Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

– Не обезвредь я его, поднялась бы паника, и тогда погибли бы и орудия и люди. Сомнением заразить легче, чем верой. Так, один дурак забросит ключ в воду, а семеро умных не смогут его достать, – словно оправдываясь, сказал комендант и впервые улыбнулся. Улыбка у него была детски чистая.

Мы переправились с ним через реку. Четыре мины разорвались на воде, не причинив никому вреда.

К вечеру нагнали штаб дивизии, расположившийся в какой-то роще, изувеченной снарядами. Комиссар дивизии Степанов пригласил нас к себе в палатку. Повар Гриша поставил на стол богатый ужин. Щелкнув пальцами, произнес:

– Антик с гвоздикой!

Комендант переправы открыл стеклянную банку с клубничным вареньем, попробовал его, да так с ложкой в руках и уснул, уронив голову на стол, застланный газетой, в которой было напечатано решение Государственного Комитета Обороны об организации трех направлений. Главнокомандующим нашим Юго-Западным направлением назначен Маршал Советского Союза С. М. Буденный.

Проследив за моим взглядом, Степанов сказал:

– На нашем направлении противник сосредоточил восемьдесят дивизий и бригад, тысячу танков и тысячу триста самолетов.

Редакцию газеты «Знамя Родины» вместе со штабом армии мы нашли в густом лиственном лесу. Я сел писать о коменданте переправы. Редактор сказал, чтобы заметка не превышала двадцать строк.

Двадцать строк! И в них должна вместиться вся жизнь капитана Барховича на войне. Писать коротко – большое искусство. Чем меньше статья, тем труднее писать.

Наступила ночь. Было темно, хоть глаз коли. Меня поставили часовым. Я ходил с автоматом вокруг палатки, охраняя сон товарищей.

Думалось о судьбе Родины и о своей личной судьбе. Я радовался тому, что работаю военным корреспондентом. Профессия журналиста – интереснейшая в мире, человеческая, я бы сказал, профессия. Надо много видеть и знать. В годы индустриализации не было такого завода, такой стройки на Украине, где бы я не побывал. Работать приходилось в политотделах МТС, на хлебозаготовках и посевных. Корреспонденты всегда направлялись на передовые позиции страны. Вот и сейчас я бываю в разных дивизиях, полках, на различных участках Южного фронта; встречаюсь со многими интересными людьми и благодарю судьбу за то, что мне все это дано увидеть.

Отправляясь на фронт, я злился на себя за то, что, давно догадываясь о предстоящей войне, многому необходимому на фронте не научился. Это чувство, наверное, испытывали многие в начале войны, но сейчас оно уже почти прошло. Лучшие саперы, о которых приходилось писать, научили меня разбираться в коварных немецких минах-ловушках. При каждом удобном случае я учусь бросать гранаты, стрелять из пушек, пулеметов и автоматов разных систем. В свободные минуты занимаюсь немецким языком, которого не смог осилить в детстве, по учебнику Глезер и Пецольд. Очевидно, все приходит в свое время.

На войне надо было быть прежде всего солдатом, а потом уже корреспондентом, доктором или инженером. Если ты не будешь знать того, что знает солдат, ты не сможешь ничего сделать и будешь убит в первом, от силы во втором или третьем бою. Если ты будешь избегать передовых позиций и всеми правдами и неправдами околачиваться в тылу, то и там тебя достанет снаряд или бомба.

Так думал я, расхаживая по мокрым прошлогодним листьям, вытянув вперед руку, чтобы не натолкнуться на дерево.

На рассвете сменили караул, я вошел в палатку напиться воды и увидел заместителя редактора. Жуков сидел на табурете, покуривая цигарку.

– Товарищ Аксенов. Сегодня поезжайте в Новую Ушицу. Туда подходят немецкие танки. Их там должны задержать во что бы то ни стало, или все пойдет прахом, – сказал он мне, поглаживая рукой стриженую голову.

И вот я в Новой Ушице – большом местечке, расположившемся на горе. Внизу кипит стремительная речка, вращает бархатные, зеленые от плесени колеса водяной мельницы, обдает все вокруг прохладой. Мирный уголок, не знавший ни слез, ни крови.

