Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

ТАМАНЬ

Танки мчались к Тамани.

Тамань… Тамань… Сколько раз повторялось это желанное слово в окопах! Словно корабли, бурной ночью плывущие в гавань, танки неудержимо стремились к ней, на высокий берег Керченского пролива.

Сержант Наливайко, красивый и юный, по пояс высунувшись из башни, глядел вперед. Спина его еще чувствовала холодок лазоревых хребтов Кавказа, а глаза уже улавливали лиловые очертания Крыма. Танки шли через виноградник. Воздух, переполненный ароматом раздавленных ягод, был сладостен, как вино. Но ничто не радовало здесь хозяйский глаз солдата. Земля одичала. Жалобно шумели сухие листья неубранной кукурузы. Над зарослями бурьянов, не видя в поле людей, осиротело кружились стаи скворцов.

Запах винограда тревожил танкиста. Перезревшие, тронутые тленом, гроздья валялись под кустами. Опаловые ягоды, будто капли драгоценной влаги, высыхали под солнцем. Каждая ягода смотрела на танкиста, словно молила: «Возьми меня, проглоти, утоли свой голод, свою жажду».

«Мертвый край. И так сейчас везде по пути на запад, до самой границы», – думал Наливайко, хмуря черные брови на молодом открытом лице. Сержант впервые попал в эти края и о городе, лежащем впереди, знал по рассказу Лермонтова. Память подсказывала первую фразу: «Тамань – самый скверный городишко из всех приморских городов России».

«Не может быть, – думал танкист, – чтобы город остался прежним».

Наливайко хотелось поскорей увидеть жителей Тамани, обнять их, прижать к сердцу. Он не верил, чтобы потомки вольнолюбивых запорожцев и лермонтовской Ундины покорились фашистам. Они, наверное, боролись яростно, как солдаты.

Головной танк остановился перед грудой развалин в степи. Нежный аромат винограда исчез. Его сменил удушливый запах. Откуда он здесь, в степи? Наливайко огляделся. На земле валялись разбитые ящики с пакетиками порошков от насекомых. Тухлый запах устойчиво стоял над землей. Вокруг валялся кирпич, щебень; громоздились ряды колючей проволоки, помятой взрывами. Командир роты прочел висевшую на одном гвозде вывеску на немецком языке: «Цивильарбейтслагер» – «Гражданский трудовой лагерь».

– Вот во что превратили труд фашисты. – Наливайко стиснул зубы.

Танки тронулись дальше. Впереди был недавно вырытый противотанковый ров. Машины подъехали и остановились, бессильные его преодолеть. Надо было наводить мостик, а для этого нужно время. Наливайко огляделся и влево от себя увидел какую-то груду, заполнившую ров.

– За мной! – скомандовал командир и проехал влево, вдоль рва. То, что издали вырисовывалось бесформенной грудой, оказалось телами. Во рву лежали трупы, занесенные серым покрывалом пыли.

Наливайко подошел ближе, со страхом всматриваясь в мертвые лица, как бы боясь встретить здесь сестер или невесту. Семья его осталась в селе Шевченкова Крыница под Николаевом, путь к ней был далек и труден, и, чтобы поскорей добраться туда, ему не хотелось зря терять ни одной минуты.

В худеньких руках убитой девушки он заметил книгу, прижатую к груди, и осторожно вытащил ее из сухих мертвых пальцев. Это был томик Лермонтова с бледным штампом таманской библиотеки. Сержант перелистал тронутые огнем, пожелтевшие, словно пергамент, листы. На внутренней странице переплета была карандашная запись, сделанная ровным, почти детским почерком. Он пробежал ее одним взглядом и, собравшись с силами, прочел вслух солдатам, собравшимся возле него:

«За колючей изгородью мы вслух читали эту книгу, когда на наше счастье всходила луна. Лермонтов напоминал нам, что мы русские, и учил не покоряться в неволе.

Сегодня мы услышали далекую канонаду и отказались продолжать рыть противотанковый ров. Эсэсовцы нас били и сказали, что, если мы утром не приступим к работе, нас всех расстреляют. Мы копали этот проклятый ров дни и ночи, вынужденные работать на оккупантов. Мы решили, если нас поведут на расстрел, встать толпой, чтобы своими трупами завалить ров, выкопанный нашими руками».

