Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

ПОДАРОК

Возвращаясь из разведки, солдат Чайников всю дорогу неприязненно думал о жене. Его даже не радовал взятый «язык» – долговязый, невзрачный баварец.

Был канун нового года, и товарищи по блиндажу – пять человек, все до одного получившие за последнюю пятидневку посылки и письма, – договорились вскрыть их и прочесть письма вслух в двенадцать часов ночи. Ничего не получил из дому только Чайников.

Жена почему-то редко и мало писала. Хотя Чайников с нетерпением ждал вестей, он не хотел показать этого, но не мог удержаться и ежедневно ходил к ротному писарю, виновато спрашивая нет ли ему письмеца.

– Пишут, – неизменно отвечал писарь, и на крупном, довольном лице его отражалась не то жалость, не то насмешка.

– Никогда больше не стану спрашивать, – всякий раз говорил себе Чайников, но на другой день шел опять, спрашивал, и, получив неизменный ответ, стыдливо краснел.

Три дня он провел в разведке, ничего не зная о своем батальоне. За это время могло прийти письмо. Чайников спешил, торопя своего пленника, вяло передвигающегося по скользкой тропе в гору.

Чем выше они поднимались, тем становилось холодней, а грязь круче, и, наконец, совсем исчезла, скованная морозом. Вскоре они пошли по снегу чудесной голубизны.

В снегу, словно в море, отражалось небо, очищенное от облаков, оставшихся далеко внизу. На вершине царила зима, так похожая на родную русскую зиму – с инеем на деревьях, с бодрящим воздухом, с яркими звездами над головой.

Сдав в штабе пленного и рассказав лейтенанту обо всем виденном, Чайников вышел из командирского блиндажа и. взглянув на небо, усыпанное яркими звездами, подумал, что, может быть, и жена смотрит сейчас вверх, и их взгляды сходятся на какой-то звезде. Что– то подобное он читал не то у Бальзака, не то у Паустовского, а может быть, у обоих сразу. Навстречу попался уже подвыпивший писарь, и не ожидая вопроса, обидно предупредил:

– И не спрашивай… друг любезный…

– Я и не спрашиваю, – обиженно ответил Чайников, и на душе его сразу стало нехорошо и тоскливо.

Он нехотя вошел в жарко натопленную, пахнущую хвоей, землянку. На нарах лежали распечатанные ящики с посылками. Торопливые руки вынимали оттуда теплые носки и рукавицы, терпеливо расшитые полотенца, куски печатного мыла, фотографии женщин с детьми. От каждой вещи пахло уютом и домом. На столе, застланном газетой, лежали высохшие пирожки, домашнее печенье, круги колбасы; стояли бутылки с водкой, явно присланной из далекого тыла.

– Вовремя ты явился, Чайников, – обрадованно сказал ефрейтор Аплетин и посмотрел на часики, надетые на руку. – Скоро двенадцать. Прочтем, как условились, письма от жинок, а потом выпьем и закусим, чтобы Новый год был последним годом для фашистов.

Он потянулся к столу, взял из тонкой стопки писем треугольный самодельный конверт, посмотрел адрес и, подавая его молоденькому солдату, промолвил:

– Твое, Алексашин. Читай! ничего не стесняйся, все читай.

Алексашин смущенно улыбнулся, наклонился к раскрытому камельку и при его красном свете стал читать умиляющие солдата простые слова о земных поклонах, о томительном ожидании встречи, о верной любви до гроба.

Чайникову было мучительно стыдно это слушать, словно он подсматривал в щелку, как целуются. Он хотел уйти и не мог, боясь обидеть товарищей.

Потом читали по очереди остальные письма, похожие одно на другое, в которых было много нежности и тоски, веры в скорое свидание. Чайников знал – такие письма воскрешали тяжелораненых, скрашивали тяжелую фронтовую жизнь, наполняли уставшие сердца верой в победу Почему же ему не пишет жена таких писем? И злая мысль шевелилась в душе. Полтора года войны, полтора года разлуки. Мало ли что может случиться с молодой женщиной за это время.

И чтобы не думать о ней, Чайников старался думать о своем мартене. Как там без него справляются на заводе ребята? И опять перед глазами вставала жена – тонкая и гибкая, как хворостинка, с маленьким ртом и живыми глазами, самая лучшая и красивая на всем свете.

