Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

4. «Малая земля»

I

После жестокого разгрома армии Паулюса под Сталинградом и бегства из Ростова многочисленная фашистская группировка, находившаяся на Северном Кавказе, отошла на Таманский полуостров, за оборонительные сооружения своей «Голубой линии» и Новороссийска, являвшегося ключом к Таманскому полуострову.

Отдать Новороссийск для гитлеровцев значило потерять Таманский полуостров – предмостное кавказское укрепление, навсегда отказаться от мысли захватить бакинскую нефть. Гитлер приказал – держать Новороссийск ценой любых потерь. Тысячи тонн цемента лучших марок новороссийских заводов использовали немецкие саперные части для укрепления своей обороны, опоясав город кольцом железобетонных дотов. Наши разведчики и пленные немцы показывали, что больше двухсот тысяч разнообразных мин, многочисленные завалы из поваленных вековых деревьев, переплетенных колючей проволокой, рвы и противотанковые надолбы преграждают пути наступающим.

Штурмовать Новороссийск со стороны единственно удобного направления – по Туапсинскому шоссе– почти не представлялось возможным. И тогда, в феврале 1943 года, советское командование предприняло дерзкую десантную операцию в район Южной Озерейки. Чтобы отвлечь внимание противника от основных сил, одновременно с десантом в Южную Озерейку был направлен в район Мысхако, в тыл Новороссийска, батальон морской пехоты под командованием бывшего журналиста, майора Цезаря Куникова.

Ночью две роты батальона, использовав попутный ветер, на катерах переплыли бурный залив и с боем зацепились за голую каменистую землю. Саперы под огнем противника разметали колючую проволоку, подорвали минные поля; матросы штыками и гранатами выбили фашистов из прибрежных блиндажей и капониров.

На рассвете фашисты разобрали, что перед ними всего горстка моряков. Вся их многочисленная прибрежная артиллерия, минометные батареи и пулеметные гнезда обрушили огонь на десантников.

Цель всякого десанта – захват плацдарма для высадки последующих подразделений. Куников направил усилия своего отряда на выполнение этой задачи Одетый в красноармейскую стеганку, пропитанную соленой водой, майор Куников лично повел в атаку морскую пехоту. Горячие осколки резали воздух. На землю падали пробитые пулями морские чайки, с криками носившиеся над людьми.

Четыре красноармейца с младшим сержантом Романовым захватили дот, в темноте отремонтировали находившуюся там поврежденную пушку и, когда на рассвете, после артиллерийской подготовки, фашисты ринулись в контратаку, встретили их огнем.

Младший сержант Федор Богданов, увлекая за собой бойцов, добежал до вражеской батареи и закидал ее гранатами. В дыму разрывов сержант развернул пушку и послал из нее снаряд вслед удиравшим артиллеристам.

– Дай им еще прикурить советского огонька, – услышал он, оглянулся и увидел Куникова, вгоняющего в автомат новый диск.

Штурмующая группа лейтенанта Оглоткова ворвалась в пригород Новороссийска Станичку. Среди узких, похожих на траншеи улиц матросы орудовали гранатами, прикладами и штыками. За Оглотковым шла блокирующая группа старшего лейтенанта Скворцова, подавлявшая огневые точки и закреплявшая за собой отвоеванную землю, – плацдарм для удара по Новороссийску с тыла.

Бой, несколько раз переходивший в рукопашную схватку, длился круглые сутки. Днем было так же темно, как ночью. Дым разрывов смешался с дымом пожаров, затянул землю, мешал дышать. У десантников не было хлеба и пресной воды, но моряки, тесно спаянные в условиях корабельного быта, по-братски делили между собой каждый сухарь, оказавшийся в карманах бушлатов.

Тяжелораненый Куников был отправлен в Геленджик и там умер в госпитале. Был убит лейтенант Оглотков. Наши потери были велики, и политработники собрали немало простреленных партийных билетов, обагренных кровью. Несмотря на потери, отряд выполнил поставленную задачу, захватил и удерживал небольшой клочок земли, пригодный для высадки последующих эшелонов войск.