Саперы из бревен, возимых всегда на машинах, поспешно сколачивали штурмовой мостик, а танкисты сносили трупы расстрелянных девушек на броню своих танков.

– По машинам! – крикнул командир роты, и танки помчались вперед и ворвались в город, над крышами которого уже вились сделанные из наволок красные флаги.

Город был взят. Убитых положили на площади, возле остановившихся танков. Гусеницы машин были красными от крови. Танкисты рвались вперед, но путь их преградили холодные, величавые волны пролива.

Немцы обстреливали Тамань из Керчи, но возле мертвых девушек собрались все жители городка. Преисполненные горя, они стояли молча, с непокрытыми головами.

Девушек похоронили, как солдат, в братской могиле, рядом с убитыми красноармейцами. Танкисты дали прощальный салют.

…Машины остановились на улице Лебедева на привал, и здесь вечером в тени разрушенного дома Наливайко прочел товарищам «Тамань».

Рассказ понравился.

– Посерьезнел город, да и люди, видать, не те. Крепче стали, – сказал молоденький красноармеец, глядя на весело развевающийся по ветру флаг.

Наливайко пошел вдоль разрушенной узкоколейки. На глиняной стене сожженного дома внимание его привлекло объявление, написанное чернильным карандашом. Местная библиотекарша просила граждан, взявших до оккупации книги из библиотеки, вернуть их.

Сержант пошел по указанному адресу.

Встретила его старушка со следами заживших ожогов на маленьком грустном лице. Наливайко подал ей книгу.

– Как она попала к вам? – видимо, библиотекарша узнала потрепанный, измазанный грязью и кровью томик.

Сержант рассказал. Старушка сделала движение рукой, как бы желая перекреститься.

– Когда фашисты подожгли библиотеку, я вошла в здание и спасла несколько любимых, уже загоревшихся книг. Среди них и эту. А потом ходила в лагерь проведать девушек. Ведь все они были моими читательницами. Такие хорошие, умницы. До оккупации я почти каждую видела вечером у себя в библиотеке. Они мне цветы носили и за мою любовь к ним платили ответной любовью. Они просили книги обязательно русских авторов. Просили Гоголя, очень уж им хотелось почитать, как умирал Остап, да и смертью Тараса Бульбы тоже интересовались. Видно, хотели в книге этой и для себя почерпнуть мужества… Книгу я им передала тайно. Правда, не ту, что они просили, но тоже хорошую. Они остались довольны.

Старуха с некоторой торжественностью поставила томик на полку рядом с книгами Ленина и горделиво улыбнулась: как никак – это была первая книга, возвращенная читателями в городскую библиотеку.

1943 г.

ДЕСАНТ В КРЫМ

Ночью подполковник Верховский вызвал всех литературных работников «Знамени Родины» к себе на квартиру.

– Все подготовлено к форсированию Керченского пролива. Кто хочет добровольно отправиться в десант? – спросил он, по обыкновению нахмурившись.

Почему-то в редакции все были уверены, что в десант должен отправиться я. Вопрос редактора менял положение. Наступила продолжительная пауза. Я поднялся и сказал:

– Между собой мы уже решили, что еду я.

Утром с работником редакции майором Семиохиным уехал в Тамань, в 318-ю Новороссийскую дивизию. Она должна была первой форсировать пролив. Приехали– в дивизию к началу митинга. В Таманском яру находился полк, имевший уже опыт десантной высадки в Новороссийской бухте. Я бывал в этом полку, когда им командовал подполковник Сергей Каданчик.

Полк выстроился в каре. На правом фланге – приданный ему отдельный батальон морской пехоты капитана Николая Белякова.

После митинга, на котором торжественно была принята клятва Родине, все вернулись на свои квартиры, но через два часа стало известно, что из-за сильного ветра операция откладывается.