Разведка донесла, что к местечку со стороны Миньковцев по шоссе движется крупная механизированная часть немцев с тяжелыми танками в голове.

– Пощипаем фашистов, – говорит наводчик Яков Кольчак, худенький юноша с крупным ртом.

– Зададим им перцу, – отвечает ему командир батареи Михаил Лабус.

Хорошие, красивые парни.

Еще тихо, но в воздухе пахнет боем. Саперы на шоссе устанавливают противоклиренсные мины, обычные противотанковые мины, взрыватели которых связаны со стальным прутком. Такая мина рвется даже в том случае, если окажется между гусеницами танка. Эти мины соединялись попарно, при вытаскивании одной мины взрывалась вторая, связанная с ней замаскированным шнуром.

Наводчик Кольчак сидит на стволе 76-миллиметровой противотанковой пушки и подшивает к гимнастерке чистенький подворотничок. Командир орудия Михаил Тарасенко бреется, опуская кисточку в конскую цибарку с водой. Он родился в 1912 году и хотя никогда не носил усов, сейчас оставил их и посматривает в зеркало – идут ли они ему. Товарищи его подсмеиваются над усами.

Какой-то красноармеец пишет письмо. Я вижу крупные, почти детские буквы, читаю: «Мир прекрасен, моя дорогая». Кому это он пишет накануне боя – жене или невесте, но эти строки каждый поймет и оценит.

Оглядываюсь кругом.

Батарея стоит в саду, залитом солнечными лучами. Вокруг летают пчелы, пахнут цветы, плоды свисают с отягченных ветвей, где-то стрекочет лобогрейка, а напротив раненый красноармеец тихонько играет на гармошке. Он сидит, улыбаясь, опершись спиной о сухой плетень, у которого стоит загорелая девушка и заплетает косу.

Да, мир прекрасен. И заросли кукурузы, и клеверные поля, и ласточки, шныряющие в поднебесье, и этот раненый парень, и девушка. Если бы не война, как хорошо жили бы люди на советской земле!

Я подошел к сержанту Михаилу Тарасенко – командиру орудия.

– Скоро начало учебного года. Дети придут в школу, а меня нет.

Сержант – учитель из Черниговской области, и потому так понятна его трогательная забота о детях.

Заряжающий Яков Бурдейников вытащил серебряный портсигар, подаренный ему командиром корпуса за храбрость, и предложил папиросу. Я не курю, но папиросу взял. Острый дымок успокоил взвинченные ожиданием нервы.

На фронте очень многие стали курить.

Одно из орудий стояло на возвышенности, в кустах, среди изъеденных временем кладбищенских крестов. Позади, за разрушенной бомбами оградой, находилась местечковая площадь, от нее звездой расходились пять дорог. Батарея могла обстреливать все дороги.

Грузовик потащил орудие, которым командует сержант Александр Филев. Наводчик орудия Яков Кольчак крикнул, обнажая блестящие белые зубы:

– Выедем до поворота дороги! Нас там не увидишь, а мы будем бить в упор, как из нагана!

Едва орудия успели принять боевой глубоко эшелонированный порядок, как фашисты открыли артиллерийский огонь. Снаряды со свистом пролетали над кладбищем и рвались где-то позади.

– Ползет, гад, и не хоронится! – выругался Тарасенко и показал дрожащей рукой вперед.

С кладбища просматривалась вся местность, и я увидел боевой порядок наступающих фашистов. В голове следовали тяжелые танки, за ними средние и легкие, потом мотоциклисты с автоматами, пулеметами и минометами. Замыкался боевой порядок мотопехотой и артиллерией.

Тяжелые танки, хищно припадая на выемках к земле, двигались вперед медленно, но неумолимо, вырастая в размерах.

Я впервые в моей жизни увидел вблизи немецкий танк. Огромный, весь закованный в броню, казалось, неуязвимый, направлялся он к нам по булыжнику мостовой, из которой летели искры.