На вторые сутки пришло тяжелое известие – высадка десанта на главном направлении, в Южной Озерейке, не удалась. И тогда командующий Черноморской группой войск генерал И. Е. Петров смело превратил вспомогательный десант в основной. Захваченный Куниковым плацдарм из второстепенного направления стал главным. Его стали усиленно питать войсками. Под огнем на Мысхако была переправлена 83-я морская бригада. Эта бригада расширила плацдарм, образно назвав его «Малой землей», захватила гору Колдун и несколько прилегающих к ней высот.

Командование, придавая огромное значение захваченному плацдарму, непрерывно наращивало на нем силы, направив туда стрелковую дивизию и несколько бригад морской пехоты. Туда же, прорываясь через линию фронта, выходили остатки рот, не удержавшихся в Южной Озерейке.

Люди, танки и пушки переправлялись ночами. Сухари и даже воду подвозили с «Большой земли». Каждый вечер из Геленджика под охраной сторожевых катеров выходила на «Малую землю» эскадра сейнеров и мотоботов. В фарватере движения наших судов немецкие летчики сбрасывали морские мины, прикрепленные сахаром к парашютам. Сахар таял в воде, парашют отваливался и тонул. Мотоботы рвались на минах и подвергались нападению фашистских судов в море.

«Малая земля» с фланга угрожала фашистам, удерживающим Новороссийск, мешала гитлеровскому флоту использовать для перевозок удобную Цемесскую бухту. Клочок земли, захваченный в тылу противника, стал ахиллесовой пятой немецкого гарнизона, находящегося в Новороссийске, надежно защищенного с фронта горами и морем.

Гитлер приказал утопить дерзких десантников в море. Разгорелась ожесточенная битва, не затухавшая ни днем ни ночью в продолжение семи месяцев. Люди надежно зарылись в землю и почти не несли потерь.

Бой шел на море, на земле и в небе. В Станичке линия фронта проходила через улицу, в одном ряду домов находились немцы, в другом – наши солдаты. Десантники были свидетелями ожесточенных воздушных схваток. Над «Малой землей» дрались летчики Александр Покрышкин и братья Глинки. Сто семнадцать «мессершмиттов» и «юнкерсов» упали на эту землю, сбитые нашими летчиками и зенитчиками.

«Малая земля» стала родиной мужества и отваги. Со всех сторон спешили туда отчаянные души, горевшие неугасимой местью. Тот, кто попадал на плацдарм под Новороссийск, становился героем. Трус на этой обгорелой земле умирал от разрыва сердца или сходил с ума, или его расстреливали по приговору трибунала. Там не было метра площади, куда бы не свалилась бомба, не упала мина или снаряд. Семь месяцев вражеские самолеты и пушки вдоль и поперек перепахивали землю, на которой не осталось ничего живого – ни зверей, ни птиц, ни деревьев, ни травы. Никого, кроме советских воинов.

Моряки с боевых кораблей просились на «Малую землю», где день и ночь мела огненная метель трассирующих пуль.

Весь апрель и май фашисты атаковали, бросая в бой крупные соединения пехоты и танков. В эти дни на «Малой земле» под корень, будто трава, были скошены и сожжены все деревья. Каменистая земля, над которой день и ночь стояли облака дыма и пыли, почернела от пороховой копоти.

Но и на этой прокаленной на огне земле жизнь торжествовала над смертью. Там выходила дивизионная газета, выступал армейский ансамбль, из Москвы приезжал академик М. Б. Митин и читал лекции по политическим вопросам. Ничто не могло изменить привычной жизни советских людей. В боях было проявлено много массового героизма, и все до одного защитники «Малой земли» были награждены орденами и медалями.