Перед уходом на фронт он обучал ее мужскому, сталеварному делу. Научилась ли она без него варить специальную артиллерийскую сталь? Он ведь даже оставил ей синие свои очки.

Аплетин нарезал ароматную колбасу, открыл штыком армейские консервы, разлил в эмалированные кружки водку. По старому, мирному обычаю бойцы, улыбаясь, чокнулись и, стоя, выпили за победу. Выпили и закусили, потом снова выпили и стали хвалиться друг перед другом фотографиями своих жен. Чайников не выдержал и достал из партбилета фотокарточку-«пятиминутку». После того как товарищи посмотрели ее, боец долго разглядывал невыразительное, веснушчатое лицо своей Марии, казавшееся ему лучшим в мире.

Он видел, как Аплетин ловко скрутил цигарку, достал «катюшу» и уже неверными руками долго высекал бледные, мелкие искры, гаснущие в воздухе.

– Что ты маешься? На вот, прикури от камелька, – сказал Алексашин, оторвал кусок лежавшей на столе газеты, поджег ее на огне и, видимо, прочтя освещенные слова, радостно вскрикнул и быстро потушил бумагу.

На молодом курносом лице солдата отразилось такое радостное волнение, что все находившиеся в землянке невольно с сосредоточенным вниманием подвинулись к нему. Один лишь Чайников равнодушно остался на своем месте.

– Вы послушайте, что здесь написано!

И Алексашин прочел, что на Н-ском заводе, на том самом, на котором до войны работал Чайников, сталевар Мария Чайникова установила рекорд съема стали с квадратного метра пода печи. Свой рекорд она дарит фронтовику – своему мужу.

На усталом лице Чайникова ярко блеснули голубые глаза. Новогоднее счастье улыбнулось ему и будет улыбаться теперь весь год.

– Да ты не особенно задавайся, – сказал Аплетин. – Это, брат, подарок не одному тебе, а всем нам – всей Советской Армии.

1942 г.

СЛЕЗЫ

Кончилась дневная смена.

Женщины, отойдя от станков, возле умывальника оттирали песком измазанные машинным маслом руки. Они торопились. Дома их ждали маленькие дети и необыкновенно возросшие за войну семейные заботы.

И вот, когда почти все уже помыли руки, в умывальню вошел мастер Кирилл Матвеевич и, поправляя очки, сказал:

– Девчата, надо остаться еще на одну смену. Срочный заказ.

Работницы молча пошли к станкам. Одну из них мастер тронул за плечо.

А тебя, Варя, танцевать надо заставить, сразу два письма привалило. Одно, видать, от Петра. Прочтешь, расскажешь, что там нового на их фронте. – Мастер подал покрасневшей молодой женщине два конверта. Она схватила их и теперь, уже не чувствуя усталости, почти побежала к станку, села на груду ею выточенных трехдюймовых снарядных гильз, поспешно, со страхом и радостью оборвала края конверта. Лихорадочным движением взяв стандартное, отпечатанное в типографии извещение, заполненное торопливым почерком, уронила его на колени. В нем говорилось, что Петр Степанович Хохлов, ее муж, ее бесценный Петечка убит – погиб смертью храбрых. Она через силу глотнула слезы, тело ее обмякло и, чтобы обмануть себя хоть на минутку, она разорвала второй конверт, надписанный его рукой.

Письмо было от него, от ее Пети. Она быстро, пока еще не вникая в смысл, пробежала его глазами, стараясь найти самое главное, насмотреться на милый, родной почерк. Потом стала перечитывать медленнее, теперь уже понимая написанное, желая только одного, – чтобы ей не помешали насладиться этим письмом.

«Как же так? Убит и письмо от него?» – подумала она, все еще желая себя обмануть. Потом сверила даты. Извещение написано на день позже письма. Значит, это правда, что его нет, и она никогда больше не услышит его торопливых шагов, не пойдет вместе с ним в магазин перед Первым мая выбирать себе новое летнее платье. И сына у них теперь уже не будет. А он так хотел сына. Варя еще раз прочла письмо, перечитала отдельные фразы.

