Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

За ночь отошли на несколько десятков километров и заняли оборону. Штаб дивизии расположился в селе Красный Кут, в четырех километрах от передовой. Офицеров распределили по хатам. Мне досталась завалюшка, в которой доживала век одинокая глухая старуха, одетая в поношенное платье из нанки. Я огорчился, но днем к ней пришла тонкая черноглазая невестка Варя, одним своим видом будоражившая кровь. Весь день мы весело болтали и втроем играли в подкидного дурачка. Старушка рассказывала:

– Наше село еще ни разу не бомбили, в нем шпион живет…

Вечером Варя засобиралась домой.

– Оставайтесь ночевать, – попросил я.

– Неудобно перед матерью. Но раз вам такая охота побыть со мной, приезжайте ночью. Я живу на шахте номер четыре. Третий домишко от магазина. Только будьте осторожны, сегодня ночью нас проведала немецкая разведка.

Шахта не включена в нашу оборону, находится на ничейной земле. Я хорошо знал – каждую минуту дивизия могла оставить позиции и продолжать отступление. И все же я решил ехать.

Ординарец проводил меня до шахты, и я строго-настрого наказал ему:

– В случае, если дивизия снимется, – скакать ко мне с оседланной Нинкой.

У меня было четыре гранаты, автомат с двумя дисками и наган. Все это я сунул под подушку. Через час мне стало жаль и себя и Варю: покорная и усталая, она лежала на моей откинутой руке и думала о другом, самом близком и дорогом, затерявшемся среди дождя и туманов. Я тоже думал о другой. Мы были близки, и в то же время тысячи километров лежали между нами, и так, наверное, было со многими. До рассвета я не сомкнул глаз, а она только прикидывалась, что спит.

Утром приехал ординарец и я, пообещав Варе снова приехать, ускакал в Красный Кут.

На третью ночь я услыхал конский топот, поспешно оделся, схватил автомат и вышел на крыльцо. По улице медленно ехал всадник.

– Кто там? – тревожно спросил он, и я услышал, как щелкнул курок нагана.

– Это вы, Полозов? – крикнул я, узнав голос ветеринарного врача дивизии. Отец мой был ветеринарным фельдшером, и я всю жизнь питаю любовь к ветеринарам.

– Это вы, Аксенов, – Полозов угадал меня. Вдвоем мы обошли поселок…

Утром Кириченко включил шахту в оборону дивизии и выставил впереди нее эскадрон казаков.

Генерал симпатизирует мне и частенько зовет на ужин. Маленькими глотками я отпиваю дешевый портвейн из генеральского пайка и слушаю его рассказы.

– Вы знаете Коллонтай?

– Да.

– Давно, давно я был к ней неравнодушен. В гражданскую войну она была у нас членом Реввоенсовета армии. Интересное было время. Женщины носили чоботы, кожаные куртки, подстригались, как хлопцы, и курили махру. Коллонтай ходила в лакированных туфлях на высоких каблучках. И косы ее не одного комдива сводили с ума.

– Коса – женская краса!

– Во время конфискации помещичьих конных заводов мне досталась самая быстрая лошадь России. Ну и любил же я ее! Как-то вечером Коллонтай просит – Коля, голубчик, прокатите меня. Дело было зимой. Посадил я ее в санки, накрыл меховой полостью, пустил лошадь во весь мах и обо всем на свете забыл. Только вижу снег из-под копыт летит и бьет в лицо. Проскакал я двадцать верст, из одного городка в другой, оглянулся, а пассажирки нет… Вытер я шинелью мыло с лошади и шагом назад. И что ты думаешь, выпала Коллонтай на полпути. Вокруг степь, ночь, мороз, волки, а на ней ажурные чулочки и шелковое белье. Отморозила она тогда свои божественные ножки.

В комнату вошел Осипчук, хмуро промолвил:

– Какой-то тип поджег на станции Фащевка склады с тюками сена.