Ночевал я с Ваней Семиохиным в семье Поповых. Гостеприимная хозяйка Александра Максимовна угощала нас немецким эрзац-кофе и плоскими пирогами с тыквой – чисто украинским кушаньем.

Ваня, не скрывая своего восхищения, смотрел на красивую Галочку, дочь Александры Максимовны, и искрение удивлялся, как гитлеровцы не увезли ее с собой. Оказывается, несколько девушек пряталось во дворе в яме, накрытой стогом соломы. Они жили там свыше месяца, по ночам получая еду и воду. Все это осложнялось тем, что в доме квартировал какой-то большой начальник. Сидя в яме, девушки слышали, как во двор заходили солдаты, как за каменным забором по узкоколейке проходили эшелоны, в которых фашисты увозили русских невольниц, слышали их плач и крики.

В день бегства оккупантов Галочка услышала причитания матери. В соседних дворах гитлеровцы поджигали стога соломы. Надо бы иметь недевичье мужество, чтобы, узнав это, оставаться в яме.

Как только стемнело, хозяева ушли ночевать в блиндаж, построенный гитлеровцами у них во дворе. Каждую ночь, несмотря на холод, они уходили туда. Бабушка уснула на своем обычном месте – под столом, уверенная, что там она в полной безопасности от снарядов и бомб.

Мы с Ваней легли «валетом» на чистую мягкую постель, но долго не могли заснуть. Через каждые десять минут с Керченского полуострова прилетал тяжелый снаряд. Снаряды рвались между портом и церковью – недалеко от нашего дома. Один упал на улице, два во дворе, осыпав крышу и стены дома осколками.

Утром я пошел на берег. Ветер гнал по морю белогривые волны. У пристани из воды торчали пулеметы затонувшего сторожевого катера, труба какого-то сейнера. Несколько мотоботов, выброшенных на берег волнами, напоминало огромных мертвых рыб.

Освещенный солнцем Крым хорошо виден. Гитлеровцы вели пристрелку песчаных отмелей на своем берегу. Ветер валил с ног. Пуститься в такую погоду через пролив – безумие. Операцию вновь отложили. Так продолжалось несколько суток.

Лермонтов – мой любимый писатель. «Тамань» – один из лучших его рассказов, и я бродил по лермонтовским местам. На обрывистом берегу, где прыгала лермонтовская Ундина, тридцать первого октября я встретил командующего – генерала армии И. Е. Петрова. Около часа, не отрываясь, смотрел он на море. Лицо его покраснело от ветра. Море бушевало еще сильнее. Темнота наступила раньше обычного. Я думал, что ждать дальше нельзя и, несмотря на непогоду, командующий отдаст приказ форсировать пролив. Отправился к командиру морского батальона капитану Белякову. Батальон стоял, выстроившись во дворе школы, готовый к погрузке на суда.

Совсем стемнело, когда мы спустились к пристани. Наш батальон грузился первым. Я решил отправиться с Беляковым и прыгнул в мотобот, в котором он должен был плыть. В мотоботе уже сидели автоматчики и связисты; на носу стояла 45-миллиметровая пушка и станковый пулемет. Мотобот мог взять сорок пять человек, но в самый последний момент нам добавили еще пятнадцать. Я оглядел тех, с кем меня сейчас соединила судьба: все это русские моряки, каждый готов умереть за Родину.

В двенадцатом часу ночи отчалили от пристани. Мотобот был явно перегружен. Когда кто-то из рядовых попытался пройти по борту, возмущенный старшина крикнул:

– Эй, ты, осторожнее ходи, мотобот перевернешь!

Наша эскадра вышла в море. В ушах долго звучали напутственные возгласы товарищей, оставшихся на берегу:

– Счастливого плавания!

Накрывшись плащ-палатками, с мешками за плечами, в которых лежали патроны и неприкосновенный запас пищи, бойцы сидели в мотоботах, буксируемых бронекатерами, а также на гребных баркасах и даже на плотах, поставленных на пустые железные бочки. Дул сильный ветер, было холодно, и люди старались не шевелиться, чтобы сохранить в стеганках и шинелях тепло. Рядом со мной сидел связной – двадцатилетний паренек из Сталинграда Ваня Сидоренко.