«Иногда в боевом охранении я думаю, что за нами десятки тысяч километров нашей земли, миллионы человеческих жизней – и тогда гордое чувство наполняет мне душу… Вчера на нас пошли в контратаку сто автоматчиков. Я расстрелял в них три диска, и тут мой автомат заело. С удивительным спокойствием разобрал я его, лежа в снарядной воронке, и вдруг подумал, что вот сейчас меня убьют, и я никогда больше не увижу тебя. И самое главное – ты не узнаешь, как я умер, что думал в последний раз…»

Варя прочла эту фразу, находя в каждом слове особенный, глубокий смысл, и тяжело вздохнула. А действительно, как он умер, что думал, умирая, вспомнил ли ее? Может быть, вспомнил, как она провожала его на станцию, когда он уезжал на фронт. Тогда еще под окном у них зацвела липа и пчелы залетали в их светлый просторный дом.

– Что же ты плачешь, родная? – услышала Варя голос свекрови, увидела сквозь горькие слезы двух сестер мужа. Они вместе с матерью тоже работали на заводе. И тут только поняла, что она плачет и вокруг нее собрался народ. Варя смахнула слезы, но все тело вскидывалось от беззвучных, судорожных рыданий, душивших ее.

– Вот получила весточку от Пети, – она отдала письмо и, не сказав об извещении, чтобы не тревожить родных перед ответственной сменой, пошла к станку, на ходу вытирая концами и без того чистые пальцы.

Несмотря на то, что ее бил озноб, никогда так не спорилась работа у Вари, как в эту ночь. Труд как бы исцелял ее страдания. Десятки снарядных стаканов окружали ее станок. В них был не только труд ее, в них была ее месть, частица самого сердца.

Утром, придя домой, она сказала свекрови и золовкам о смерти Пети. Женщины сначала не поняли, потом долго плакали. Но усталость взяла свое, и к вечеру золовки уснули тяжелым сном без сновидений, а мать, будто окаменела, села у окна и сидела с остановившимся взглядом. Утром пошли на завод. Горе глубоко вошло в сердце, но этого никто не знал. Только выражение лиц их стало совсем другое, какое бывает у людей, недавно вставших с постели после продолжительной болезни. Работая, они мстили убийцам сына и брата.

Варя часто задумывалась и никак не могла понять того, что вот жил человек, писал письма, она нетерпеливо ждала его и вдруг этого человека больше нет, он никогда ничего не напишет и никогда не придет к ней. Она так долго жила надеждой свиданья. Но теперь не только свиданья, но и его самого не будет. Она не верила, что муж умер, навсегда ушел из жизни, уйдет из памяти людей и о нем забудут, словно его и не было, как забыли сторожа Шульгу, утонувшего в реке пять лет назад.

…Прошло две быстрых, как один день, недели, и мастер Кирилл Матвеевич принес Варе исчерканную цветным карандашом центральную газету.

– Вот, почитай про своего, – осторожно положил газету и ушел на цыпочках, словно боясь разбудить кого-то.

На второй полосе описывали подвиг ее мужа. Она жадно прочла статью.

Младший лейтенант Петр Хохлов, ее Петечка, любивший удить рыбу и играть по вечерам на гитаре, до последнего патрона отбивался от фашистов, а когда они окружили его, желая взять живьем, взорвал себя вместе с врагами противотанковой гранатой. Варя на мгновение представила себе взрыв, дым, пламя и закрыла глаза.

Конечно, это был подвиг. И о нем знали и помнили. Значит, не бесследно умер любимый ею человек. Значит, он продолжал жить в чьей-то памяти, будил чьи-то сердца, указывал путь вперед. И, как это ни странно, подробности смерти как-то сразу вдруг умиротворили ее.

Прошел еще быстролетный месяц, и Варя в цеху во время обеденного перерыва сама услышала в радиопередаче дорогое и близкое для нее имя. Ее Петечке правительство присвоило звание Героя Советского Союза, словно живого наградило орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда».

Значит, вся страна помнит Петра и чтит его, как живого. Она поднялась тогда и, поправляя сбившиеся каштановые волосы, увидела, что все в цехе глядят на нее и ждут, что она скажет. И она с сухими глазами сказала о своих слезах, о том, что все тысячи тысяч советских снарядов наполнены горькими слезами детей и женщин, и эти слезы, превратившись в картечь, нещадно убивают проклятых иродов.

