Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

– Есть хочешь? – неожиданно спросил генерал, достал из кармана твердый, как бетон, черный сухарь, переломил его, половину отдал мне, во вторую половину запустил ровные белые зубы. – Вместо хлеба выдают сухари. Безобразие!

К нам подполз небритый красноармеец, высунул вперед острое жало штыка, спросил:

– Закурить есть?

Красноармеец молча достал круглую пустую коробку из пластмассы, вынул из пилотки фашистскую листовку, оторвал от нее три клочка.

– Не попадет за хранение? – спросил Шепетов.

– Да я ведь на курево. Неделю газет не вижу…

Мы благополучно добрались до лежавшего батальона, и генерал поднял его в атаку. Бойцы узнавали его решительный командирский голос, полный уверенности, порожденной опытом.

– Вперед! Только вперед! Не останавливайтесь ни на секунду, не давайте фашистам опомниться, ребята! Никогда не показывайте противнику, что устали.

Во влажном ночном воздухе повис устойчивый, тонкий аромат фиалок. Пуля разбила флакон духов, лежавший в кармане Шепетова.

Люди катили руками пушки, и они время от времени останавливались, стреляли, гасили пулеметы, горевшие желтовато-синим огнем.

Степь шумела, словно над ней проходил ливень.

Небо всю ночь до утра было зловеще красное. Впереди, позади и с боков что-то горело. Война тоже имеет свою палитру. В ней два цвета – черный и красный.

Только к шестнадцати часам следующего дня Шепетов военным чутьем понял, что наступил решительный момент. Фашисты обессилели под ударами наших пушек, от непрекращающихся атак и не были способны на решительные действия. Генерал волнами бросил вперед всю дивизию, батальон за батальоном, и занял Грейгово.

Все лощины и придорожные канавы покрывали трупы гитлеровцев. Пересчитать всех убитых не было возможности. Разбитые орудия, автомашины, зарядные ящики, раненые, награбленное фашистами барахло валялись повсюду.

В здании станции засело сорок гитлеровских офицеров. Им предложили сдаться, но они отказались и продолжали отстреливаться. Их окружили, половину перебили, половину схватили живьем.

Першинов сказал:

– Этой дивизии мы свернули шею.

– Да, полная трепанация черепа, одним ударом отрубили голову, – согласился Шепетов. – У них есть дивизия «Мертвая голова», а эта будет совсем без головы.

Взятием Грейгово операция не закончилась. Здесь было прорвано первое кольцо, надо было рвать второе у станции Заселье на железнодорожной линии между Николаевом и Снегиревкой. Шепетов не стал задерживаться и, наращивая первоначальный успех, атаковал станцию и ночью овладел ею, разорвав окружение. Ширина прорыва пять километров.

С присущим ему юмором Шепетов передал радиограмму командующему:

– Станцией овладел… Семафор открыт!

В образовавшийся прорыв вышли все части армии и начали переправу через реку Ингулец. Дивизия Шепетова была оставлена в арьергарде. Люди трое суток не спали, и генерал отдал приказ – всем спать два часа.

Спала вся дивизия, продемонстрировавшая предел выносливости людей, а Шепетов, умывшись ледяной колодезной водой, находился в карауле. Мы сели с ним на степном кургане, наверху которого была насыпана свежая могила Гамзы.

С кургана просматривалась полевая дорога, по которой медленно двигались окутанные пылью грузовики и подводы тыла армии: интендантства, боепитания, санбатов…

Я приложил к глазам бинокль, выхвативший из густого потока движущихся войск крестьянскую подводу, на которой, свесив ноги, сидела девушка в военной одежде и два раненых, погрузивших лица в огромные ломти красного арбуза.

Я передал бинокль генералу.

– Это просится на картину или еще лучше в стихотворение… Ко мне приезжал московский поэт из фронтовой газеты, заговорили с ним о поэзии. Потом заспорили, кто лучше Пушкина знает. Стали читать на память стихи – и я победил, – сказал Шепетов улыбаясь. – А хорошо было бы описать в стихах, как мы рвали окружение, смерть Гамзы. Описать все это хорошими словами, как у Пушкина или Тараса Шевченко.