Как только вышли в море, запахло спиртом. Матросы стали прикладываться к неприкосновенному запасу.

– Хлебнем! – предложил Сидоренко, отвинчивая крышку фляги.

– Но ведь водка пригодится на том берегу.

– А вдруг нас побьют раньше, чем доберемся до того берега. Пропадет напиток.

Довод показался резонным, и мы сделали по нескольку глотков.

Миновали красный и зеленый огоньки на песчаном острове Тузле и резко повернули на запад. Волны, ударяя в борт, начали заливать мотобот. Принялись вычерпывать шапками и котелками. Все дрожали от холода, были мокры с головы до ног.

У берега, занятого неприятелем, по небу и морю шарили прожекторы. Очевидно, фашистов донимали наши ночные самолеты, и они ждали десант. Вдруг в кромешной тьме раздались один за другим три ярких взрыва: три катера напоролись на морские мины. Кто-то крикнул:

– Осторожно, идем через минное поле!..

Мы продолжали двигаться вперед. Несколько раз посматривал я на часы. Время тянулось медленно. Никто не разговаривал, в голове была одна мысль: скорей бы начался бой.

Без четверти пять лучи прожекторов, до того лениво пробегавшие по волнам, осветили наши суда, задержались на нас. Я увидел десятки катеров и мотоботов, идущих рядом. Свет слепил глаза. Десант обнаружен!

В этот момент вдали, потрясая небо и море, грянул страшный гром. На неприятельском берегу полыхали клубы огня. Это началась артиллерийская подготовка. Наши тяжелые пушки с Таманского полуострова били по береговым укреплениям фашистов. Снаряды, нагнетая воздух, летели через наши головы. Бронекатера отцепили мотоботы, заработали моторы, и мы пошли своим ходом.

Снаряды зажгли на берегу несколько строений и стогов сена. Пламя пожаров послужило ориентиром, ибо в такой темени легко заблудиться, пристать не туда, куда надо. Суда двигались на огонь. Спешили к берегу, на котором словно извергалась целая цепь вулканов. Снова вспыхнули прожекторы. Фашисты начали стрелять осветительными снарядами, бросать сотни ракет. В их дрожащем свете мы увидели высокие неуютные берега и белые домики. Хотелось как можно лучше рассмотреть берег, на котором предстояло драться.

Два мотобота с бойцами, которые должны были высаживаться первыми, были подожжены снарядами в двухстах метрах от берега, в отсветах зловещего пламени мы видели, как люди бросались в черную воду. Снаряды рвались вокруг, поднимая столбы холодной воды, обдавая людей колючими брызгами. Страшным казалось бурное море, до самого дна освещенное разрывами.

Наш мотобот вырвался вперед и первым полным ходом пошел к берегу.

Я поднялся на борт и, сделав трехметровый прыжок, очутился на крымской земле. Мотобот врезался в песок. Морская пехота прыгала в воду, С невероятной быстротой выгрузили пулемет.

После тесноты мотобота на земле показалось очень просторно.

Перед нами был дот, из которого вел огонь крупнокалиберный пулемет. Я видел, как к нему бросился Беляков, прижался к стене, сунул в амбразуру противотанковую гранату.

Я подался вправо. Бойцы падали на песок перед колючей проволокой. Вокруг рвались снаряды. Мы раскрывали рты, чтобы сберечь барабанные перепонки и не оглохнуть. Острый и опасный, как бритва, луч прожектора осветил нас. Моряки увидели мои погоны – я был среди них старший по званию, – крикнули:

– Что делать дальше, товарищ майор?

– Саперы, ко мне!

Как из-под земли, появились шесть саперов.

– Резать проволоку!

– Подорвемся. Мины…

Но я и сам знал, что к каждой нитке «колючки» подвязаны толовые заряды: чуть дернешь – и сразу взрыв.

– Черт с ними! Если взорвемся, то вместе!

Присутствие старшего офицера ободрило саперов.