Бойцы подавали заявления о приеме их в партию, командиры прикладывали к этим заявлениям боевую характеристику, укладывавшуюся в одну фразу: «Воевал на „Малой земле“» – то был документ, подтверждающий мужество и отвагу. Члены партии были всегда там, где всего труднее. Вступая в партию, люди с радостью брали на себя эту великую ответственность.

На «Малой земле» был проведен шахматный турнир. Там сочиняли песни и музыку к ним. Песня, написанная командиром взвода автоматчиков, поэтом Борисом Котляровым, до сих пор напоминает о незабываемых днях величайшего проявления человеческого духа.

 
Нам она и очаг и Отчизна,
Нам она и любовь и семья,
Небывалой живущая жизнью
Наша Малая чудо-земля.
 

Жизнь на «Малой земле» была суровой. Ежедневно с утра, со стороны моря, несколькими волнами, тяжело завывая в воздухе, надвигались вражеские бомбардировщики и с небольшими перерывами, во время которых била фашистская артиллерия, сбрасывали бомбы. Обед бойцам приносили в термосах холодным, когда начинало темнеть, да и то не всегда. Не было воды, чтобы умыться. За малейшую ошибку расплачивались ранением, а то и жизнью. Спали в траншеях и землянках настороженно, не раздеваясь, не снимая сапог, ежечасно просыпаясь от выстрелов.

На «Малую землю» приезжал герой Одессы и Севастополя генерал Иван Ефимович Петров. Он часами разговаривал с рядовыми матросами и солдатами, стараясь дознаться у них о причинах неудачи десанта в Южную Озерейку, чтобы не повторить их при штурме Новороссийска.

– Не было достаточной артиллерийской поддержки… Корабли, сопровождавшие десант, постреляли, да и ушли на базу… Получился разрыв между огневым налетом и высадкой пехоты, – говорили ему матросы.

Больше половины работников политотдела 18-й армии жили с войсками на «Малой земле». Начальник политотдела армии – полковник Леонид Ильич Брежнев сорок раз приплывал на «Малую землю», а это было опасно, так как некоторые суда в пути подрывались на минах или гибли от прямых попаданий снарядов и авиационных бомб. Однажды сейнер, на котором плыл Брежнев, напоролся на мину, полковника выбросило в море, и там его в бессознательном состоянии подобрали матросы. Брежнев был любимцем солдат. Он знал их настроения и думы, умел вовремя пошутить, зажечь их жаждой подвига. Десантники знали его в лицо, в шуме и грохоте боя умели отличить его властный, спокойный голос.

Как-то перед атакой он говорил бойцам:

– Советского человека можно убить, но победить его нельзя.

Работники «Знамя Родины» тоже находились на «Малой земле», мы поделили ее между собой. Мой участок был самый опасный, в Станичке, и я семь месяцев прожил в землянке, через улицу от фашистов. В этой землянке я умудрился написать повесть «Повинуясь законам отечества». Это было все мое богатство и, чтобы не растерять его, я носил исписанные листки за пазухой.

Я полюбил «Малую землю» и ее людей. Что ни человек, то своя судьба, свои склонности, привычки, волнения и тревоги – любовь к Родине роднит их, как братьев.

В сентябре начался беспримерный штурм Новороссийска. По шоссе атаковала 318-я стрелковая дивизия полковника Вруцкого, но ее задерживала Сахарная голова – гора, прозванная Кровавой. Она стояла, как крепость. С нее простреливалась каждая лощинка и бугорок.

Пять суток, не затихая ни на один час, продолжался неистовый штурм города, потонувшего в дыму сражения, словно в тумане. Усилия десятков тысяч здоровых и сильных людей направлялись на то, чтобы разрушить бетонные укрепления, порвать колючую проволоку, опутавшую кварталы, убить как можно больше врагов, ожесточенно сопротивлявшихся в укрытиях. Командование, помня о Южной Озерейке, добилось такого соотношения, что на каждых десять атакующих солдат была одна пушка и миномет и стреляли они без перерыва весь день.