Взглянул на артиллеристов. Они были спокойны, может быть, чуточку бледнее обыкновенного, и, глядя на красноармейцев, я не видел, а скорее почувствовал сердцем, что танки совсем крохотные на большой русской земле.

Прибежал командир полка – полковник Сергиенко, громовым голосом приказал расчетам приготовиться к отражению танков, указал направление огня и дистанцию.

Полковник строго взглянул на меня, покачал головой, но ничего не сказал. В руке его, как дирижерская палочка, был зажат коротенький хлыстик. Минутная тишина, и фашисты начали атаку. Танки помчались на большой скорости, на ходу стреляя из пушек. В воздух взлетели птицы, и на деревьях испуганно зашумела листва.

Полковник Сергиенко поднял руку, взмахнул хлыстиком.

– Огонь!

Батарея Лабуса подпустила противника на расстояние четырехсот метров. Первый дружный залп бронебойными снарядами развернул башню у головного танка.

– Это для затравки! – крикнул Лабус.

Орудие Тарасенко попало в два тяжелых, замешкавшихся на дороге танка, окутавшихся желтым облаком дыма. Танкисты спрыгнули на землю, но рядом разорвался осколочный снаряд, они повалились на землю и, раненные, шарили по ней, словно что-то искали.

Тяжеловесные осколки рвали гусеницы танков, пробивали броню, ломали зубья ведущих колес. Подбитые машины умирали по-звериному, судорожно дергаясь, царапая землю разорванными гусеницами, словно когтями. Они преградили боевому порядку наступающих путь по шоссе – единственный путь, по которому гитлеровцы могли нанести удар.

Фашисты открыли беспорядочный огонь из танков и минометов. Но их снаряды и мины ложились метрах в семистах за нами. Вряд ли гитлеровцы предполагали, что у русских хватит выдержки и нервов, чтобы подпустить их на столь короткую дистанцию боя.

Серые от пыли вражеские танки поспешно сходили с шоссе вправо и влево, рассредоточиваясь, стремясь зайти с флангов и взять нас в клещи. Один танк подорвался на мине, остальные остановились, принялись стрелять болванками – разрывов не было слышно.

На шоссе, объезжая жарко горящие танки, вырвались мотоциклисты на серых машинах с колясками. На каждой машине сидело по три человека, вооруженных автоматами. За ними показалась серо-зеленая пехота. Десяток легких танков демонстрировал видимость лобовой атаки. Три или четыре снаряда разорвались на кладбище, повалили несколько рядов крестов.

Это был решительный момент боя, его наивысший накал. Теперь все дело было в нервах, у кого крепче нервы – тот и победит.

Батарея Лабуса повела комбинированный огонь, стреляя по наседавшим танкам бронебойными снарядами, одновременно поражая шрапнелью и осколочными гранатами немецких мотоциклистов и пехоту. Огонь был метким, как на маневрах; батарея не выпустила из своего сектора ни одного танка. Наводчик Кольчак поразил бронебойными снарядами восемь машин. Обильный пот смывал с его лица пороховую копоть. Он худел на наших глазах.

Истощив силы, фашисты вынуждены были приостановить наступление и отойти до подхода свежих резервов. Полк выполнил задачу.

Начала стрелять тяжелая артиллерия фашистов, прилетели «штукасы» и принялись бомбами перекапывать кладбище, выворачивая из земли полуистлевшие гробы.

Я стоял под зеленым тополем, у которого разорвалась бомба. Заслышав свист, я упал, а когда поднялся, увидел голое дерево, с него в одно мгновение облетели все листья.

Полковник Сергиенко, подойдя ко мне, сказал, что если бы тяжелые танки не были остановлены первыми выстрелами, они атаковали бы по шоссе на предельной скорости и могли выиграть бой.

Наступило временное затишье, и я увидел Кольчака. Бинтом индивидуального пакета он перевязывал лошади раненую ногу. Лошадь косила на него глаза и прядала ушами. До войны Кольчак работал зоотехником, и любовь к животным сохранилась у него на всю жизнь. Я подошел к нему. Вынимая из кармана пакет, Кольчак уронил клочок бумаги, на котором было написано торопливым почерком: «Если я буду убит, считайте меня коммунистом».