Сидя на кургане, я узнал скупые подробности биографии Шепетова.

Невеселое детство его прошло на металлургическом заводе в селе Каменском на Днепре. Шепетов помнил лачуги, лепившиеся по балкам, и тайных полицейских, и конных жандармов, и пристава Сытина – душителя революции.

С сыновней теплотой рассказал генерал об участнике седьмой Апрельской конференции большевиков токаре Михаиле Арсеничеве, замученном деникинскими карателями.

Шепетов работал подручным в кузнице и вместе с рабочими пятнадцатилетним мальчиком ушел в Красную гвардию.

Голубоглазый отчаянный паренек стал любимцем полка. Не было разведчика отважнее и смышленее, чем Ваня Шепетов. У него был куцый кавалерийский карабин. Он стрелял из него кайзеровских солдат, гнал их по тем же дорогам, по которым они пришли к нам вторично.

Триста красноармейцев – рабочих завода штурмовали Турецкий вал на Перекопе. Под Перекопом, познакомившись с данными разведки, добытыми Шепетовым, Фрунзе сказал о нем:

– Этот мальчик станет комдивом… Вот попомните мое слово.

Великий пролетарский полководец проникновенно предсказал судьбу отважного юноши. Красная Армия явилась академией жизни для Шепетова. Он был командиром отделения, потом взвода, политруком роты, и, наконец, стал генералом – командиром гвардейской дивизии.

Гамза назвал Шепетова, когда тот командовал 96-й горно-стрелковой дивизией, генералом 96-й пробы.

Отовсюду доносился медленный храп восьми тысяч окаменевших от сна солдат. Минуло два часа, и каждого из них пришлось подымать в отдельности. Просыпаясь, они содрогались от мысли о том, что им предстоит еще пережить.

Выйдя из окружения, дивизии нашей армии, окутанные тучами пыли, стремительно уходили к Днепру.

…В поисках редакции я помчался в Никополь, но там переправа через Днепр была разбита и город горел. Трупы детей и женщин, убитых фашистскими бомбами, лежали на берегу, и десятки тысяч беженцев метались от хаты к хате в поисках лодок и хлеба. Так же, как в Хотине, где люди рвались через Буг, здесь все стремились за Днепр, видя там конец всех своих страданий. Днепр казался той китайской стеной, которая должна была, наконец, остановить врага. Я тоже верил в могучую силу Днепра.

Вечером с трудом нашел редакцию в Новой Каменке. Все сотрудники были взволнованы. Противник находился где-то близко, но где – никто не знал.

Редактор приказал мне отправиться в разведку.

Михаил Ройд, Павло Байдебура и я сели в грузовик и, прихватив ручной пулемет, поехали по дороге на запад. Навстречу валили толпы беженцев. И на женщинах и на мужчинах верхняя одежда была в скатках, как у солдат.

– Далеко до Днепра? – спрашивали они.

Через двадцать километров увидели арбы, несущиеся навстречу вскачь. В арбах сидели женщины и дети, перепуганные погонщики что есть силы нахлестывали кнутами коней.

– Немцы! – крикнул какой-то дядько в барашковой шапке. Но мы уже сами увидели мотоциклистов, – видимо, разведку.

Шофер развернул грузовик, и мы помчались назад. Над нами тонко, словно оборванная струна, пропела пулеметная очередь.

Вернулись в Новую Каменку, забитую голодными, истерзанными сомнениями и страхами, беженцами. Одолеваемые смертельной усталостью, они лежали на земле и никак не могли уснуть. В селе полная неразбериха. Трактор тянет куда-то подбитый танк, облепленный мальчишками. Четыре мотоциклиста ищут хозяйство какого-то Маценко, с подвод разгружают инженерное имущество, новенькие киркомотыги, запаянные цинки с патронами и ящики пустых пивных бутылок – говорят против танков. Я знаю, что бутылками с горючим наши бойцы сожгли немало немецких танков.

Неожиданно встретили Шепетова. Генерал был раздражен, посмотрел на огромную толпу людей, собравшихся на площади.