Потом какой-то безыменный поэт написал о Петровом подвиге строгую песню, и она сама слышала, как пели ее красноармейцы, уезжая из их городка на фронт. В песне были слова, которые говорили, что для того, чтобы победить проклятых фашистов, нужно драться, как дрался Хохлов.

Время летело, и каждый день жизнь напоминала о Петре, словно он был живой и делал какое-то большое, нужное дело. Варя по-прежнему работала на заводе и часто, вспомнив о муже, роняла светлую слезу на стальной снарядный стакан, зажатый в токарном станке.

Однажды, возвращаясь с работы, она увидела, как на заводские ворота вешали новую вывеску. Она остановилась и прочла родное имя, написанное золотыми буквами! «Завод имени Петра Хохлова».

Впереди, не видя ее, стоял мастер Кирилл Матвеевич. Он тоже прочел вывеску и, как будто угадав ее чувства, сказал обступившим его рабочим:

– Смерть, она, брат, тоже бывает разная. А тут, видать, смерть перешла в бессмертие человека. Это надо понять, товарищи.

Варя прислонилась к пахучей коре весеннего дерева и беззвучно заплакала, но теперь это уже были не горькие слезы, а чистые, похожие на капли дождя.

1942 г.

НА АВАНПОСТАХ

1. Рождение

Недавно, перебирая свои фронтовые записные книжки, я нашел в одной из них несколько истрепанных страниц, торопливо исписанных карандашом. Прочел их с трудом. Это были заметки о 83-й бригаде морской пехоты, сделанные в десанте на «Малой земле», под Новороссийском. С этой бригадой я пробыл там несколько месяцев. Страницы были исписаны мелким почерком: я испытывал тогда затруднения с бумагой. Вся чистая бумага шла на письма. Наверное, нигде не писалось такого множества писем, как на «Малой земле». Как только выдавалась свободная минута, матросы, истосковавшиеся по дому, женам, присаживались кто где и принимались изливать на бумаге свою нерастраченную нежность. Из писем многое узнавали женщины в тылу о битвах, тревогах и победах, которыми жили их солдаты.

К сожалению, многие письма не дошли по назначению. Девять работников полевой почты, два раза в неделю увозившие наши послания с «Малой земли», погибли в море вместе с мешками, до отказа набитыми самодельными конвертами.

Когда-то существовало хорошее правило – словам одного очевидца верить больше, нежели всем россказням, передаваемым понаслышке. Вспомнив это правило и памятуя, что подвиг, не запечатленный на бумаге, не имеет никакого значения для потомков, я решил опубликовать эти записки.

Да простит меня мой добрый читатель, что я предлагаю ему записки в том виде, как написал их тогда, может быть, в таком состоянии в них сохранится неповторимая обстановка 1942-43 годов. В записках много цифр, фамилий. А ведь за всем этим стоят события и люди, и, кто знает, может быть, благодаря этим, уже пропыленным временем листкам, многие «неизвестные солдаты» станут известными. Ради этого я извлек записки на свет.

История 83-й отдельной Краснознаменной морской бригады неразрывно связана с героической летописью Новороссийска. Город породил бригаду и дал ей свое гордое имя.

Шел четырнадцатый месяц войны. Враг через Керченский пролив ворвался на Таманский полуостров, зеленый от виноградных плантаций.

Время было тяжелое, войска Южного фронта с боями отходили через Дон на просторы Кубани. В горящем Батайске я присутствовал на допросе полоненного немецкого оберста Курта Фишера. С обычной наглой развязностью и даже каким-то бравированием фашистский полковник показал, что стратегическая цель немецкого наступления 1942 года – захват Северного Кавказа, богатого нефтью. Командование, мол, считает, что обладание кавказской нефтью – жизненно необходимое условие для дальнейшего ведения войны вооруженными силами Германии.