Прошло несколько томительно длинных минут, проход был проделан. Теперь кому-то надо рвануться вперед, увлечь всех за собой. Это было трудно сделать, ибо, лежа перед проволокой, можно на пять минут прожить дольше. В упор по нас прямой наводкой била пушка. Рядом я узнал Цибизова – командира роты автоматчиков, слышал, как Беляков посылал кого-то заткнуть пушке глотку.

Вдруг я увидел золотоволосую синеглазую девушку. Она поднялась во весь рост и, закружившись в каком-то дивном танце, рванулась в проход между проволокой.

– Вперед! Здесь нет мин. Видите: я танцую.

Этот танец в свете прожекторов и взрывов потрясал.

Я перебросил автомат через плечо, бросился за ней, схватил за руку, спросил фамилию.

– А, идите вы к черту! – ответила девушка, не различая моих погон, повернулась назад, насмешливо крикнула: – Братишки, тушуетесь… Мозоли на животах натрете…

Какой моряк мог допустить, чтобы девушка была впереди него в атаке? Будто ветер поднял людей. Но несколько человек все же подорвались на минах.

В это время над головами у нас прошел маленький самолет. Самолет снижался на прожектор, стреляя из пулемета. Я различил на крыльях красные звезды. Свет погас. Справа и слева гудели такие же самолеты, все подумали: «Милые, как вовремя вы прилетели!» Это были самолеты из женского авиационного полка Е. Д. Бершанской. Я знал, что среди них находился самолет, пилотируемый маленькой черненькой девочкой – Мариной Чечневой.

Все побежали вперед, пробиваясь через огненную метель трассирующих пуль.

С мыса ударил луч второго прожектора, осветил дорогу, вишневые деревья, каменные домики поселка. Оттуда строчили пулеметы и автоматчики. У нас почему– то никто не стрелял.

– Огонь! – закричал я не своим голосом.

Моментально затрещали наши автоматы, и мы увидели бегущих и убитых гитлеровцев.

– За Родину! – кричали моряки, врываясь в поселок, забрасывая гранатами дома, в которых засели гитлеровцы. Победный клич, подхваченный всеми бойцами, поражал оккупантов так же, как огонь. Гитлеровцы отстреливались из окон, чердаков, подвалов, но первая, самая страшная линия прибрежных дотов, колючей проволоки и минных полей уже была пройдена. Мы атаковали доты с тыла и перебили там всех.

Бой шел на улице и во дворах. Светало, и я увидел пехоту, высаживающуюся правее нас.

– Вперед, на высоты! – сорвавшимся голосом кричал человек, в котором я узнал командира стрелкового батальона Петра Жукова.

Высоты, при свете ракет казавшиеся у самого моря, на самом деле были за поселком, метрах в трехстах от берега. Пехота устремилась туда. И тут я вспомнил, что я ведь корреспондент, что моя задача написать пятьдесят строк в номер, что газета не будет печататься до получения моей заметки. Вся армия, все 150 тысяч человек должны перебираться через пролив, и им интересно знать, как это происходит.

Я вбежал в первый попавшийся дом. На столе стояли недопитые бутылки вина. Я отодвинул их и в несколько минут написал первую корреспонденцию. В ней упомянул офицеров Николая Белякова, Петра Дейкала, Платона Цикаридзе, Ивана Цибизова, Петра Жукова, которые храбро дрались в момент высадки. Впоследствии правительство всем им присвоило звание Героя Советского Союза.

Было важно дать знать читателям-бойцам, что мы не погибли, а зацепились за Керченский полуостров и продолжаем вести борьбу. Корреспонденция «Наши войска ворвались в Крым» оканчивалась словами: «Впереди жестокие бои за расширение плацдарма».

Едва я закончил писать, как в дом попал снаряд. Камни обрушились на голову, ослепительные искры, радужные круги и темные пятна заходили перед глазами. Я почувствовал смертельную усталость, пол ушел из-под ног. На какое-то мгновение потерял сознание, но сейчас же поднялся. Связной Ваня Сидоренко влил мне в рот несколько капель водки.

Завернув корреспонденцию в противоипритную накидку, чтобы бумага не размокла в воде, я отдал ее связному и приказал бежать на берег, садиться в первый отходящий мотобот и отправляться на Тамань.