– Не успеют перебраться на ту сторону Днепра… Оставляю для прикрытия потрепанную роту, а всего на один гвоздь не повесишь.

Несмотря на множество народа, село придавила кладбищенская тишина.

Одна рота из шепетовской дивизии поспешно готовила оборону. Кто-то проговорил в темноте:

– Вот рою окоп на сто лет, без ремонта.

Меня всегда удивляло обилие отступающих войск, в то время как противника часто сдерживала всего лишь жидкая цепочка бойцов, зачастую находившихся за пятьдесят метров друг от друга.

– Дорого достанется Гитлеру Днепр, – сказал Шепетов, садясь в свою пробитую осколками «эмку». Это был человек, уверенный в своей силе. Даже поражения в боях не смогли поколебать его волю.

В редакцию доставили приказ коменданта второго эшелона – двигаться южнее, на Качкаровскую переправу. Я получил под свое начало автобус со всеми редакционными девушками – машинистками и корректорами – и присоединился к колонне.

В дороге автобус испортился. Девушек пересадили на подвернувшийся грузовик, а я и шофер Марков остались в степи. Позади мигали ракеты, слышалась винтовочная стрельба, невдалеке ухала сова.

Мимо на мотоциклах проехала немецкая разведка, не обратив внимания на автобус – по дороге стояли десятки брошенных машин.

– Уйдем? – предложил шофер, и в широко раскрытых глазах его застыл вопрос.

– Приказываю чинить машину. – Я лег на землю, вслушиваясь в звуки ночи, остро всматриваясь в тревожную темноту.

На рассвете Марков починил мотор, и мы доехали до Качкаровки. На окраинах села стояло несколько тысяч свезенных сюда тракторов и комбайнов. Возле них на всякий пожарный случай лежали бочки с керосином, Стоило поднести спичку, чтобы лишить оккупантов такого богатства. Было ясно, что весь этот огромный парк машин не удастся переправить через реку, но механики МТС, сопровождавшие машины, все еще надеялись на какое-то чудо, ждали паромов, которые должны были прибыть с верховьев Днепра. Говорили о якобы начавшемся наступлении Красной Армии. На грандиозной дорожной спирали одна к одной стояли десять тысяч военных автомашин. Переправляли их на левую сторону Днепра на двух допотопных баржах, служивших раньше пристанью. Каждая баржа брала дюжину грузовиков.

Все торопились поскорее попасть на баржи, мешали друг другу, тревожно поглядывали на небо. Кавалеристы переправлялись вплавь на лошадях. На берегу валялись опрокинутые каюки без весел.

Несколько работников МТС смастерили плот и перевозили на нем комбайн «Сталинец». Всем хотелось курить, но газет не было, и на перекур пошли свернутые трехугольником письма.

Невольно я залюбовался Днепром, вдыхая теплый, вяжущий запах нагретой солнцем лозы – запах моего детства. Неужели и Днепр будет бессилен задержать орду фашистских насильников и грабителей? Я верил в могучую силу русской реки, меня только пугал оставляемый берег. Он был крут и высок, и я думал о мужестве солдат, которым придется форсировать реку и возвращать Родине этот каменистый берег, который отдавали сейчас без боя.

Командующий наделил коменданта переправы неограниченными правами. Это был бледный невысокий человек в очках с двумя шпалами на петлицах, чем-то напоминавший капитана Барховича, тоже коменданта переправы.

При помощи начальника политотдела армии – полкового комиссара Миркина – редакции удалось переправиться сравнительно быстро.

Все ожидали увидеть на том берегу колючую проволоку, бетонные сооружения, железные капониры, но ничего этого не оказалось.

Шесть суток переправляли машины, и ни один самолет фашистов не появился в небе. Противник оторвался от нашей армии, словно провалился сквозь землю. Потом оказалось, что все силы его были брошены на Днепропетровск и Каховку.

Немцы переправились через Днепр там, где его в свое время форсировал Фрунзе.

Ночью я пошел к Днепру, как всегда, гордому и величавому, сел под кустом плакучей ивы, посмотрел на высокий, недавно оставленный берег и впервые за последние двадцать лет заплакал.