Утром к генералу явились заплаканные бабы с жала бой на дезертиров, которые, как они выразились, не дают им житья ни днем ни ночью.

Кириченко приказал майору Осипчуку поймать обидчиков. Составился отряд в десять человек. У меня было свободное время, и я примкнул к отряду.

Вооруженные револьверами, шашками и автоматами, мы тронулись на лошадях крупной рысью. Впереди майор, стройный, синеглазый красавец – настоящий командир, которым нельзя было не любоваться, так же, как нельзя было не подражать его манере ходить, разговаривать, сидеть в седле. За ним по двое ехали мы, сдерживая коней, пытавшихся все время перейти в галоп, не поспевавших за рысившей Майоровой кобылицей, бесценной золотой масти.

Каменистая дорога шла под гору, покрытая первыми цветами зимы – холодным и величавым инеем. Между расселинами древних камней попадались дикие кусты шиповника. Изредка то один, то другой казак подъезжал к ним и, накалывая колючками руки, отламывал веточку, усеянную красными ягодами, уже тронутыми морозом и оттого необычайно вкусными.

Через час быстрой езды выехали на вершину возвышенности к строгому обрыву. Здесь дул сильный ветер и было холодно. Далеко внизу между деревьями показался, очевидно, даже зимой не замерзающий шумный поток. На мостике, картинно переброшенном через сверкающую воду, промелькнули две женщины с белыми узелками в руках.

– Несут обед своим мужикам, – догадался майор. Наметанным глазом отыскал вьющуюся между скал кремнистую тропинку, и весь наш отряд с риском свалиться, натягивая поводья, сдерживая напуганных коней, спустился вниз. Стало теплей. Шагом поехали по дорожке, вьющейся между деревьев, поминутно пригибаясь и отводя в сторону пахучие, обожженные первыми заморозками ветви. Под ногами отчетливо виднелись следы только что прошедших здесь женщин.

Дорожка вывела нас к заброшенной маленькой шахте. Женщины были там.

– Что вы тут делаете?

– Идем до кумы на шахту «Тамара», – ответила самая бойкая и моложавая.

– А несете что?

– Гостинцы.

– А ну дайте поглядеть…

В узелках оказались хлеб, сало, бутылки с желтым и мутным перваком самогоном.

– Что ж у кумы хлеба своего нет, что вы хлеб ей тащите?

– Хлеб мы взяли на всяк случай, а вдруг попадутся бойцы, захотят с нами выпить и закусить, а то и побаловаться, – заигрывающе затараторила молодайка.

У входа в шахту виднелись свежие следы мужских сапог.

– Значит, ваших мужей здесь нет? – отрывисто спросил майор.

– В армии они, – в один голос ответили женщины.

Тогда идите своей дорогой, а мы взорвем шахту.

Женщины побледнели и медленно побрели вперед, поминутно оглядываясь.

– Эй, кто там, выходи, – закричал майор в зияющий зев шахты. Никто не отозвался. Майор бросил в дыру гранату. Глухой взрыв еще гуще оттенил могильную тишину.

И тогда из ближайшего строения походкой хозяина вышел старик – шахтер с татуировкой угольной пыли на морщинистом лице. Даже в это время, когда все люди ушли отсюда, он не решился покинуть шахту.

– Дезертиров шукаете? – спросил старик. – Там они, цельных шесть душ. У меня четверо сынов у красных, а эти на чужом коне в рай хотят въехать… Покликать их?

– Зови!

Старик отцепил от брезентового пояса шахтерскую лампу, зажег ее и не спеша привычно полез вниз. Минут через десять он вернулся.

– Не хотят, гады, вылазить на свет божий. Послепнуть боятся.

– А ну, живо за стариком… Привести их. В случае сопротивления – стрелять на месте, – приказал майор трем казакам.

Через четверть часа дезертиры под конвоем стали вылезать из шахты. Все они, кроме одного, были одеты в гражданское платье.