С блокнотом в руке спросил:

– Как вы подбили танки?

– Да вы же видели как.

Я ходил смотреть подбитые танки, словно кровью, истекающие бензином. На башнях синими готическими буквами написано: «Память Дюнкерка», «Я брал Париж», «Я брал Фермопилы». Вспомнился знакомый по истории горный проход в Греции, где спартанский царь Леонид с тремястами воинов дал бой стотысячной персидской армии. Своей гибелью Леонид ковал конечную победу над варварами. Народу для будущих его сражений важно было знать, что вторжение в коренную Элладу не далось персам без боя.

Было обидно, что немецкие танки шлялись по стране царя Леонида, а фашистские ефрейторы попирали коваными сапогами историю, и было радостно знать, что русская земля оказалась крепче французской, и крепче греческой, и крепче всех земель Европы.

В танках рядом со снарядами валялись кучи наворованного добра: перепачканное машинным маслом ношеное дамское белье, штуки сукна, будильники, побитые сервизы.

В одном танке нашли карту Украины, на ней крестиками были обозначены братские могилы солдат немецкого танкового корпуса и приложены длинные списки фамилий. Могил много, почти в каждом городе, через которые проходил корпус. Сегодня к ним прибавилась еще одна.

Описывая для газеты бой, я размышлял над увиденным. Мне казалось, что мы живем во время, когда наступательные средства превосходят оборонительные.

У фашистов больше, чем у нас, танков и самолетов, минометов и автоматов, и наступают они вдоль шоссейных дорог– на них легче применить машины. Железные дороги гитлеровцев мало интересуют, и они их беспощадно бомбят.

Наступая, противник бросает вперед танки, за ними на грузовиках движется пехота и легкая артиллерия. Натыкаясь на сильное сопротивление, фашисты вызывают огонь своей тяжелой артиллерии и «штукасы», поступают так, как поступили сегодня.

Я интересовался подробностями наступления фашистов в Польше и Франции – там они тоже вели войну машин вдоль шоссейных дорог.

Я заканчивал писать статью, когда ко мне подошел полковник Сергиенко.

– Видал, сколько металла наворотили, значит, можно фашиста остановить…

На трофейном мотоцикле примчался связной, передал пакет. Сергиенко сломал сургучные печати. Штаб дивизии приказывал полку, как только стемнеет, отходить на Мурованы Куриловцы.

Было обидно, что поле боя останется у врагов, они починят подбитые танки и вновь бросят их против нас. Опять мы внакладе.

За этот бой правительство присвоило наводчику орудия Якову Харитоновичу Кольчаку звание Героя Советского Союза; командир батареи Михаил Лабус и командир орудия Александр Филев награждены орденами Ленина, шесть человек – орденами Красного Знамени.

…Сдав заместителю редактора статью, переспав ночь в редакции, снова еду на фронт, захватив только что отпечатанные газеты.

Наши войска начали наступление. Вернули несколько сел. Люди оживились, послышались песни.

Тропический зной. Пыль по дорогам столбом. Целебный аромат хлебов стоит над землей. Гремит канонада тяжелых орудий, в безоблачном небе стаями появляются «мессершмитты» и «хейнкели». Их много, больше, чем наших самолетов, но летят они, видимо, далеко в наш тыл, на большой высоте. А на земле, отягченной обильным урожаем, сотни трудолюбивых женщин с мужской сосредоточенностью убирают хлеб. Никто из них за свою жизнь не видел еще таких пышных колосьев, такого тучного зерна, как в этом году. Богатый урожай – сбывшаяся мечта народа.

Изредка какой-нибудь берлинский ас накренит свой самолет и полоснет из пулеметов по белым беззащитным косынкам, подымутся к небу кулаки, сорвутся проклятья, и снова – напряженный труд на земле.

Между двух курганов вижу подбитый советский самолет Обожженные и пробитые крылья его накрывают желтые подсолнухи. У самолета в замасленных комбинезонах возятся люди.

Невдалеке на поле стрекочет новенький комбайн. Весело бежит по полотну хедера срезанная пшеница, рвется вперед трактор, а рядом с ним подпрыгивает бестарка, в которую сыплется толстая струя зерна.

