов пулеметов.

Тем временем севернее Коростышева через реку переправился гвардейский полк, перерезал дорогу на село Дубровка, захватил кирпичный завод и хутор Казак и стал обходить город, угрожая немцам отрезать пути отхода и прижать их к южному изгибу реки, где под прикрытием артиллеристов уже начали переправу советские танки. Фашисты поняли, что каждая минута промедления грозит полным окружением. Бросая подбитые танки и самоходные орудия, поджигая склады и оставляя раненых, они стали уходить на Маврин, Стрижевку, Кмитов.

Обо всем виденном я написал корреспонденцию. Но как ее доставить в редакцию, чтобы она успела попасть в номер вместе с сообщением Совинформбюро о взятии города? У меня не было машины, а редакция находилась за сто двадцать километров. Я решил воспользоваться армейским телеграфом, до которого было километров тридцать по лесной тяжелой дороге. Я добрался, но начальник узла связи – майор Литвишко – пробубнил, что все аппараты забиты шифровками и мой материал он пошлет в последнюю очередь.

У меня уже был горький опыт. Телеграммы, в которых шла речь о прорыве, дошли в редакцию на третьи сутки. Я решил доставить корреспонденцию сам, выбрался на Киевское шоссе и, чтобы согреться, десять километров шагал мимо трупов, сгоревших машин, подбитых танков.

Надо было торопиться, и я стал «голосовать», подымая руку перед попутными машинами с молчаливой просьбой – прихватить меня с собой. Но машины, как вихрь, проносились по асфальтовому шоссе.

В одной полуторке мелькнул офицер в синей летной шинели. Я ухватился за железный крюк сзади машины и перекинулся через борт. У Кочерова машина повернула направо, пришлось соскочить. Так, переменив девять попутных машин, я к ночи добрался до редакции.

Корреспонденция пошла в номер.

А утром я уже снова ехал в армию. Прорыв, начатый 24 декабря, неимоверно расширился. В него вошли танковые армии генералов Рыбалко и Кравченко. Против всех основных танков дивизий гитлеровской Германии Ставка Верховного Главнокомандования сосредоточила на Первом Украинском фронте основные танковые силы Советской Армии.

Тактический успех, достигнутый при прорыве, сравнительно быстро перерос в оперативный. Ежедневно брались сотни населенных пунктов, огромное множество трофеев. Я не успевал клеить карту – склеишь сегодня, а на завтра требуются новые листы.

В оперативном отделе сказали, что бои одновременно идут на подступах к Житомиру и Бердичеву. Оба города были на участке моей армии. Вдруг входит редактор «Знамени Родины» подполковник Верховский и предлагает:

– Поехали в Житомир.

Лучшего попутчика трудно было найти, у него «эмка», а я человек пеший.

Житомир – один из древнейших городов Руси. В 884 году, после того как князь Олег убил Аскольда и Дира, город основал их любимец Житомир. В 1240 году цветущий город разорили полчища татар. С 1362 года Житомир находился в зависимости сначала от Литвы, потом Польши. В 1792 году русские войска навсегда освободили город. Это все, что я знал о Житомире.

За час до нашего приезда город был уже взят, бой шел по берегу порожистой реки на западной окраине, в березовых и рябиновых рощах. Житомир – крупный узел железных и шоссейных дорог – взяла советская гвардия.

Гитлеровская ставка, оценивая значение житомирского рубежа, дала строгий приказ солдатам защищаться до последнего. Некоторое время немцам удалось задержаться на насыпи железной дороги, опоясывающей город с востока. Вдоль этой насыпи до самого Бердичева проходила так называемая железная линия обороны, с лихорадочной поспешностью созданная немцами руками десятков тысяч невольников. На всех окраинах города оккупанты возвели форты – маленькие четырехугольные крепости, сделанные из нескольких бревенчатых стен, засыпанных землей. Форты эти были настолько крепки, что давали гарнизонам возможность оказывать длительное сопротивление танкам и артиллерии. Основными укреплениями на подступах к городу и в самом городе являлись доты и дзоты с широко разветвленной системой ходов сообщения. Только вдоль железнодорожной насыпи насчитал я около ста дзотов, опоясанных колючей проволокой, подступы к которой были густо заминированы. Многочисленные огневые точки фланкирующего. косоприцельного и кинжального огня располагались в каменных зданиях, на перекрестках улиц.