Сколько я так просидел, не знаю, только к моим ногам стала прибывать вода, и показалось мне, что все слезы украинского народа хлынули со всех городов и сел в могучую реку.

Мимо, позванивая шпорами, прошли два артиллериста. Колючий ветер, настоенный на горькой ивовой коре, донес обрывок фразы:

– Взорвали днепровскую плотину…

Стало нестерпимо горько и тяжело.

1941 г.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

19 августа 1941 года

События разворачиваются настолько быстро, что я не успеваю всего записывать и веду лишь беглые заметки в записной книжке.

Сегодня мне удалось достать «Правду» за 9 августа. Оказывается, в ночь с седьмого на восьмое наши самолеты впервые бомбили Берлин.

На левой стороне Днепра автобус безнадежно испортился. Все редакционные машины уехали, а я и шофер Марков остались на берегу. Правда, Жуков пообещал, как только они разгрузятся в селе Рубановке, прислать машину и тащить автобус на буксире.

– В полную воду за рекой не ночуй, – напомнил Марков.

Несмотря на трудности отступления, редакция до сих пор не потеряла ни одной машины. Газета выходит без перебоев. Где бы мы ни были, газета печатается и доходит к бойцам.

Ночью невдалеке от автобуса из гибких ивовых кустов через каждый час взлетала яркая ракета. Мы с Марковым напрасно всю ночь искали ракетчика, ракеты взлетали из автоматических пружинных ракетниц, установленных диверсантами у переправы. Мы отыскали их утром среди кустов.

20 августа

Вечером с правого берега Днепра приехали Володя Гавриленко и Виктор Маркелов, привезли новую печатную машину, смонтированную на грузовике. Взяли они машину в днепропетровской типографии. Испорченный автобус прицепили к грузовику и ночью притащили его в большое село Рубановку, в котором расположилась редакция.

Жуков послал в командировку меня и Виктора Токарева.

Ночевали в селе Большие Кайры. Учитель – хозяин дома, в котором мы провели ночь, сказал:

– Возьмите себе все, что вам нравится, хотите верблюжье одеяло, хотите гармошку, костюм или белье… Все равно отберут фашисты.

Я подошел к книжному шкафу и вытащил оттуда томик Есенина.

Хозяин, которому ничего не было жалко из вещей, пожалел книжку и долго вертел ее в руках, не желая с ней расставаться.

Фашисты заняли правый берег и ведут частый артиллерийский огонь по нашему селу, битком набитому войсками.

– Как только раздался первый выстрел, собаки покинули свои дворы и убежали в степь, – заметил учитель.

Наши пулеметчики постреливают через реку. На берегу Днепра вырыты свежие окопы полного профиля. По траншеям среди красноармейцев, расположившихся в обороне, бродят мальчишки, собирают стреляные гильзы, просят, чтобы им дали винтовку выстрелить в фашистов.

22 августа

Весь день потратили на поиски Шепетова, так как кто-то все еще продолжает тасовать части. Повсюду много штабов и тылов, много бойцов, но спрашивать их, какой они дивизии, неудобно – это военная тайна. Говорят, по радио передали, что наши самолеты вновь бомбили Берлин!

В конце концов Шепетов нашелся.

Глядя на него, я вспомнил первый бой его дивизии под Селетином. Там Шепетов рядом последовательных молниеносных ударов, изнуряющих врага, совершенно обескровил первую и четвертую горно-стрелковые бригады румын.

Тогда Шепетов сначала намеренно отошел в беспорядке, увлекая за собой противника, заманивая его на невыгодную открытую болотистую местность, а потом ударил с флангов и окончательно смял. Бой этот характерен не только стремительностью наступления, но и своей продуманностью. Уже тогда в течение всего боя Шепетов не забывал об охране флангов и тыла.

Потом развернулся ряд кровопролитных боев под Новой Ушицей и Новой Одессой. 228 и 229, 399 и 13-й пехотные немецкие полки, 16-й мотополк «СС», 3-й кавалерийский мадьярский полк были уничтожены дивизией Шепетова. Шепетов отходил только по приказу, ни одна рота у него ни разу не побежала.