– Где оружие? – спросил майор одетого в военную форму человека, неуклюже топтавшегося на месте.

– Я с трудового фронта… Окопы рыл под Ворошиловградом… Страсть сколько земли там накопали.

– Какого года рождения?

– Тысяча девятисотого…

– Расстрелять бы его, сукиного сына! – вставил старик. Уничтожающее презрение горело в его светлых глазах, словно ляписом обведенных синей угольной пылью.

– Что ты, дед? У меня четверо сынов в Красной Армии.

Казаки прыснули со смеха. Человек врал, не задумываясь над сказанным. Даже дезертиры, опустившие было глаза, и те улыбались.

– Не за что нам воевать – вот и ховаемся, – выпалил один из них, обутый в резиновые сапоги, и, встретившись со взглядом майора, добавил: – Разрешите закурить. – Руки его тревожно зашарили по карманам.

– Это ты их завел сюда? – крикнул майор, угадав в нем вожака. – Смотри мне в глаза… Прямо смотри!

Но дезертир прыгнул в сторону и бросился бежать к обрыву, забрызганному кровавыми каплями шиповника. Пуля, пущенная из нагана, догнала его. Человек остановился, какую-то долю секунды постоял неподвижно, словно выбирая место, куда бы лучше упасть, и рухнул на черную, присыпанную углем землю, неестественно далеко отбросив голову. Один из дезертиров принялся мочиться, у остальных дрожали руки.

– Что с ними делать, расстрелять их всех до одного? – спросил майор.

– Побить их надо, – потребовал старик. – Нечего с ними цацкаться, побить и все, как мы били дезертиров в восемнадцатом году. Время-то сейчас оно полохливое. Пусть не поганят шахтерскую землю. Уйдете вы, они нам житья не дадут, да еще чего доброго к оккупантам перекинутся.

– Становитесь в ряд, затылком ко мне, – приказал майор.

Дезертиры стали, как им приказали, ежесекундно поворачивая головы назад. Один из них противно плакал.

Для майора я был посторонний человек, из штаба армии, я мог все истолковать по-своему, и он спросил меня:

– Побьем?

– Зачем? Из них еще могут получиться хорошие солдаты. – Я вышел вперед и стал перед дезертирами, чтобы успокоить их. Они знали, пока я стою так, в них не станут стрелять.

Майор подошел и стал рядом со мной.

– Старик правильно говорит, что всех вас следует расстрелять. Но, если останетесь сволочами – это всегда успеется. Важно, чтобы вы поняли свою вину и искупили ее, – сказал он. – Пойдете в армию?

– Пойдем и в первом же бою выправим свою оплошку, – пробормотал тот, что плакал.

– Кто этот убитый?

– Захарченко – лесник. Он украл две лошади у красноармейцев. У него и винтовка есть… А обмундирование сховано… Он нас и подбил сюда…

– Вот и хорошо, что напали сразу на баламута. Это вам наука. А сейчас марш домой, берите сухарей на дорогу и дуйте в военкомат, – приказал майор, довольный тем, что все так разумно разрешилось.

Быстрым, веселым шагом, ни от кого не хоронясь, дезертиры пошли домой. Мы сели на коней и к вечеру вернулись в дивизию.

Утром Варя рассказала, что на безыменной шахтенке казаки застрелили лесника.

– Он и муж был плохой и сено, говорят, спалил на Фащевке… Только в шахте дезертиров было восемнадцать душ… Четверо сразу подались в военкомат, а остальные вечером, когда убедились, что казаки уехали.

1941 г.

ХРАБРОСТЬ

Веру Алексеевну разбудил стук в дверь.

– Верочка, вас какой-то военный спрашивает! – сказала соседка.

– Миша?! – женщина поспешно поднялась с постели.

– Нет, не Миша, незнакомый военный.

Вера Алексеевна накинула халат, сунула ноги в холодные туфли и быстро отперла дверь.