Первой подошла к насыпи, прорвала оборону и просочилась в город рота семнадцатилетнего лейтенанта Морозкова. Успех роты немедленно поддержал батальон гвардии майора Жуйко. Батальон расширил прорыв и, войдя в него, стал распространяться по фронту, заходя с тыла немецким оборонительным сооружениям, проходившим по насыпи. В это время на вокзале пехота подбила несколько фашистских танков, пытавшихся войти в город в обход взорванного моста.

Решающую роль при взломе вражеской обороны и в уличных боях сыграли штурмовые отряды офицеров Федорова и Акимова. Встречая на своем пути противника, они самоотверженно, всеми средствами уничтожали его. Там, где это оказывалось не под силу, штурмующие не задерживались, обходили очаги сопротивления, оставляя немцев в тылу, и захватывали новые дома и кварталы. Так гвардейцы проникли в центр города, к Преображенскому кафедральному собору.

Печальное зрелище представилось глазам воинов. Нарядный и прекрасный город был неузнаваем. Большинство зданий было разрушено, охвачено дымным пожаром. Под сапогами хрустел толстый слой битых стекол, смешанных с черной золой, повсюду валялись почерневшие кирпичи. Первая советская больница, пехотное училище, почта, вокзал, пединститут, дорожный техникум – все горело. Красивую Бердичевскую улицу фашисты превратили в груды развалин. Они разрушили десятки лучших домов на Киевской и Михайловской улицах, на главной площади снесли памятник Ленину, взорвали памятник Щорсу, изуродовали редкой работы резной древний иконостас Михайловской церкви, сожгли дом украинского писателя Михаила Коцюбинского.

Оккупанты отчаянно сопротивлялись.

В районе взорванного Бердичевского моста эсэсовцы перешли в контратаку и потеснили взвод гвардии лейтенанта Щербакова. Это увидели пулеметчики гвардии сержанты Алдошин и Шапронов. Они выкатили свой максим на открытую позицию и уничтожили отделение врагов. Воспользовавшись огневой поддержкой, взвод поднялся в атаку и овладел кварталом. Волосы солдат были белыми от пыли.

В это время с чердака трехэтажного дома открыли огонь немецкие пулеметчик и снайпер, прижали наших стрелков к заборам и стенам домов. На помощь им пришел ручной пулеметчик узбек Артыкбаев. Он ловко вскарабкался на крышу соседнего дома и, выбрав удобный момент, меткой очередью свалил обоих гитлеровцев. Каждому красноармейцу выпал случай показать себя.

– Вот это наступление – сердце замирает от восторга, – сознался Верховский.

К вечеру 31 декабря 1943 года город был полностью очищен от захватчиков. Это был прекрасный новогодний подарок Родине. Фашисты не успели даже взорвать электростанцию. Советские войска вошли в Житомир с востока и с севера, еще до взятия города перерезав асфальтированное шоссе на Новоград-Волынский.

Жители, вылезшие из подвалов, плача от радости, рассказывали об издевательствах оккупантов. После своего вторичного возвращения в Житомир гитлеровцы ежедневно вешали на главной площади десятки раненых военнопленных, попавших в их лапы. По приказу коменданта города Магаса и бургомистра Павловского в колодец на Малеванке гестаповцы бросили живьем пятьдесят мужчин, отказавшихся ехать рабами в Германию. Сверху жертвы свои фашисты засыпали негашеной известью.

Вместе с войсками в город вошли работники советских учреждений. Привезли муку, открыли пекарню. Один из работников обкома партии, узнав, что Верховский редактор армейской газеты, просил его до восстановления городской типографии отпечатать хлебные карточки.

Собрав материал, сели в машину. Был канун Нового года. Без четверти двенадцать очутились у села Стрижевка. Постучались в первую попавшуюся хату. У Верховского оказалась фляжка спирта, налили его в стаканы.

– А я это лежу на печи, – сказал старик хозяин, – и думаю, хотя бы кто-нибудь горилкой угостил. Чую, машина подъехала. Тут и вы, прямо, как в сказке.

Ровно в двенадцать мы выпили за победу.

– Я при немцах уши ватой затыкал, чтобы не слышать ихнего голоса, – сознался хозяин.

Вторая рюмка была за то, чтобы новый год был последним для фашистской Германии. Тост этот провозгласил старик колхозник. Мы закусили кислым молоком и поехали дальше.