Я иду к комбайну, замечаю выгоревшие голубые петлицы с тремя кубарями, узнаю за штурвалом знакомого офицера.

– Летчик Бондарь!

Летчик оторвался от штурвала потный, разгоряченный.

– А, редактор, здорово. Вот подбили, но я все-таки дотянул до своих… Починят машину, снова полечу бить гадов.

– Кто вас пустит, оставайтесь у нас за комбайнера, – засмеялась молодая белозубая трактористка, поправляя рукой прекрасные матовые волосы. – Вчера убрал столько, хоть на сельскохозяйственную выставку посылай… Голова колхоза решил его премировать поросенком.

– Ну, отослал письмо моей жене? – спросил Бондарь, заставив покраснеть трактористку.

– Послал.

– Читать есть что-нибудь?

Я вынул из полевой сумки «Первый удар» Шпанова.

– Читал уже… Плохая книжица… Усыпляет бдительность, проповедует шапкозакидательство.

– Расскажите, что вы видите с воздуха, летая над территорией, занятой врагами? – попросил я летчика.

– Во-первых, пехота немцев не ходит пешком, – Бондарь загнул палец на левой руке. – Весь день по дорогам к фронту движутся моторизованные колонны со скоростью до пятидесяти километров в час… Во-вторых, меня поражают масштабы, в каких немцы почти безо всякой помехи перевозят солдат, технику и боеприпасы… В-третьих, самолеты-разведчики дают немецким генералам полную картину всего, что происходит у нас за линией фронта… Самолетов у них много.

Сказанное было малоутешительной правдой. Проклятые «штукасы», как правило, активно поддерживают атаки своих танков и пехоты, обеспечивая им продвижение вперед. Как ураган, налетают они на стратегически важные станции и железнодорожные узлы, забитые техникой и горючим, превращая их в груды развалин.

Поговорили еще несколько минут, и я отправился дальше.

Навстречу по дорогам гонят стада. Окутанные облаками сухой пыли, плетутся коровы, бредут приуставшие овцы и похудевшие свиньи. Погонщицы колхозницы спешат, но все-таки используют каждую возможность, чтобы покормить и напоить животных.

Встречались погонщицы с орденами Ленина на груди – лучшие доярки страны. Они шли одетые в свою лучшую одежду, успевшую истрепаться в пути, – плисовые корсетки и широкие мереженные спидницы; с цветными лентами в пыльных волосах и монистом на шее. Женщины вели за собой своих коров, свою гордость, свою славу.

Одна так и сказала:

– Щоб я виддала нимцям заризаты нашу Мимозу?! Та николы цього не буде! Про нее в газетах писано. Сино мы попалили, щоб не досталось нимцям, а коров гонимо. Не пить Гитлеру молока на Украине.

Никто из них не спрашивал – далеко ли еще идти. Но, глядя в упрямые, выдубленные ветром и солнцем лица, было ясно, что, если нужно, они пойдут за Днепр, потребуется – побредут за Волгу, развалятся башмаки– зашлепают босиком, хлынут осенние дожди – пойдут под дождем, ударят морозы – будут идти по морозу, лишь бы спасти порученное им народное добро.

Можно позавидовать мужеству этих женщин.

Погонщицы не успевают доить всех коров, но все же выносят красноармейцам на дорогу полные подойники молока. Красноармейцы пьют, шутят и улыбаются. Кружка парного молока, поднесенная молодой женщиной, поднимает настроение, веселит солдатское сердце. Красноармейцы чокаются друг с другом эмалированными кружками и пьют густое молоко, как пиво.

Видя, что по всем дорогам уходит добыча, фашистские летчики бросают в стада бомбы, обстреливают из пулеметов, но не могут остановить живой и шумный поток.

Наша машина стояла три часа на переправе через реку. Войска были остановлены, и по понтонному качающемуся мосту прошло десять тысяч овец.

Левобережная Украина убрала хлеб. На правой стороне Днепра многие районы тоже покончили с уборкой, а там, где не успели, хлеб сожгли. Черные столбы дыма стоят над полями.