Фанфаронистый офицер, от которого исходил запах тонких французских духов, утверждал, что Гитлер поставил войскам задачу достичь Волги в районе Сталинграда. Это позволит защитить фланги и прикрыть тыл во время наступления на Кавказ. Под конец допроса пленный стал кричать:

– Мы вас всех на ваших кишках перевешаем…

Войска Южного фронта пылили по всем казачьим шляхам, откатываясь в предгорья Кавказа. Никогда дороги не были столь многолюдны, как в то время. Сотни тысяч людей уходили, куда глаза глядят, лишь бы не оставаться на земле, на которую хлынуло фашистское половодье. Народ устал от каждодневных неудач армии. Нас утешало одно – неудачи только закаляют сильных.

Отряды моряков, оставленные в арьергарде, оказывали врагу отчаянное сопротивление. Нелегко было отступающей армии проходить мимо них. Бойцы приветствовали моряков и верили: такие могли если не остановить, то во всяком случае задержать врага. На фронте все громче и громче произносилось имя Александра Ивановича Вострикова – командира 144-го отдельного батальона морской пехоты. В первые месяцы войны он познал великое искусство ведения боя, научился выжидать и мгновенно пользовался решающей минутой.

Батальон, организованный в конце мая 1942 года в Москве, в товарных составах был переброшен в Ейск и оттуда провел шесть походов через Азовское море на побережье между Мариуполем и Таганрогом, занятое немецкой армией. Всякий раз моряки, высадившись на берег, уничтожали гарнизоны противника, захватывали пленных.

7 августа капитан-лейтенант Востриков атаковал станицу Широганскую. С флангов ее охватили основные силы батальона, а в тыл были заброшены мелкие группы автоматчиков. Востриков опередил врага. В ночном бою станицу освободили, полностью уничтожили вражеский гарнизон, оказавший сопротивление, взяли трофеи.

В рукопашной схватке отличились автоматчики Василий Яшин, Олег Минин, Панна Козлова, Валерий Лебединский. Нелегко им было удерживать позиции ради тех, которых они даже в глаза не видели, помогая им отойти. Слава батальона росла, а вместе с ней росла и его численность: со всех сторон приходили туда моряки.

На следующий день, получив приказ, батальон отошел через Ясенскую и Морозовскую переправы на Ахтари, а оттуда морем отплыл на кораблях в Темрюк. У разбитой бомбами Морозовской переправы моряки, скрепя сердце, сожгли свои потрепанные грузовики.

После кровопролитных боев с численно превосходящим противником, отбивая многочисленные атаки пехоты, кавалерии и танков, батальон оставил горящий, затянутый дымом город Темрюк.

Капитан-лейтенанту Вострикову приказали: любой ценой, хотя бы на сутки, сдержать наступающего врага в районе хутора Адагум и станицы Варениковской. Бойцы батальона окопались и заняли оборону. На рассвете 25 августа фашистская пехота, поддержанная дюжиной танков, начала наступление. Моряки без единого выстрела близко подпустили врага и с криком «полундра» поднялись в контратаку. Почти еще мальчик, младший лейтенант Федорович с двенадцатью матросами зашел в тыл 118-у немецкому батальону СС. Заметавшихся фашистов расстреливали из автоматов, забрасывали гранатами. Трупы их валялись на поле боя, среди пылающих копен пшеницы.

Федорович рассказывал потом, как в этом бою раненые краснофлотцы Смирнов и Павлов, не раздумывая, обвязавшись гранатами, бросились под гусеницы шедших на них двух танков и не пропустили их. Героическая смерть товарищей потрясла и вдохновила бойцов батальона. Четыре танка они подбили из противотанковых ружей, уничтожили около двухсот солдат и офицеров, обратили в бегство два эскадрона кавалерии противника. В этом бою моряки опрокинули общеизвестные дотоле мерила человеческой выносливости.

Вражеские самолеты летали над головами матросов, но, не имея достаточно бомб, сбрасывали рельсы, пустые железные бочки.

В это время 15-й и 16-й батальоны Новороссийской военно-морской базы свели в 1-й морской полк Черноморского флота. В звездную ночь на 26 августа 1942 года 16-й батальон, которым командовал майор заслуженный мастер спорта Дмитрий Красников, из Туапсе на эсминце «Сообразительный» прибыл в Новороссийск.