Материал о взятии Житомира пошел в номер. На очереди было освобождение Бердичева. и через два дня я поехал туда.

Отступая к Бердичеву, гитлеровцы рассчитывали выиграть время, надеялись, что советская артиллерия отстанет от своей пехоты. Но они ошиблись. Вместе с первой стрелковой ротой к Бердичеву вышла тяжелая пушка гвардии сержанта Ильи Корниенко. Наводчик Федор Пасечник, не теряя ни минуты, открыл огонь по оборонительным объектам, видимым невооруженным глазом.

Вскоре подошли и другие пушки. Артиллеристы вместе с пехотой провели разведку, выяснили, что не только на окраинах города, но и в центре многие дома использованы под доты и с добавочным железобетонным перекрытием.

Взятые пленные показывали: за густой сетью опорных пунктов, за крепкими стенами домов – находится свыше семи тысяч солдат, поклявшихся стоять насмерть. Гарнизон имеет восемнадцать артиллерийских батарей трехпушечного состава, много минометов и несколько сотен пулеметов.

Но фашистский гарнизон был обречен, он только защищался, а наши войска наступали.

Батареи гвардии капитанов Дейниженко, Ступакова, Старостина и других офицеров начали противобатарейную борьбу раньше, чем ее ждали гитлеровцы, и с первых залпов поразили вражеские пушки. Огонь был частый и сильный, снег вокруг почернел от пороховой копоти.

Упорное сопротивление оккупанты оказали на вокзале, в районе водокачки и на высотах южнее города, где у них были укрепления, почти недоступные для танков и штурмовой авиации. На эти объекты и навалились наши пушки всей силой огня, выкуривая фашистов из укрытий, под выстрелы стрелков. Немецкая артиллерия, вступившая в единоборство с нашей, была подавлена, вынуждена была умолкнуть.

По наступающей пехоте открыли огонь четыре немецких полковых миномета.

Раненый наводчик Ченских поставил на свое место снарядного Львова. Весь расчет он научил сложному делу прицеливания. Несколько пристрелочных выстрелов, и тяжелый снаряд накрыл миномет.

Радость охватила Львова, но он скрыл ее от товарищей. Он торопился уничтожить оставшиеся минометы.

Пять выпущенных снарядов и три миномета умолкли навсегда. Так учил стрелять «бог войны» – начальник артиллерии 18-й армии генерал-лейтенант Кариофили.

Артиллеристы овладели кариофилевским стилем. Этим стилем точности, требовательности и быстроты полк завоевал свою славу.

Воспользовавшись тем, что наша артиллерия полностью еще не подошла, тридцать фашистских танков ринулись в атаку. Один танк был подбит за сто метров от переднего края. Но несколько машин прорвались сквозь нашу пехоту. Героическая прислуга пушки наводчика Ченских отстреливалась под пулеметным огнем и тяжелым снарядом подбила танк. Остальные танки развернулись и скрылись в каменном ущелье улицы. Танкистов ослепило беспрестанное мелькание орудийных молний, оглушил грохот артиллерийского грома.

С каждым часом все больше и больше собиралось советских войск возле Бердичева. Стрелки дивизий Колобова, Волковича, Прохорова пошли в обход города. С кирпичной трубы кожевенного завода немецкие наблюдатели видели на всех направлениях алые шелковые знамена гвардейцев. Стрелковый батальон захватил село Скраглевку, отрезал немцам путь отступления на Чуднов.

Одной из первых ворвалась в город рота гвардии старшего лейтенанта Башкатова. В этой роте сражался рядовой Исаак Шпеер, уроженец Бердичева Он застрелил трех немецких автоматчиков, пока добрался до родной Белопольской улицы.

Из подвала вылез с окровавленным лицом лохматый, в рваной одежде сосед.

– Василий Иванович, где моя мама? – спросил Шпеер.

– Убили!

– Рахиль?

– Убили!

– Отец?

– Его распяли. Прибили гвоздями руки и ноги. Это звалось у них римской казнью.

– А где маленькие Борис и Дора?

– Их забрали в детский дом на Дмитровку.

Всю войну солдат думал о семье, рвался к ней, в родной город, а ее уже нет на свете.

Фашистские обер-мясники обманом сгоняли население на Лысую гору и там расстреливали детей, женщин, стариков. Все рвы и ямы на горе были забиты кровавым месивом, гора превратилась в огромную могилу.