Выехали к Тульчину. Деревянный городок пылал. Над горящими хатами медленно кружили длинноногие аисты. С риском сжечь машину шофер решил проскочить по главной улице на другую сторону шоссе.

Город был брошен войсками и жителями, и среди треска искр раздавалось лишь жалобное мяуканье кошек. Почему-то вспомнились слова Сергея Есенина: «Ах, как много на свете кошек».

Точно в подтверждение этих слов, на перекрестке двух улиц дорогу перебежала черная кошка. Шофер Куриленко резко затормозил машину.

– Убейте, дальше не поеду…

– Ты что, с ума сошел?

Пока мы препирались, к нам подбежала молодая еврейка с распущенными рыжими волосами. На руках у нее лежал младенец, две лохматые девочки держались за подол ее драной юбки.

– Садитесь в машину, – крикнул я, посадив девочек в кузов грузовика.

– Ой корыто, мое корыто! – запричитала женщина.

– Какое такое корыто? – стиснув зубы, бормотнул Куриленко. – Ну его к черту… Дорога каждая минута.

– А в чем я буду детей купать? – заупрямилась женщина, порываясь кинуться в горящий дом.

Куриленко побежал вместе с ней и вынес из дома оцинкованное корыто.

Задыхаясь от дыма, помчались дальше. Несколько пылающих головней свалились в машину. Мимо мелькали обугленные яблоневые сады.

В поисках бензина заехали в опустевший колхоз. Женщины несколько дней назад угнали на восток весь колхозный скот. На длинных арбах уехали с ними дети.

Председатель колхоза – однорукий старик лет шестидесяти сказал:

– Бензин у меня есть, но на поджог хлебов… Все уехали, осталось нас здесь три поджигателя – я да два хлопца. Читал мабуть приказ – при подходе фашистов палить хлеб на корню.

– Немцы в двадцати верстах отсюда.

– Под вечер все пустим дымом, весь труд наш и состояние, щоб ничего не досталось супостату.

Высокий волнующийся хлеб облили бензином и подожгли. Заполыхал он жарко, будто огромная мартеновская печь.

Не чувствуя нестерпимого жара, обливаясь крупными каплями пота, председатель долго стоял у дороги, рассматривая птиц, мечущихся над огненным морем.

– Поехали, дед, с нами, – Куриленко тронул за плечо старика.

– Никуда я отсюда не тронусь. Тут моя родина, а работать на чужаков не стану, гордость не дозволяет… Одной рукой тоже не настреляешь, – зло сказал председатель, шагнув к пылавшей пшенице, будто собираясь кинуться в огонь, как в воду.

Хлопцы влезли в кузов грузовика. Километров через пять один из них сказал:

– Вин у нас такий голова, железный… Спалит себя живьем. Не хотел при нас кидаться в огонь.

Колхозники выносят на дорогу хлеб, молоко, мед и фрукты, провожая колонны отходящих войск долгим, укоризненным взглядом. На деревянных срубах колодцев стоят ведра с водой, накрытые капустными листами.

К вечеру наш грузовик, на котором ехали я, Лиф– шиц третий, украинские писатели Григорий Скульский и Евгений Адельгейм, приехал в штаб корпуса, ведущего оборонительные бои.

Как и раньше, мы разбились на две группы. Я и Адельгейм уехали в дивизию, где комиссаром Степан Михайлович Куранов, уроженец города Ростова. Остальные корреспонденты на нашем грузовике отправились в соседнюю дивизию.

Противник обстреливал из минометов село, в котором находился штаб. Над селом летал самолет-корректировщик, но наша артиллерия молчала, чтобы наблюдатель не мог высмотреть огневые точки.

Фашисты недостаточно подготовлены для ведения боя ночью и избегают ночных столкновений. В десять часов вечера отбой – фашисты прекращают наступление и ложатся спать.

В темноте дивизия оторвалась от противника и в полном порядке перебазировалась в район Гранова – Тышковки – Мыткова. Отсюда она должна наступать на Гайсин.