– Кто же меня возьмет?.. Всякий подумает, что я струсил и дезертирую. Надо, чтобы вы приказали взять меня на борт.

– Помчались!

Мы побежали к берегу. Там под сильным огнем разгружался последний мотобот. Я посадил на него связного и ужаснулся. Около сотни наших судов, не подойдя к берегу из-за сильного артиллерийского огня противника, возвращалось обратно к Тамани. Несколько мотоботов, кружась, догорали на воде.

Мотобот со связным отошел.

Я побежал на высоты и, оглянувшись, увидел, как снаряд зажег мотобот. Команда, сбивая пламя, упорно уводила судно от берега.

Я добежал до группы бойцов, атакующих огромный дот, издали показавшийся курганом. Пулемет уже был разбит гранатой, но два автомата стреляли из амбразуры. Вдвоем с оказавшимся рядом краснофлотцем забегаем с тыльной стороны дота. На бетонной лестнице показался фашистский офицер, дал очередь из автомата, свалил бойца, пулей сбил с меня фуражку, с кожей сорвал прядку волос. Я дернул за спусковой крючок ППД, но выстрела не последовало. Диск пуст! Раздумывать некогда. Со всей силой с ходу ударил врага носком солдатского сапога в лицо. Он качнулся, уронил автомат. В руках у меня оказался наган. Раздался сухой щелчок выстрела – офицер упал. На шее его висел новенький «железный крест»; я сорвал его и сунул в карман – на память.

Пятнадцать лет я играл в футбол и хоккей. Право, стоило заниматься спортом, чтобы в решающий момент ударом ноги спасти жизнь и убить врага.

Вместе с бойцом захожу внутрь дота. Здесь был командный пункт с прекрасным обзором моря. На столе валялись документы, игральные карты, письма, фотографии женщин, коробки сигар.

На столе дребезжал телефон. Я снял трубку. Властный старческий голос откуда-то издалека торопливо спрашивал по-немецки:

– Что случилось?

– Мы уже здесь! – крикнул я в трубку по-русски.

Бойцы выволокли из-под кроватей двух насмерть перепуганных офицеров. Они сказали, что ждали наш десант, но не в такую бурную ночь и не в Эльтигене, одном из своих крупнейших опорных пунктов. В обороне здесь находилась портовая команда и один батальон 98-й пехотной дивизии.

С командиром роты автоматчиком Цибизовым мы прошли по всему фронту слева направо, мимо уже обезвреженных дотов, видели десятки захваченных пушек, штабеля снарядов. С пушек были сняты замки.

Перед глазами простирался простор бесконечно милой степи. Свистел серебряный осенний ветер. Был день, ко в небе почему-то еще висела призрачная луна.

У моста по дороге в Камыш-Бурун встретил капитана Белякова, распаленного боем. Его батальон, хотя и не полностью высадившийся, развивал успех. Были взяты близлежащие курганы и господствующая на местности высота.

– Сейчас я возьму Камыш-Бурун, – сказал Беляков, вытирая носовым платком вспотевший лоб.

– Постой. Какую тебе поставили задачу?

– Дойти до этой дамбы, у которой мы стоим.

– На этом ограничимся… Нас здесь не больше пятисот человек. Не стоит распылять силы. Большинство судов не смогло пристать к берегу и ушло к Тамани.

– Откуда ты знаешь?

– Только что вернулся с берега.

Беляков посоветовался с заместителем по политической части капитаном Рыбаковым и решил занять оборону, благо поблизости оказались прошлогодние окопы, которые матросы быстро углубили и привели в порядок.

Самолет сбросил вымпел. В записке просили сообщить обстановку и спрашивали, где командир дивизии – полковник Гладков.

Штаб дивизии с нами не высадился, не высадились и командиры полков. Где находился командир дивизии, мы не знали.