Вечером полки Жулихина, Болотина и Мирошника выбили немцев из города за реку Гнилопять. Населенные пункты вокруг тонули в море огня.

Вместо детского дома, куда спешил Шпеер, он увидел закопченные камни, казалось кричавшие о преступлении. Куда делись дети – никто не знал.

Утром красноармейцы перешли по льду реку Гнилопять и бросились на штурм Лысой горы.

Шпеер подлез к домику, откуда строчил немецкий пулемет, и гранатами убил обоих пулеметчиков. Его ранили в ногу, но он продолжал стрелять, убил еще одного фашиста и сам погиб от разрывной пули.

Похоронили его в родном городе на Белопольской улице.

Я ходил на Лысую гору. Был и на могиле Шпеера, на которой радистка Галина Савина поведала мне печальную историю этого человека.

Девушка была его невестой. Они собирались пожениться после войны.

Записав все виденное, по утыканной вехами дороге отправился я в редакцию, а через несколько дней выехал в район Винницы, где разгорелись ожесточенные бои.

Войска Первого Украинского фронта заняли Сарны, Бердичев, Белую Церковь и с севера нависли над вражеской группой армий «Юг». На карте это выглядело, как меч, занесенный над головой.

1943–1944 гг.

ПРЕОДОЛЕНИЕ СМЕРТИ

В лазоревом небе стало темно от разрывов.

Штурмовики сделали последний, девятый заход над целью и отвалили. Федор Жигарин пошел на десятый круг, хотя все противотанковые бомбы уже были сброшены и ракетные снаряды выпущены. Ему хотелось взглянуть на результаты работы эскадрильи.

Внизу, окутываясь светлым дымом, пылали копны хлеба. Жигарин насчитал среди них пять черных столбов – это горели немецкие танки.

Жигарин дал газ и вскоре увидел свою эскадрилью, уходящую на восток – домой. Но что такое? Одного самолета не хватало. Летчик внимательно оглядел машины, идущие в строю. Среди них не было самолета младшего лейтенанта Рысенко – молодого летчика, недавно прибывшего в полк и вылетевшего в свой первый полет.

Жигарин плохо знал его, ни разу не говорил с ним и сейчас, думая о нем, вспомнил, как перед полетом Рысенко доставал из кармана созревшие головки мака, разрывал их, ссыпал мелкие и голубоватые, как порох, зерна в ладонь и отправлял их в рот.

– Берите, я нарвал их много, – вспоминались слова Рысенко и еще вспомнились его глаза, в которых горело романтическое преклонение перед ним, Героем Советского Союза.

Не раздумывая, Жигарин повернул штурмовик. Но было поздно. Самолет товарища уже горел и стремительно падал в бездонную пропасть. Оттуда, от самой земли, все летчики услышали в наушники:

– Умираю за Родину! – последний крик жизни и разума пилота. То был не предсмертный вопль, а призыв, утверждение того, что идея, за которую он через секунду умрет, сильнее смерти.

Жигарин тоже услышал этот крик и тут же увидел, как пять «мессершмиттов», ободренных успехом, ринулись к нему.

Жигарин остался один. Разочарование, раздражение и досада охватили его. На какое-то мгновение прилив отчаянной храбрости, с которой он спешил на выручку товарищу, сменился приступом страха. Он позвал по радио друзей и думал, что они немедленно придут на помощь, иначе дальнейшая борьба была бы бесполезна. У немцев пятикратное преимущество, да и истребители их больше приспособлены для воздушного боя, чем его штурмовик. Но уныние не может находиться долго в кабине самолета. Как уже много раз бывало с ним, Жигарину вновь захотелось испытать свои силы. Он немедленно зашел в хвост первому подвернувшемуся самолету, но и ему в хвост стал «мессершмитт». Так, преследуя друг друга, один советский штурмовик и пять фашистских истребителей стали в вираж – круг смерти, и заходили над золотой от жнивья землей.

Жигарин не торопился стрелять. Это была продуманная хитрость, всегда действовавшая на неопытных летчиков. Гитлеровцы ждали какого-то коварства, теряли уверенность и бесцельно выпускали трассы своих пуль, пролетавших мимо цели.