На пороге стоял человек в засыпанной снегом шинели.

– Я привез вам письмо от мужа… И, если возможно, попрошусь переночевать. В Москве впервые, не знаю никого…

– Можно, можно, пожалуйста, заходите. Раздевайтесь. Может быть, чаю хотите? Правда, без сахару.

– Нет, нет, спасибо, не беспокойтесь. Ни есть, ни пить, я не хочу, а вот спать. Одиннадцатые сутки в дороге, сплю стоя, как лошадь.

Вера Алексеевна быстро постелила гостю на диване, нетерпеливо, дрожащими пальцами разорвала конверт, достала исписанную бумагу. Теплая река любви потекла из этого письма ей в душу.

Пока она читала, повернувшись спиной к гостю, он разделся, лег на диван, накинул поверх одеяла шинель.

– Значит, вы и есть лейтенант Дымов?

– Да, я – Дымов.

– Ну, как живется там мужу?

– Воюет. Орденом его наградили – Красной Звезды. Да, наверное, об этом он сам вам пишет. Первый орден – это так приятно. Я вот медаль получил и то…

– Нет, о себе он мало пишет. А где он воюет, на каком фронте?

Дымов с трудом раскрыл слипавшиеся веки.

– Северо-восточнее Туапсе, на горе Индюк. Стоим все время в обороне.

– А как попасть туда? Как надо ехать на эту гору? Каким поездом? – голос женщины прозвучал умоляюще.

– О, путь туда далекий и трудный. Я еле добрался. Надо ехать через Куйбышев на Ташкент и Красноводск. Потом морем до Баку, на Тбилиси до Сухуми, там пересесть на попутную машину до Сочи.

– А дальше?

– От Сочи до Туапсе на «матрисе» – поезд такой есть, – дальше двадцать восемь километров по Майкопскому шоссе, потом вправо по тропинке на гору, вы ее сразу узнаете. Вершина похожа на шею индюка. Там и стоит батальон вашего мужа.

Вера Алексеевна задумалась на минутку, спросила:

– Не скажете ли вы мне, конечно, если это не военная тайна, в какой дивизии служит муж и как его там найти?

– Что вы сказали? – преодолевая сковывающий его сон, переспросил Дымов.

Вера Алексеевна повторила.

– Командир первого батальона, а дивизию я не помню.

Женщина взволнованно прошлась по комнате.

– Знаете что, я решила поехать к нему. Завтра же начну хлопотать об отпуске.

Но Дымов уже спал.

Через неделю она выехала с Курского вокзала. И только на двадцать пятые сутки добралась до Туапсе. Город поразил ее своими развалинами. Целые улицы были разрушены бомбами. Шел крупный холодный дождь, и огромные воронки до краев были наполнены зеленоватой водой.

Вера Алексеевна вышла на ветреное Майкопское шоссе. Мимо проносились сотни машин, но напрасно поднимала она руку. Шоферы не брали ее. Измученная, поддерживаемая лишь надеждой на скорое свидание с мужем, она шла все дальше и дальше по грязному шоссе, петлявшему над обрывами; внизу глухо ревела вздувшаяся горная река. Два раза Вера Алексеевна попадала под бомбежку; бомбы рвались совсем близко, осыпая ее камнями и грязью. И, странное дело, – страха у нее не было.

Всю ночь шла она навстречу своему счастью и на рассвете пришла к печальным развалинам поселка. Все здесь было разгромлено, растерзано. Справа, в разрывах быстро несущихся туч, она увидела вершину горы, о которой говорил Дымов, и сразу узнала ее.

В сторону горы ответвлялась тропинка, по ней шли солдаты, несли на спине хвостатые мины, буханки ржаного хлеба, ящики с патронами. Вера Алексеевна пошла за ними. Падал снег, туфли ее совершенно промокли. Красноармейцы шли медленно. У подножия горы, где тропинка круто полезла кверху, Вера Алексеевна решила их обогнать. Один из них румяный, с пышными усами, остановил ее:

– А ты куда, гражданочка? Сюда нельзя, тут война.