Красникова еще при обороне Севастополя знали как человека несгибаемой воли, личной храбрости и физической выносливости. Он сразу бросил в бой батальон против наступающих частей 79-й немецкой дивизии. Движение фашистов застопорилось, но вскоре на помощь им подошла 101-я румынская дивизия с приданными ей частями 13-й танковой дивизии.

Батальон майора Красникова прикрывал отход частей, разрозненных с основными силами у Краснодара, которые по шоссе Новороссийск – Туапсе и дальше Туапсе – Майкоп, через Шаумян, выдвигались в район Хадыженских нефтепромыслов.

К тому времени в Новороссийской бухте, у каменных пирсов элеваторной пристани, лег на дно легендарный лидер «Ташкент», потопленный вражеской авиацией при звездном налете. Матросы с лидера, оставшиеся в живых, стиснув зубы, ушли в сводный морской полк, где встретились с моряками гвардейских крейсеров «Красный Кавказ» и «Красный Крым», линкора «Парижская коммуна», подводных лодок, торпедных катеров и береговой обороны. Там оказалось много орденоносцев, защищавших Одессу и Севастополь, Москву и Ленинград, – людей, умевших ценить жизнь, знающих, что такое война, что такое фашист. На белесых холмах у города Новороссийска моряки под командованием подполковника Максима Кравченко приняли на себя первые удары.

6 сентября полк переименовали в морскую бригаду и слили с 305-м и 144-м морскими батальонами. С этого дня началась героическая история бригады – защита Новороссийска. Она прикрывала дороги главного направления. На карте в эти дороги, словно занозы, втыкались синие стрелы немецкого наступления, и при взгляде на нее казалось, что все действия бригады похожи на жертвоприношение, ибо она обречена.

Подполковник Кравченко приказал капитан-лейтенанту Вострикову занять оборону по линии: школа № 18, площадь Коммунаров, шоссе на Мысхако, пролегающее через пригород Станичку. Он обнял его и сказал:

– Умри, но не отходи.

Немцы подтянули к городу танки и тяжелую артиллерию. С утра и до вечера авиация бомбила пристани и цементные заводы, на улицах и площадях рвались крупнокалиберные снаряды дальнобойной артиллерии. Новороссийск горел, охваченный траурной каймой дыма.

К вечеру многочисленная немецкая пехота при поддержке танков прорвала оборону обескровленного 17-го батальона морской пехоты, захватила Мефодиевку– северную окраину города и вокзал. Фашисты распространились на набережную порта, а ночью, выйдя на Туапсинское шоссе, с боем взяли цементный завод «Красный Октябрь».

16-й и 144-й батальоны оказались отрезанными от бригады и частей Красной Армии. Обескровленные роты требовали боеприпасов, оружия, еды. У медиков почти не оставалось никаких лекарств. Положение стало критическим. Политработники провели краткие, но страстные митинги.

На митинге в батальоне Вострикова выступила медсестра Клавдия Неделько.

– Вокруг нас звериные банды, которые не дождутся минуты, чтобы схватить матросов за глотки, отыграться за Одессу и Севастополь, вырезать на спинах у нас звезды, – с железным спокойствием сказала обаятельная девушка, в которую был влюблен весь батальон. – Помощи нам ждать неоткуда, так будем же стоять на своей Малой земле насмерть.

Так в словарь морской пехоты впервые вошли крылатые слова «Малая земля».

Натолкнувшись у кладбища, густо усеянного железными и каменными крестами, на жесткую оборону, танкисты врага прямой наводкой стреляли в упор по обороняющимся матросам.

Востриков поднял своих людей в контратаку. Клавдия Неделько с автоматом, с гвардейской бескозыркой в левой руке и противотанковой гранатой в правой шла первой. Рядом с нею шагали Унтершлях, Ступин, Насонова, Пестряков, Ступка, Руденко. Каждый из них сотни раз видел рядом смерть, у каждого были свои счеты с оккупантами. Моряки пели «Интернационал».

Показались танки с крестами на броне, открыли частый огонь из пулеметов, но моряки, прижимаясь к стенам домов, продолжали идти вперед. Противотанковой гранатой Клава Неделько взорвала вражеский танк. Фонтан желтого пламени поднялся вверх, черный маслянистый дым заволок все вокруг. Танкисты выбрались через запасной люк и тут же были сражены автоматной очередью, выпущенной девушкой.