Дивизия была танковой, но растеряла свои боевые машины на полях Украины и сейчас дралась, как стрелковая часть. Большинство машин погибло из-за недостатка горючего. Авиация противника бомбила склады с бензином и соляркой на всем пути отхода Красной Армии. Когда выгорали последние литры горючего, экипажи закапывали танки в землю и стояли в них насмерть, до последнего снаряда.

На рассвете в штаб позвонили из 78-го полка о том, что появились вражеские танки и требуется помощь. Комиссар посадил меня и Адельгейма к себе в машину и поехал в полк.

– Вам нужна помощь?

– Да, – ответил командир полка.

– Ну, так мы приехали… Два корреспондента и я.

Стоявшие поблизости расхохотались. Тем дело и кончилось. С танками справились без подмоги.

Живое цыганское лицо комиссара загорело до черноты, густые брови выгорели – дни и ночи он на свежем воздухе. Комиссар умеет шутить, вызвать здоровый смех бойцов, а ведь никогда так не ценится острота и меткое слово, как накануне кровопролитного боя. Каждая шутка вызывает прилив бодрости.

Весь день провели с комиссаром и убедились, что дивизия влюблена в него. Член партии с 1920 года, Куранов носитель лучших традиций военных комиссаров гражданской войны.

– В нем есть что-то общее с Фурмановым. Та же неукротимость, то же стремление вперед, тот же природный проницательный ум, – так охарактеризовал своего комиссара политрук Иванов.

За ужином, когда пили чай с вареньем, комиссар предложил нам принять участие в штурме города Гайсина, который на рассвете будет брать 78-й полк дивизии при поддержке мотоциклетного полка, атакующего с противоположной стороны.

– Все увидите своими глазами, да и обстреляетесь немножко… Командующий интересуется этой операцией.

Спать легли на улице под плетнем, разостлав на земле шинели. Но уснуть не могли. В небе ярко горели семь огней колесницы царя Давида – Большой Медведицы, – где-то кричали перепела, и в саду смеялась дивчина, которую обнимал какой-то неутомимый красноармеец, утверждая, что от него у нее обязательно родится сын, который станет генералом. Девушка, кажется, поверила. Несмотря на ужасы войны, жизнь оставалась жизнью. Люди любили, смеялись, пели.

Говорили на мирные темы. Адельгейм вспомнил киевский пляж, Крещатик, театр имени Франко. Все это было далеко, словно на Марсе, в прошлом веке.

Комиссар рассказал о жене офицера – Валентине Маринниковой.

– Наша Долорес Ибаррури, – сказал и улыбнулся, наверное, подумал, что в разгар такой борьбы в России нет своей Долорес. – Храбрая женщина. Представлена к награде – ордену Ленина… Я дал ей рекомендацию в партию.

Дважды за ночь комиссару докладывали о результатах разведки.

Забрезжил рассвет, небо было пасмурное, словно закопченное дымом пожаров. Вставала траурная заря, когда мы въехали в лес, в расположение командного пункта полка. Появление комиссара дивизии красноармейцы встретили приветственным гулом.

В лесу я увидел Валю Лазорик. Белокурые волосы ее выбились из-под пилотки, с плеч кокетливо свисала зеленая плащ-палатка, из карманов габардиновой гимнастерки выглядывали гранатные запалы, завернутые в клочки газеты. Валю я знал по Харькову, когда она училась в институте физкультуры, знал ее мать – уборщицу 6-й средней школы. Велико было мое удивление, когда я увидел ее сейчас в брюках и сапогах, с санитарной сумкой через плечо.

Оказалось, что она вышла замуж за старшего лейтенанта Маринникова. Вместе с ротой мужа проделала все марши, переносила трудности боев и перевязывала раненых красноармейцев с нежностью родной сестры. Всегда свежая и веселая, не боящаяся никаких трудностей, она вселяет в бойцов бодрость, спокойствие, уверенность в победе.

Однажды, когда рота проделывала стокилометровый переход и у бойцов гудели ноги, командир дивизии – полковник Старков предложил ей подъехать в его машине. Валя отказалась – она даже на час не хотела расстаться со своей ротой.