– Я к мужу. Может, слыхали – капитан Остапенко.

– Слыхали, это наш командир батальона… А ты не врешь?

Солдаты придирчиво проверили документы и предложили идти вместе.

– Доведем в блиндаж, к самому мужу. А без нас заплутаете, попадете к немцам.

Тропинка поднималась все круче и круче, змеясь по опушке леса. Кора деревьев была часто пробуравлена пулями, срезанные осколками ветки щетинились высохшей щепой. Идти становилось труднее. Сердце медленно и тяжело билось в груди. Хотелось прислониться к дереву, охватить руками ствол, прижаться к нему – уснуть. Грязь, скованная морозом, исчезла. Снегу становилось все больше. Он лежал на камнях, на ветвях деревьев, напоминая знакомую русскую зиму. Навстречу шли санитары, несли на носилках раненых. Все чаще попадались деревья, стволы которых были перевязаны марлей.

– Зачем здесь марля? – спросила Вера Алексеевна.

– Обозначение минного поля. Кругом мины. Чуть сойдешь с тропинки, взлетишь на воздух.

Прошли еще немного, спустились в ущелье, и там Вера Алексеевна увидела поселок из блиндажей. Солдаты остановились у крайнего.

– Ну, вот и доехали. Здесь квартирует ваш муж, – сказал розовощекий усач и приложил к шапке ладонь. – Бувайте здравы.

Замирая от счастья, Вера Алексеевна подняла полу палатки, прикрывающую вход, неслышно вошла в землянку, постояла, пока глаза освоились с темнотой. У раскрытого камелька сидел ее муж, помешивая трофейной саблей жаркие угли.

– Миша! – бросилась она к нему и нежно холодными губами прижалась к небритой, колючей щеке. Сколько раз мысленно она переживала этот счастливый момент. Слезы дрожали на ее ресницах.

В темном углу кто-то приподнялся, и только тогда Вера Алексеевна заметила нары из ветвей, на которых в верхней одежде спали военные.

Муж был обрадован и смущен. Вера Алексеевна, тихая и задумчивая, гладила его легкие, начинающие седеть волосы, глядела в глаза, с детским любопытством трогала орден. Муж молчал – не мог выразить словами переполнившую его радость и все смотрел, не отрывая глаз от лица жены, как бы не веря, что прижавшаяся к нему светловолосая голова, маленький рот и худенькие плечи, все это настоящее, не во сне. Наконец, он собрался с силами, тихо и твердо сказал:

– Верочка, отдохни немного. – И после тяжелой паузы добавил. – Ночью тебе придется идти обратно.

– Как ночью? Через пять дней, не раньше!

– Нет, пойдешь сегодня. Нельзя обижать товарищей своей радостью. Здесь нельзя находиться. – Он не сказал ей, что на рассвете вместе с батальоном должен идти в лобовую атаку на хорошо укрепленные позиции гитлеровцев, что, может быть, не вернется больше. Да, наконец, она сама должна понять, что ее присутствие поколеблет его волю и мужество. Страшно умереть рядом со счастьем.

Не отдохнув как следует и не насмотревшись всласть на своего Мишеньку, Вера Алексеевна в полночь, в сопровождении двух автоматчиков, пошла в обратный путь. На ногах у нее теперь были кирзовые сапоги мужа, в которых идти было тепло и сухо.

Встреча была совсем не такой, как она представляла ее в бессонные ночи, сидя в переполненном до отказа вагоне. В первое мгновение муж смутился и даже не поцеловал ее. Но зато сколько радости потом дали ей эти несколько часов, проведенных вместе в черной и дымной землянке. Как-то незаметно все товарищи ушли по делам, и они остались одни. Она согласна повторить весь путь сначала, лишь бы провести еще несколько таких часов, заглянуть в глаза Михаила, погладить его большую руку. Да едва ли найдется в стране женщина, которая не пошла бы на любые мытарства и лишения, лишь бы повидать мужа на фронте!