55-я гвардейская Иркутская дивизия генерала Аршинцева вначале обошла, а потом и овладела ключом позиции – Сахарной головой. Советские артиллеристы получили возможность простреливать все дороги, ведущие в город. Солдаты полковника Вруцкого штурмом овладели цементным заводом «Пролетарий» и пригородом Мефодиевкой, угрожая ударом во фланг отрезать и затем, соединившись с частями на «Малой земле», окружить город.

Десантная бригада полковника Потапова, снятая с «Малой земли», и десантные полки подполковников Каданчика и Пискарева, а также батальон морской пехоты капитан-лейтенанта Ботылева прошли развороченный торпедами мол. В узком рваном проходе стояла высокая стена огня, воды и осколков, поднятая разрывами немецкого заградительного огня. Катера, словно сквозь дождь, прошли сквозь нее и ворвались в Цемесскую бухту, десантники высадились на пирсах и повели бой. Потери при высадке и развертывании на берегу оказались значительно меньшими, чем ожидались.

Прорыв военных кораблей в Цемесскую бухту, осуществленный моряками контр-адмирала Холостякова, при поддержке летчиков генералов Вершинина и Ермаченко, принадлежит к лучшим операциям, проведенным советским флотом в дни Великой Отечественной войны. Горящие сторожевые катера полным ходом подходили к берегу и высаживали морскую пехоту, которая тут же вступала в бой с танками 17-й немецкой армии. В этом сражении отличились корабли капитан-лейтенанта Сипягина, которому правительство присвоило звание Героя Советского Союза. Это высокое звание было присвоено также Каданчику, Куникову, Ботылеву и Пискареву.

Среди развалин города, не умолкая ни на минуту, трещала барабанная дробь автоматных выстрелов, бухали короткие хлопки гранатных разрывов. В облаках цементной пыли и дыма шел рукопашный бой.

В ночь на 16 сентября подразделения «Малой земли» прорвали фашистскую оборону и начали загибать вправо, стремясь соединиться с частями, наступающими со стороны Мефодиевки. Первыми встретились корреспонденты «Знамя Родины» Иван Семиохин, шедший с «Малой земли», и Борис Милявский, находившийся с войсками, наступавшими из города, куда он высадился с десантом подполковника Пискарева.

Были разгромлены 73-я пехотная дивизия, 4-я и 101-я горно-стрелковые дивизии фашистов. Противник, оставив в заслоне батальоны смертников, начал отступать к Керченскому проливу и переправляться в Крым.

После пяти суток непрерывного штурма природная крепость – Новороссийск – была освобождена, и в этой победе огромную роль сыграла «Малая земля», десантники которой нанесли противнику в решающий момент сокрушающий удар с тыла.

II

Несколько месяцев просидел красноармеец Иван Квасоля в одном окопе. Всю землю впереди, по бокам и позади его вдоль и поперек перепахали снаряды. Тысячекилограммовая бомба, упавшая рядом, засыпала все кругом глиной, похоронила под собой редкую зелень. Беспрерывные разрывы мин и пулеметные очереди помяли и скосили нежные кусты винограда, превратили их в жалкий, поломанный валежник.

Место, где Квасоля выкопал себе окоп, углубив для этого бомбовую воронку, было когда-то виноградным полем, на нем трудились люди, пели песни, лакомились сочными гроздьями винограда. Если посмотреть из окопа влево, видны белые камни – развалины винодельческого совхоза. Гитлеровцы ежедневно обстреливают эти камни, и от них подымается кверху белое удушливое облачко пыли.

Сколько ни всматривался Квасоля в окружавший его пейзаж, все было однообразным и желтым. Ни одной травинки, ни одного листка, никаких признаков жизни, даже муравьи перестали ползать по лиловой, опаленной жаром разрывов земле.

– Пустыня, – может быть в тысячный раз вдыхал Иван.