Пять минут шел неравный бой. За это время Жигарин сбил одного противника, но товарищи не прилетали. Боясь, что его ударят снизу, Жигарин опустился на десятиметровую высоту. Ему было непонятно бесплодное кружение гитлеровцев, он всей душой презирал их, не умевших драться, и в то же время радовался этому. Все они, как дураки, ходят по его пятам, не лучше ли было бы одному из них подняться и атаковать его сверху.

И как бы разгадав его мысли, один немец вышел из круга и, набрав высоту, ринулся на «Ил».

Это была жестокая атака. Все затрепетало внутри Жигарина, и самолет его пошел на врага. Он видел желтую краску немецкого самолета – желтую смерть, летящую на него, и ударил в нее из всех пулеметов и пушек. Смерть пролетела вблизи и разбилась о землю. Отрадное спокойствие охватило героя.

Взбешенные враги набросились на него, но он, мастер своего дела, стрелял со всякой позиции, не подпуская их на верный выстрел.

Бой был беспощаден, и Жигарину удалось сбить еще одного противника. Снаряд отбил козырек кабины, ранил его осколком в лоб. Второй снаряд перебил правую руку. Когда Жигарин схватил штурвал левой рукой, третий снаряд попал в пламегаситель, осколками повредил плечо и обе ноги. Смерть уселась рядом в кабину, и день словно померк для летчика.

На нем не было сухой нитки от пота и крови. В одно мгновение он почувствовал страшную слабость, качнулся от головокружения. Вся его ловкость и сила вдруг исчезли, и в то же время никогда ему не хотелось так жить, как сейчас. Сделав усилие, он громко застонал, и этот стон, наверно, услышали в своих наушниках его друзья. Теперь он знал только одно, что должен победить. За ним стояла, придавая уверенность, могучая сила великого дела партии, за которую только что умер юноша Рысенко. Сила, о которой даже не могли мечтать молодчики, вступившие с ним в борьбу, сила, миллион раз преодолевавшая смерть.

– Я должен жить! – простонал Жигарин, повернул самолет и пошел змейкой в сторону своих войск. Несколько раз герой смотрел на землю, испытывая страх. Под ним была территория противника, рождавшая ужас.

Фашисты шли за ним и стреляли, поражаясь живучести русского.

Дымящий, изрешеченный пулями, самолет неудержимо влекло вниз. Жигарин из последних сил тянул штурвал к себе. Он не спешил, вел машину со скоростью двести пятьдесят километров в час. «Мессершмитты», обладающие большей скоростью, не могли пристроиться к нему в хвост, пролетали над ним, стреляя и возвращаясь для новой атаки.

Смертельный бой продолжался. Требовалась сила, а силы у человека не было. Затуманенное сознание отказывалось работать. Голова кружилась. Кровь заливала и разъедала глаза, но Жигарин сохранял хладнокровие и самообладание.

Какой-то фашистский ас, чтобы обуздать бешеную скорость своего самолета, догадался выпустить шасси и щитки на крылья, но не рассчитал и пролетел вперед штурмовика. Злость охватила Жигарина. Раненой рукой он нажал на все гашетки, и, подбитый «мессершмитт», сверкнув на солнце оперением огня, врезался в землю у переднего края своих войск. Жигарин даже не посмотрел ему вслед. На одно мгновение он увидел разбегавшихся немцев, потом приветственное помахивание рук своей пехоты. Слева, будто бинт, разворачивалось знакомое шоссе – линия фронта – долгожданная черта жизни и смерти. Оставшийся «мессершмитт» прекратил преследование. Внизу был лес, казавшийся сверху вровень с землей. Последние силы покидали летчика.

«Садиться на деревья, – промелькнула мысль. – Надо спасать не только жизнь, но и машину», – подсказало сердце, стучавшее громче мотора.

Обеими руками, больной и здоровой, потянул Жигарин на себя всегда такой легкий в воздухе, а сейчас непривычно отяжелевший штурвал. Секунды тянулись часами, и все же лес оборвался, исчез, будто растаял. Впереди пылал на солнце невыносимо яркий, зеленый луг.

Тяжестью уроненной головы Жигарин двинул от себя штурвал; то, что казалось ему лугом сквозь залитые кровью глаза, было неглубоким озером. Он плюхнулся в воду, не имея сил выпустить шасси.

Товарищи Жигарина, спешившие к нему на помощь, услышали в наушники произнесенные еле различимым шепотом последние, полные иронии, слова:

– Прощайте, фрау смерть, до следующего свидания!

1944 г.