Мы сидели на сваленном дубке у хаты. Вспоминая проведенные операции, генерал сказал:

– Маневренная война богата неожиданностями. Любое решение, как бы оно хорошо ни было продумано, не гарантирует, что события будут развиваться так, как предполагалось. В ходе боя часто возникает необходимость изменить группировку своих сил. Я делаю это смело, не теряя времени.

23 августа

Нашему командованию стало известно, что противник готовится из Никополя форсировать Днепр. Чтобы помешать ему, к реке спешно переброшена из тыла еще не бывшая в боях 30-я кавалерийская дивизия полковника Пичугина.

Конники получили приказ сменить дивизию, от которой, я это хорошо знаю, остался только номер.

Фашисты, знавшие о движении кавдивизии, не ожидали столь стремительного марша. Они рассчитывали переправиться раньше, чем подойдут кавалеристы, но просчитались на один день. В два последних перехода Пичугин делал по шестьдесят километров в сутки.

Оккупанты начали переправу, когда один из кавалерийских полков подошел к реке. Потеряв около роты убитыми, гитлеровцы отложили операцию.

Мы приехали в село Водяное вместе со штабом дивизии. Встретил нас Пичугин, высокий, седой, строгий, весь осыпанный кирпичной пылью. В дом, где остановился полковник, только что влетел снаряд.

– Газету вашу видел… Рекомендую поехать в Каменку, к майору Реве. Его полк помешал фашистам переправиться через Днепр.

В Каменку поехали по шоссе, с которого то показывался, то пропадал за деревьями расположенный на другой стороне Днепра Никополь. В этом городе прошло мое детство, там в ветеринарной лечебнице служил фельдшером мой отец, оттуда в 1918 году он ушел в Красную Армию. Я хорошо помню, как в Никополе находились красные, а в Каменке белые, обстреливавшие Ярмарочную площадь, на которой я тогда жил. Детство! Как часто во время войны мы обращаемся к нему в своих воспоминаниях!

Кавалеристы торопливо рыли на песчаных берегах реки Конки окопы, жадно пили воду из конских цибарок. Я еще не видел дивизию, так хорошо оснащенную автоматическим оружием, как 30-я.

Приехали к майору Реве под артиллерийским огнем. У него застали лейтенанта Семенова, которому опытный и решительный Рева приказал заткнуть глотку фашистским артиллеристам.

Семенов повел меня с Токаревым к себе на батарею, замаскировавшуюся среди песчаных бугров, покрытых ивовыми кустами. Перебегали к батарее от холма к холму.

С наблюдательного пункта город виден как на ладони. Мне хотелось найти знакомые здания – Бабушкинскую школу, ветеринарную лечебницу, пристань. В стереотрубу видно было оживленное движение солдат у деревянной церкви. Семенов приказал обстрелять церковь. Со второго залпа она загорелась, как свеча. К ней подъехало около тридцати грузовиков. Батарея повела беглый огонь, разбила несколько машин. Тогда к горящей церкви бросились солдаты, пытаясь вынести из нее какие-то ящики. Еще несколько выстрелов, и церковь взлетела в воздух со всем содержимым. В ней оказался склад артиллерийских снарядов.

Через десять минут Семенов крикнул:

– Летит «старшина»!

Показался самолет-разведчик. Огонь прекратили, артиллеристы залегли в ровики. Разведчик летел низко, но батареи так и не обнаружил. Наши артиллеристы мастера маскироваться.

Вечером в штабе полка встретили разведчиков Чугунова, Петренко, Ясинского; они собирались переплыть ночью на другую сторону Днепра, где с тридцатью восемью кавалеристами находился капитан Саидов. Этот Саидов был знаменит тем, что километров за сорок от Днепра, на его правой стороне, напал на полевую почту и захватил мешок писем, прибывших из Германии. Этот мешок, доставленный в разведотдел армии, помог расшифровать название всех фашистских частей, наступавших на нашем участке фронта.

Токарев решил отправиться с разведчиками, но Рева категорически запретил.

26 августа

Рева получил приказ – готовиться к форсированию Днепра и взятию Никополя. Время начала операции будет указано особо в секретном пакете в 22 часа.