– Чудак, – тоже, наверное, в тысячный раз говорил ему его товарищ по окопу татарин Байязитов. – Пустыня свою красу имеет, над ней орлы в зените стоят, а здесь даже птицы не увидишь. Разлетелись, боятся выстрелов.

– Значит, говоришь, местность хуже пустыни… Пожалуй, твоя правда, – соглашался Квасоля. – Вот что враг делает с природой, да и с человеком тоже… Раньше для меня земля запах имела, – разотру в пальцах грудочку, понюхаю и сразу на душе веселей, а сейчас… Все омерзительно пахнет кровью. Тяжело на душе, и только когда вижу убитого фашиста, становится легче.

Они жили в одном окопе неделю, месяц, полгода. Темными ночами вылазили из своей ямы и ползком пробирались в лощину, находившуюся невдалеке, чтобы оправиться, сделать несколько шагов отекшими ногами. Каждый день снаряды все больше разворачивали почву, и нельзя уже было понять, чего здесь больше – ржавых осколков или земли.

Наступил август. Днем нестерпимо пекло солнце, ночью жалили комары и мошки. В единственном ручье, протекавшем в лощине, иссякла вода, и он вскоре совсем пересох, земля на дне его потрескалась от жары. Перед окопом, метров за двадцать, на солнцепеке лежало пять оккупантов, убитых Квасолей. Они лежали настолько близко, что у одного виднелись железные пуговицы, вытертые посредине, и страшное, полопавшееся, сползающее к костей лицо. Трупы разлагались, отравляя воздух зловонием, мешали жить. О, если бы можно было их убрать, засыпать землей, хоть один день не видеть этих гор копошившихся червей! Когда ветер дул с той стороны, где они лежали, у Квасоли кружилась голова и тошнота подступала к горлу. Но как только гитлеровцы под покровом ночной темноты пытались унести трупы, он открыл стрельбу и уложил двоих; они на второй день необыкновенно вздулись, источая смрад, еще больше отравляющий густой и горячий воздух.

Фашисты притаились невдалеке в своих траншеях. За ними приходилось следить неотрывно. Квасоля стрелял при каждом удобном случае. У него были свои неоплаченные счеты с ними. Из освобожденной зимой деревни ему написали о повешенной фашистами матери, о гибели жены и пятилетней дочки. Письмо, словно нож, вошло ему в сердце, он жестоко страдал, но не разорвал его, не выбросил, а носил с собой и ежедневно перечитывал, чувствуя каждый раз тупую боль, словно нож поворачивали в сердце.

У себя в колхозе он был признанный силач – копну ячменя за один раз поднимал на вилы, и сейчас ему хотелось со всей накопленной и не растраченной за долгие месяцы вынужденного «безделья» силой обрушиться на врагов, крошить их, убивать ударами кулака, головы, ног. Правда, он стрелял в противника, и выстрелы эти немного успокаивали его, но разве нужна для выстрела сила?

С каким удовольствием он трудился бы сейчас в степи от зари до зари, делал бы самую тяжелую черную работу! Он согласен спуститься в шахту долбить уголь, ломать камни, рубить лес. Квасоля потянулся в окопе так, что затрещали кости.

– Кажется, отдал бы полжизни за то, чтобы пройти километр, размять одубевшие ноги, – сказал он, тронув товарища за худенькое плечо.

Байязитов улыбнулся. Оказывается, сидеть на месте труднее, чем делать стокилометровые марши. Он посмотрел на товарища. Молодой, нетерпеливый, не может утихомирить разгоряченную кровь.

Впереди упала мина, оглушительно хлопнула. Квасоля выглянул и ахнул. На глиняном бруствере их окопа колыхался красный цветок, неизвестно когда выросший здесь. Цепкий стебелек мака – цвета советского знамени – вызвал в памяти Квасоли радостные воспоминания мирной жизни. Вишневый сад. Он идет по песчаной дорожке с дочкой на руках, потом сажает ее на качели и легонько раскачивает. Жена зовет их на веранду пить чай с вареньем из крыжовника, и они бегут вдвоем наперегонки домой.