Отдана была команда двигаться вперед. Валя вынула губной карандаш и накрасила губы. Даже в бою она хотела нравиться.

Подойдя к выстроившемуся батальону, мы увидели неглубокую яму-могилу, на краю которой стоял молодой солдат без пилотки и ремня, со связанными за спиной руками.

– Что здесь происходит? – нахмурился комиссар.

– Да вот труса надо расстрелять перед строем, по приговору трибунала… В бою потерял винтовку, – нехотя доложил командир батальона.

Осужденный с надеждой посмотрел в глаза комиссара, увидел в них человеческое сочувствие, умоляющим голосом попросил:

– Не убивайте меня, я хорошо на гармошке играю… Бойцов веселить буду.

Куранов взглянул на замерший батальон. Все с надеждой смотрели на него, красноармейцам было жаль проштрафившегося товарища, стоявшего над черной ямой.

– Пойдешь в бой, отнимешь у фашиста винтовку? – спросил комиссар осужденного.

– Да, да, отниму, – залепетал тот.

– Развяжите ему руки, – приказал Куранов красноармейцам, неподвижно стоявшим с винтовками у могилы, и те поспешно принялись развязывать веревку.

Раздался один общий вздох облегчения, и батальон без команды встал «вольно».

– Вы не имеете права… Вы ответите за произвол! – крикнул Куранову маленький ростом дивизионный прокурор.

– Я комиссар дивизии и буду делать все, что способствует победе над врагом… Ведите батальон! – приказал Куранов комбату.

– Родная мать и высоко замахивается, да не больно бьет, – произнес кто-то в строю.

Побатальонно полк двинулся в указанном направлении. Солдаты шли в скатках с противогазами, пояса оттягивали гранаты и подсумки со сто двадцатью патронами, зажатыми в обоймы.

Предутренний туман клубился над лесами и полями, по которым шагали красноармейцы, вымоченные росой по пояс. Полил не по-летнему мелкий, словно просеянный сквозь сито сеянец-дождь, и все скрылось в мутной его пелене. Прошли километров шесть, и перед нами открылся город, заштрихованный дождем. Я бывал в этом городе, знал расположение его улиц, посоветовал командиру полка, как добраться до центра.

Дождь перестал. Поднялось солнце, золотые лучи его как бы сделали моложе высокие пирамидальные тополи и белые опрятные улицы.

Началось наступление. Батальоны стремительно пошли с трех сторон на город, видневшийся километрах в двух.

– За Родину! – кричали красноармейцы, поглядывая на Куранова. Сознание того, что комиссар был вместе с ними, шел в первых рядах, бодрило и успокаивало.

Мы, человек двадцать – КП полка – шли в центре. Это был какой-то странный КП, не связанный с батальонами ни одним проводом. Такой КП не способен был руководить боем и в лучшем случае мог действовать как неполный взвод.

Миновали большое обезлюдевшее село Адамовы хутора, поле с несжатой рожью, спустились в болотистую долину, поднялись на холм, перекопанный по гребню пустой траншеей. От нее начинался скат вниз, ровная поляна и небольшой подъем к городу.

Справа и слева, километра за полтора от нас, батальоны, развернувшись, пошли в атаку. Видно было, как красноармейцы, ворвавшись в город, скрывались за белыми домиками. Там тарахтели пулеметные очереди, рвались гранаты, одиночные выстрелы терялись в возбуждающем шуме боя. У траншеи на холме, словно предупреждая, что дальше идти опасно, нас встретили первые пули, взвизгивающие над головой.

Я подумал, что КП не следовало бы продвигаться дальше, – но, побоявшись, что обо мне плохо подумают – смолчал.

– За мной! – крикнул Куранов и побежал вниз с холма, загорелый и белозубый, с непокрытой головой, с редким в то время автоматом в руках.

Мы побежали за ним. Миновали крестьянскую хату с огромным замком на дверях. Из чердака хаты в спины нам полоснул пулемет, свалил какого-то беднягу. Фашистские автоматы стреляли из садов слева. Пули засвистели над головами. КП полка с ходу залег во рву, поросшем ромашкой. Никто на КП не знал, что делают сейчас батальоны.