Корреспонденты «Знамя Родины» решили идти с полком. Весь день фашисты обстреливали район штаба полка, несколько снарядов разорвалось в саду дома, где мы поселились.

В половине десятого вечера нас позвали в штаб, где все пропитано запахом кожи и лошадиным потом. Там было полно строевых офицеров, бряцающих оружием, у плетня нетерпеливо били копытами кони. Из штаба дивизии привезли секретный пакет с надписью – вскрыть в 22 часа.

Поглядывая на часы, томительно ждем назначенного времени. Наконец, в торжественной тишине Рева, вставший во весь рост, рвет пакет, вынимает из него приказ, написанный на плотной топографической карте уже оставленного района.

– Операция на сегодня откладывается… Полку быть готовым к наступлению! – прочел майор.

27 августа

Вернулись в редакцию, расположившуюся в красивом селе Богдановка. Через час нас послали обратно к Реве, чтобы описать предстоявший наступательный бой. Во время повального отступления каждый бросок вперед действует вдохновляюще, и об этом следует писать в газету.

Ночевали в Белозерской МТС, в штабе только что организованного отряда партизан. Партизаны с ног до головы увешаны оружием. Настроение у них бодрое. Они иронически поглядывают на нас. Мол, воюете плохо. Уйдете, так мы покажем фашистам кузькину мать.

К фронту подходят колонны свежих войск, еще не бывших в боях. Солдаты пожилые, призванные из запаса, вооружены трехлинейками образца девяносто первого года. Идут молча, посасывая козьи ножки, многие хромают, видимо, не научились как следует обматывать портянками ноги. С одной из таких колонн попали под бомбежку, самолеты снизились и обстреляли войска из пулеметов. После того как солдаты разбежались по обе стороны шоссе, летчики начали бомбить. Я остался в машине, уверенный, что на дорогу, которая вскоре понадобится им самим, оккупанты не станут сбрасывать бомбы. Так оно и вышло.

Немецкая артиллерия кромсает поле золотоголовых подсолнухов. Сильные стебли под взрывными волнами пригибаются до самой земли и потом снова встают во весь рост, неистребимые, как люди.

28 августа

Вернулись в Каменку, подернутую терпким дымом пожаров. Продолжается сильный артиллерийский обстрел, разрушено много каменных домов. Сюда прибыло несколько грузовиков с пустыми пивными бутылками для борьбы с танками.

К нам подошел шофер. Он везет раненого, у которого в руках разорвалась граната. Шофер спрашивает:

– Куда его доставить, в госпиталь или трибунал?

Я посоветовал везти в госпиталь, и шофер послушался меня.

Приказа о наступлении нет, и мы уехали в Большую Белозерку, куда переехала наша редакция. Семен Жуков, которого любили все корреспонденты, уехал. Его назначили редактором армейской газеты.

3 сентября

С Давидом Вишневским еду в дивизию Шепетова, получившую задачу – наступать через Днепр.

Дивизия расположена в полуразбитых фашистской артиллерией селах Благовещенское, Ивановка, Ново-Украинка.

Всю ночь на берегу реки Конки по неправильному кругу с зажженными фарами ходят несколько автомашин – наивная затея Сабадашевского создать у противника впечатление о подходе наших танков.

Поехали в село Ивановку в полк капитана Иванова. Этому полку Шепетов приказал переправиться через Днепр и занять село Ново-Каменку. Капитан достал из планшета карту, густо испещренную красным карандашом, словно забрызганную кровью, и показал, как будет проходить атака.

У обрывистого берега Конки стоят несколько пахнущих смолой барж и катеров, пришедших сюда из Черноморья. Мы остановились у пахнущего свежей краской катера, вооруженного пушкой и пулеметами.

Командир катера – молоденький лейтенант, похожий на девушку, беседовал с матросами. Долетел обрывок фразы:

– Я презираю смерть…

Эти слова как-то не вязались с нарядной морской внешностью лейтенанта, его блестящими карими глазами, яркими, как бы подкрашенными, почти девичьими губами. Я прислушался. Он сказал, что всю жизнь прожил на море и не знал, что русские реки настолько красивы.