На поляне, где были деревья, повязанные марлей, их настигла буря, навалившаяся внезапно с гор. Снежный ветер затруднял дыхание, валил с ног. Целый час автоматчики блуждали с Верой Алексеевной, проваливаясь по пояс в снег, рискуя каждую минуту взорваться на минах. Наконец, окончательно потеряв ориентировку, они заблудились и вышли к переднему краю.

Там, в сплошной метели, трещали забиваемые ветром выстрелы, рвались желтоватые клубы огня – шел бой. Ветер то обдавал боевыми звуками, то уносил их прочь. Над головой засвистели пули, их становилось все больше и больше. И вот уже тысячи пуль несутся по воздуху, и каждая сделана для того, чтобы убить. Стало страшно.

Один из автоматчиков прижал ее тяжелой рукавицей к земле.

– Ложись!

Она ткнулась лицом в колючий, словно крапива, снег. Рядом разорвался снаряд. От взрыва она оглохла, перестала слышать змеиное шипение мин, а перестав слышать, перестала бояться.

Мгновение спустя они увидели выходящего из леса солдата. Он брел пошатываясь, как привидение, весь в белом и, не дойдя нескольких шагов до них, повалился на землю. Из раны на голове его тонкой струйкой текла кровь. Вера Алексеевна подбежала к раненому, торопливо отыскала у него в шинели индивидуальный пакет, рванула клеенчатую обшивку и начала перевязывать рану. Возле нее стали собираться раненые – через некоторое время их набралось человек двадцать. Она забыла обо всем на свете, перевязывала их, как могла, и уводила в прикрытие за огромный тысячелетний валун. Автоматчики помогали ей, иногда стреляли в показывавшихся вблизи фашистов.

Приползший на перебитых ногах ефрейтор сказал, что за рекой лежит раненый комбат и что две роты ушли далеко вперед. Комбат ждет санитаров. Вера Алексеевна тотчас пошла по указанному направлению, перешла вброд стынущую черную реку, едва не сбившую ее с ног, и у сваленного, переплетенного колючей проволокой дуба нашла раненого мужа. Вдвоем с санитаром она перенесла его на берег, быстро забинтовала ему показавшуюся ей очень страшной рваную рану на ноге. При первых проблесках рассвета он очнулся, узнал жену.

– Как же так, ослушалась, вернулась… Да ты сама ранена, – шептал он разбитыми губами.

У Веры Алексеевны кожа на лбу и на щеке была сорвана, кровь запеклась.

Капитан сделал попытку подняться и не смог, словно белые облатки, глотнул несколько комочков снега.

– Вот ты спрашивала, как я стал храбрым, – говорил с трудом капитан, – за что получил орден? Вот так же, как ты сейчас, я не думал о смерти, ничего не боялся, делал то, что мне велело сердце, нет – самое лучшее во мне… Ты ведь у меня храбрая, и весь наш народ храбрый – и мужчины и женщины. – Капитан закусил губу, превозмогая боль. – Ни в какой госпиталь я теперь не поеду, рана у меня пустячная, и, если уже ты здесь, ты поухаживаешь за мной, пока не встану на ноги.

Вера Алексеевна стояла с затуманенными от слез глазами, ничего из сказанного она не услышала, но прекрасно поняла, что теперь муж никуда не пустит ее от себя, и если нужно будет умирать, то они умрут за Родину вместе.

Сильный порыв ветра донес крики «ура».

Комбат понял, что линия немецкой обороны прорвана и батальон его вломился во вражеские траншей. Он сделал стремительное движение в сторону, откуда неслись крики, улыбнулся и потерял сознание. Вера Алексеевна вместе с подоспевшим автоматчиком подняла его отяжелевшее тело на руки и понесла в санбат – к жизни.

1942 г.