– Девочка у меня, – Квасоля заскрипел зубами. – Пять лет ей было бы теперь, мать ей красное платьице сшила, я ее на руках носил, аленьким цветочком звал. И вот не пощадили, гады, убили. Что она им сделала?

Растроганный Байязитов вздохнул. У него тоже есть дочка – живая, учится в школе, но увидит ли он ее, вернется ли он к своей семье, в родной колхоз, к любимому труду? Он был конюхом, гонял на пастбища табун коней, объезжал непокорных жеребцов. Но его, природного наездника, судьба забросила не в кавалерию, а в пехоту.

– Вот ты говоришь – землю у себя дома нюхал, а знаешь ли ты, как пахнет лошадь после бешеной скачки?

– Лошадь… Люблю лошадей. У нас в колхозе была конеферма, лучшая в районе. – И Квасоля стал рассказывать о своем колхозе, расположенном на берегу Донца.

– Да, хорошая была жизнь, – сказал татарин.

– После войны должна быть еще лучше. Ведь мы вернемся, будем работать так, что руки будут гореть.

Цветок мака украшал тяжелую жизнь двух породнившихся в окопе бойцов. Во время обстрелов они накрывали его железной каской, а когда огонь прекращался, снимали каску, чтобы алые лепестки нежились под солнечными лучами.

Ночью к ним приползал усатый старшина, приносил в зеленом термосе остывший обед и флягу мутной воды, двоим на сутки. Днем мучила нестерпимая жажда, сильнее той, которая донимала их на маршах, когда они шли по пыльным шляхам Украины, делая по пятьдесят километров в невыносимую жару. Но товарищи оставляли несколько глотков воды и вечером поливали любимый цветок. Как-то к маку подлетела пестрая бабочка, первая за полгода и, порхая над окопом, так же, как цветок, напомнила о детях.

Однажды на рассвете Байязитов высунулся из окопа.

– Понюхаю, как цветок пахнет, – проговорил он.

– Да ведь маки не пахнут, – хотел сказать Квасоля, но не успел: свистнула пуля, и солдат, вскрикнув на певучем своем языке, свалился на дно окопа.

– Ты ранен? – испуганно спросил Квасоля, поворачивая его лицом к себе.

Байязитов был убит наповал. Квасоля долго смотрел ему в такое знакомое, покрывшееся восковой желтизной, окровавленное лицо, и вдруг с ужасом понял, что после гибели семьи у него не осталось никого, кроме этого преданного ему человека, делившего с ним все тяготы и невзгоды фронтовой жизни. И вот и этого молчаливого друга отняли у него враги. Не вернется в далекий край к седой матери ее ненаглядный сын. Напрасно она будет ждать его возвращения. И дети не дождутся своего отца и кормильца. За что его убили? Ненависть переполнила душу Квасоли.

Он остался один в окопе со своим цветком, и цветок стал ему еще дороже. И, странное дело, его, так же как Байязитова, тянуло к цветку, хотелось понюхать его, прижаться к шелковым лепесткам воспаленными, обметанными лихорадкой губами.

Ночью приползли товарищи из взвода и закопали Байязитова в лощине в неглубокой солдатской могиле. Квасоля упал на неуютный холмик земли и заплакал. Впервые за время войны рыдания потрясли его здоровое, могучее тело, он плакал о разоренной земле, об убитой дочке и жене. Слезы, текущие из глаз, уносили из души его боль.

В полночь приполз старшина, принес воду и передал приказ – на рассвете, после того, как в сторону противника взлетят три красные ракеты, подниматься и стремительно атаковать позиции фашистов. Узнав, что убит Байязитов, старшина сокрушенно вздохнул.

– Ну, раз так, – сказал он, переменив тон, – получай двойную порцию воды – за себя и за него, это, парень, не часто бывает, да не забудь отомстить за своего дружка.