По всему видно – парень крепко любил жизнь со всеми ее радостями и печалями, он ругал разведчиков и грозился переплыть Днепр и привести «языка».

Ночью на баржах, буксируемых катерами, батальон пехоты полка Иванова переправился через Конку в плавни и мимо заводей и озер пошел к Днепру.

За пушками, которые тянули лошади, шли Шепетов, комиссар полка Петр Сабадашевский, Вишневский и я.

Генерал, одетый в солдатскую стеганку, говорил:

– Немецкую тактику я изучал, когда они еще воевали в Польше. Фашисты ее повторили во Франции и по тем же, раз навсегда проверенным рецептам, воюют у нас. Это прежде всего широкое использование пикирующих бомбардировщиков и парашютистов, разрушающих дороги в тылу; молниеносные броски бронетанковых армий, пробивающих фронт на шоссейных дорогах и проникающих все глубже и глубже для того, чтобы сомкнуть гигантские клещи, и, наконец, уклонение от лобовой атаки, лишающее нас возможности организовать фронтальную оборону вдоль какого-нибудь естественного рубежа…

Из разговора Шепетова с Сабадашевским я узнал, что на той стороне Днепра находится наш батальон, ждущий подхода второго батальона, чтобы начать совместную атаку. Мы были метрах в шестистах от Днепра, когда услышали шум моторов отходящих катеров – батальон, не дождавшись подкрепления, погрузился на катера и отплыл в Водяное.

Шепетов метал громы и молнии, но вернуть батальон было нечем.

Легли спать на сене. Тучи комаров безбожно жалили людей. От них не было никакого спасения, и Шепетов, в кровь расцарапавший лицо, отдал приказ жечь дымные костры. Я прилег рядом с генералом и от усталости и бессонных ночей мгновенно заснул тяжелым сном, не замечая ни комаров, ни снарядов, рвавшихся среди плавней.

5 сентября

Спал я не больше двух часов и проснулся от холода. Над землей до самых верхушек деревьев клубился предрассветный туман. Генерал и Сабадашевский уже проснулись и разговаривали с командиром партизанского отряда – агрономом Василенко. Агроном сказал, что вдоль Ново-Каменки протекает глубокая река, не обозначенная на наших картах.

– Реку надо форсировать под носом у мадьяр.

– Разве там мадьяры?

– Немцы ушли, оставив кавалерийский мадьярский полк.

Шепетов распорядился послать двух смельчаков разведчиков до самого села, а батальону переправляться на правый берег Днепра.

В условленное время разведчики не вернулись. Вторая, более многочисленная группа разведчиков, одетых в пятнистые, зеленые с коричневым, маскировочные халаты, попала под обстрел и, не достигнув безыменной реки, виновато возвратилась ни с чем.

Сабадашевский рассвирепел.

– Раз так, я сам пойду в разведку… Кто пойдет со мной? – обращаясь к стоявшим поблизости офицерам, спросил он.

Согласились идти старший лейтенант Журавлев, политрук Сергей Рогачев и два красноармейца.

– Ну, а как вы, летописцы войны, пойдете? – спросил Сабадашевский.

– Конечно, пойдем, – ответил Давид Вишневский.

По дороге выяснилось, что Вишневский не умеет плавать, и Сабадашевский отказался взять его с собой через Днепр.

На берегу нас ждали три рыбачьих челна. Переправляться решили по три человека, с интервалом в десять минут. Первым отплыл Сабадашевский. Я сидел в последнем челне. Когда мы выбрались на стремя Днепра, нас обстреляли минами. Старший лейтенант Журавлев выронил оба весла, и течение понесло челн к устью реки Бугай, из-за которой стреляли фашистские минометы. Я сидел на корме с одним веслом, заменявшим руль. Пришлось напрячь все силы, чтобы под обстрелом доплыть к ожидавшему нас на берегу недовольному Сабадашевскому.

Высадились, пошли вдоль реки Бугай, впадающей в Днепр.