Пятясь, уцелевшие танки ушли, а семь остались чадить на поле, пахнущем окалиной и горелым маслом.

В бой вступила вражеская авиация; самолеты, словно черное воронье, закружили над головами матросов. Над землей свирепствовал, ураган огня и железа. Люди глохли, из горла и ушей шла кровь, но несколько суток не спавшая, голодная морская пехота стояла, ибо не было приказа уходить с занятых позиций.

Каждый матрос сердцем слышал слова Клавы Неделько:

– Стоять насмерть!

В темную ночь с 8 на 9 сентября к высоким кручам морского берега, почти неслышимые в грохоте боя, пристали шхуны и катера. Командир этой эскадры привез пакет с кратким приказом командующего Черноморской группы войск генерала И. Е. Петрова – эвакуироваться.

Моряки с болью в сердце привели в негодность тяжелое орудие, стоявшие в капонирах береговой обороны.

Под прикрытием 16-го батальона капитан-лейтенант Востриков со своими людьми отплыл на Большую землю, благо плыть недалеко. На горизонте мерцали огни Кабардинки.

Дав возможность товарищам оплыть, 16-й батальон отошел на новую линию обороны, в район школы № 3. При поддержке роты танков вражеской пехоте удалось окружить трехэтажное здание школы, вставшее на их пути, как крепость.

Три танка, подожженные из окон школы бутылками с горючей смесью, зачадили, как факелы, освещая солдат, прижимавшихся к броне. Фашисты ни на минуту не прекращали атаку.

В ночь на 10 сентября командир 16-го батальона наконец получил приказ отходить. К разбитой Рыбачьей пристани под обстрелом подошли сейнера, сторожевые и торпедные катера.

В осыпавшейся землянке при неровном свете «моргасика» подполковник Дмитрий Красников, принявший у раненого подполковника Кравченко командование бригадой, с командирами рот лейтенантами Мартыновым и Андрущенко и младшими лейтенантами Московым и Ябровым на бухгалтерских счетах подбили итог. За две недели боев на улицах Новороссийска краснофлотцы батальона уничтожили несколько рот вражеских солдат и офицеров, разбили три минометные батареи, подавили семь пулеметных точек. Но цифры никого не радовали. На душе у каждого лежал камень – Новороссийск сдан.

– Пора снимать гюйс! – новый комбриг бросил прощальный взгляд на свой командный пункт, шутливо называемый боевой рубкой, загасил свет, неровной качающейся походкой зашагал к пристани, последним взошел на ожидавший его, дрожавший от напряженной работы моторов сторожевой катер. Над головой повисла ракета, неживым огнем осветила угрюмые, небритые лица матросов, и было непонятно, то ли слезы у них на щеках, то ли морские брызги.

Вспенив воду, катер отошел. Красников долго воспаленными глазами смотрел на покинутый город, на золотистую пыль выстрелов. Там, за высокой насыпью, у железнодорожных цистерн, источенных пулями, остались пятьдесят матросов под командованием старшего политрука Ерпылева; боеприпасов у них хватит только на полчаса боя, но все они добровольно остались со своим политруком, чтобы дать возможность отплыть товарищам. Каждый знал, что жизнь не дается вторично. Только отвага могла спасти их, и силы этих людей возросли до неслыханных размеров. Надежды на спасение не было никакой, но моряки не отказались от борьбы.

С отходом последнего катера бойцы Ерпылева, прикрывая друг друга, стали отходить к морю. На берегу не нашлось ни одной лодки. Моряки вошли в холодную воду и с оружием поплыли на противоположный, смутно видневшийся на горизонте берег.

Преодолев четыре километра, они с рассветом выбрались на кручи у девятого километра Новороссийского шоссе. Четыре километра, оставшиеся позади, – такая необозримая даль, что даже страшно подумать.

Красников снял зюйдвестку, обнял мокрого Ерпылева и зарыдал. В Новороссийске уже расхаживали немцы. Рядом стоял политрук Костя Харламов, сжав кулаки, с горечью сказал:

– Мы сдали Новороссийск, мы его и возьмем.

– Твоими устами да мед бы пить, – промолвил Красников и впервые улыбнулся.