Как всегда, перед боем Квасоля не спал. Видения прожитых лет сменялись одно другим. Вот с полными ведрами на коромысле навстречу идет красавица жена. Косы ее собраны в корону, и в ней, словно золотые шпильки, торчат соломинки – она уже успела вытопить печь соломой. Вот в подвязанной к потолку колыбели, в которой когда-то мать качала его, лежит его девочка, играя румяным, подвязанным на уровне лица, яблоком. Вот начальник политотдела армии – полковник Брежнев – вручает ему партбилет и, поздравляя, говорит: «Будьте во всем, как Ленин». «Во всем – это значит и в бою», – думает Квасоля. Он вспоминает, что у него двойная порция воды и он сможет завтра провести день, не мучаясь от жажды и пить не три раза в день, как они делали с Байязитовым, а сколько угодно.

«Нет, это нехорошо пить воду убитого», – решает он и, протянув руку, выливает половину содержимого фляги на цветок.

Через несколько минут в голову приходит удивительно спокойная мысль, что и его могут убить во время атаки и его порция воды пропадет без пользы. Он вторично протягивает руку к цветку и выливает на него остатки влаги, оставив на дне фляжки несколько глотков, на всякий случай.

Время идет медленно. Красивые и чистые видения сменяются тяжелыми воспоминаниями, они жгут сердце, требуют мести. Скорей бы сигнал в атаку!

Надо чем-то заняться, отвлечься, успокоить себя. Квасоля достал из вещевого мешка пахнущую ржаным хлебом пару чистого белья, переоделся. Провел шершавой рукой по колючей щеке, подумал, что хорошо бы перед боем побриться, но в темноте этого не сделаешь.

И вдруг темное небо прорезает ослепительная ракета и, будто надломившись в высоте, стремительно падает вниз. Немцы сразу же открывают минометный огонь по переднему краю. Мины невидимо шуршат в воздухе, словно стая пролетающих уток. Едкий дым затрудняет дыхание. Сухая земля сыплется на лицо и шею. Вторая ракета, роняя перья, летит над землей, словно жар– птица, осветив своим огнем убитого, повисшего на колючей проволоке. Трещат пулеметы. Рассыпая расплавленные брызги, взлетает третья ракета. Пора идти в атаку. Квасоля видит – никто не поднимается с соседних окопов и чувствует, как холодный ужас прижимает его к сырой стене глиняной ямы. Ему становится страшно. Он тянется к каске, которой накрыт стебелек мака, поспешно двумя руками надевает каску на голову и при вспышке ракеты видит, как пуля срезает головку цветка.

– Хватит!

Враги отобрали у него последнюю радость. Квасоля не спеша поднимается из окопа, страшный и великолепный одновременно, перебрасывает винтовку из левой руки в правую, становится на ноги.

– За мной, товарищи! Пошли! Пошли! – крикнул он, не думая о том, пойдут за ним или нет. Не спеша, экономя на бегу силы, на минуту задержав дыхание у разложившихся трупов, бросился в сторону врага. По грозному топоту, заглушившему свист пуль, понял – за ним следовала вся рота, и на душе его стало радостно и светло. Ведь каждый боец думал о том, о чем думал сейчас он, – взять врага за горло.

Он первый вломился в траншею. Какой-то фашист выстрелил в него. Квасоля не слышал звука, но видел вспышку. Сильным ударом штыка он заколол врага и бросил через плечо, как копну ячменя. На втором гитлеровце сломался штык. Он прикончил его прикладом. О третьего раздробил приклад винтовки и затем, наслаждаясь своей силой, бил кулаками, крошил направо и налево, обливаясь своей и чужой кровью… Убивая, Квасоля мстил за Родину, за Байязитова, за жену, за дочку, за цветок, украсивший жизнь на войне и безжалостно сорванный оккупантами.

«Малая земля» под Новороссийском.

1943 г.