Шли цепью, метрах в пятнадцати друг от друга, осторожно раздвигая пахучие красные прутья ивы. За каждым кустом, в каждом пересохшем русле ручья могла оказаться засада. Прошли километра четыре, и за колючим кустом глода, унизанным красными ягодами, увидели командира катера, говорившего вчера о презрении к смерти.

Он лежал на песке с лицом, обращенным к небу, обняв руками землю, как бы не желая ее отдавать врагу. Огромная штыковая рана зияла на его груди. Он был мертв.

На влажном песке виднелись следы борьбы, вокруг были разбросаны стреляные гильзы «ТТ», в лужице успевшей просохнуть крови валялась рубчатая рубашка гранаты.

Моряк добровольно ушел в разведку, убил несколько фашистов, прежде чем удар штыка оборвал его жизнь.

Враги торопились, они даже не успели забрать у него бумажник, стянутый красной резинкой, в котором лежало шестьсот рублей, комсомольский билет на имя Александра Миненок и письмо из Севастополя.

Пройдя метров сто, мы вышли на берег безыменной речки. Невооруженным глазом на той стороне можно было увидеть замаскированные орудия, подъезжающие и уезжающие автомашины, оттуда доносилась чужая гортанная скороговорка.

Метрах в пятидесяти от нас босая женщина поспешно пробежала с ведрами к реке, уронила гребень, но возвращаться за ним почему-то не стала. Эх, если бы она вышла к нам, мы бы смогли узнать у нее все, что нас интересовало.

Сабадашевский зарисовал все, что следовало разрушить артиллерийским огнем. За нами послышался шум, трещал сухой валежник. Бойцы восьмой роты из успевшего уже переправиться батальона, узнав, что комиссар отправился в разведку с двумя станковыми пулеметами, пошли за нами на расстоянии ста пятидесяти метров.

С ними были лейтенанты Назаренко и Доценко. Комиссар приказал бойцам окопаться, тянуть телефонную нитку к нему, похоронить убитого моряка. Связавшись по телефону с капитаном Ивановым, комиссар приказал начать артиллерийскую подготовку. Он сам корректировал стрельбу. Один снаряд попал между двух орудий, второй поджег хату.

Назаренко нашел брод, и, мокрый с головы до ног, перешел его со взводом бойцов и стал заходить противнику с фланга. Мадьяры открыли ружейный и пулеметный огонь. Седьмая и восьмая роты, перейдя речку, пошли в наступление на село, атакуя его в лоб. Фашисты отстреливались из окон хат. Наши минометы, стреляя из-за Днепра, силились подавить пулеметные гнезда врага.

Подошло шесть немецких танков, но два из них довольно быстро подожгли артиллерийские снаряды, прилетевшие из-за реки.

Фашисты побежали в поле.

Бегущий враг. Самое прекрасное зрелище в это горькое лето!

Из погребов вылазили ребятишки и бабы, плакали и смеялись, обнимали и целовали красноармейцев, вслушивались в родные русские и украинские слова, просили газет, спрашивали, что нового на фронтах.

Ко мне подошла пятилетняя девочка и, потрогав мою медаль «За отвагу», всматриваясь в выбитый на ней рисунок, промолвила:

– Дядя, а я знаю, за что вас наградили, – вы поломали три немецких самолета и два танка.

Ночью с Вишневским отправились в штаб дивизии. По дороге до штаба двенадцать километров. Пошли напрямик, заблудились среди камышей и озер, попали в полосу малозаметных препятствий – тончайшей проволоки, окрашенной в зеленый цвет, – и плутали до утра.

8 сентября

Вернулись в Каменку. Вишневский пошел в больницу к полковому врачу Уринсону обедать. Во дворе больницы в гинекологическом кресле спал санитар. Во время обеда в больницу попал снаряд, едва не убил Вишневского и Уринсона.

На редкость тихий вечер. Люди не могут быть несчастными двадцать четыре часа подряд. Хозяйская дочь, семнадцатилетняя Нюся, сидит на краю колодезного сруба, невдалеке от окопа, в который переселилась вся их семья, и вполголоса напевает задушевную украинскую песню. Так приятно слушать милый грудной голос. Давно уже не слышал я песен. Во время отступления не поют!