К девяти часам утра из Камыш-Буруна гитлеровцы подбросили семнадцать автомашин с автоматчиками и пошли в атаку на узком участке роты капитана Андрея Мирошника, впоследствии Героя Советского Союза. Вся наша передовая кипела от минометных и артиллерийских разрывов. Снаряды беспрерывно рвались среди окопов. Жужжали осколки, выкашивая бурьян. Азарт боя был настолько велик, что серьезно раненные ограничивались перевязкой и продолжали сражаться. Боец Петр Зноба, раненный в грудь, убил восемь фашистов и заявил, что скорее умрет, чем покинет сражающихся товарищей. Первая атака была отбита. Потеряв много убитых и не подбирая трупов, враг отошел на исходный рубеж.

Через час туда подошли двенадцать танков и семь «Фердинандов» – самоходных пушек.

– Ну, после холодной морской воды начнется горячая банька, – заметил Рыбаков. – Сейчас мы их поматросим и забросим.

– Чем больше опасности, тем больше славы, – ответил ему лейтенант Федор Калинин, комсорг батальона, заменивший утонувшего начальника штаба.

Не задерживаясь, грозные машины двинулись в атаку. За ними в полный рост шли автоматчики, горланя какую-то песню. Гитлеровцы наступали встык между морским батальоном и батальоном Жукова. Их было в два раза больше, чем нас.

Танки двигались, словно огромные ящерицы, волоча за собой хвосты пыли. Наступила призрачная тишина. Стало слышно, как тикали часы. Я посмотрел на циферблат: было десять минут одиннадцатого.

И вдруг одновременно раздались два выстрела, будто пастух хлестнул бичом. Стреляли две 45-миллиметровые пушки нашего десанта. Передний танк вспыхнул и помчался в сторону, пытаясь сбить разгоравшееся на нем пламя. Его подбил наводчик Кидацкий. Он боялся потерять хоть одно мгновение боя и посылал снаряд за снарядом. Вот он разнес крупнокалиберный пулемет, уничтожил несколько автоматчиков. Но «фердинанд» разбил пушку Кидацкого. Второе орудие тоже было подбито. Уцелевшие артиллеристы взялись за винтовки.

Бой с танками повела пехота. На младшего сержанта Михаила Хряпа и красноармейца Степана Рубанова, сидевших в одном окопе, шли четыре танка. Было что– то злое и трусливое, я бы сказал, крысиное, в этих серых машинах. Два бойца пропустили их через свой окоп и автоматным огнем уложили около сорока вражеских солдат, следовавших за танками. Если бы бойцы не выдержали, побежали, их наверняка убили бы, но они сражались и стали победителями. Все видели их разумный подвиг.

Бронебойщики Букель и Будковский из противотанковых ружей подожгли по одному танку. Рядовой Николай Кривенко подбил танк противотанковой гранатой. Как никогда, проявилась в этом бою у наших людей страстная жажда жизни. Десантники уничтожали танки, оставаясь невредимыми сами.

Над нами проносились звенья краснозвездных штурмовиков. С бреющего полета из «эресов» и пулеметов они расстреливали вражескую пехоту, танки и пушки.

Корпусная артиллерия с Таманского полуострова беспрерывно била по скоплениям гитлеровцев через пролив шириной в восемнадцать километров. Но контратаки не прекращались ни на минуту. Ценой любых потерь фашисты хотели сбросить нас в море.

Во втором часу дня в цепь приполз бородатый Андронник Сафаро – связной из штаба полка, спросил:

– Нет ли здесь корреспондента?

Оказалось, что начальник штаба полка майор Дмитрий Ковешников и заместитель командира полка по политчасти майор Абрам Мовшович послали его разыскивать меня. Сафаро сказал, что руководство всей операцией взял на себя Ковешников, которого я знал по штурму Новороссийска. Это был настоящий герой, высокообразованный, талантливый и бесстрашный офицер. Ковешникова знала вся армия. И командующий и рядовые солдаты одинаково любили и берегли его. Небольшого роста, с неприметным лицом, он был красив в бою мужественной красотой, и как-то так получалось всегда, что он становился душой боя, в котором ему приходилось участвовать.

Под Новороссийском о нем говорили, что он дважды побывал на том свете.

Воспользовавшись очередным налетом нашей авиации, когда вражеский огонь несколько утих, мы с Андронником бросились бежать к поселку, продвигаясь где во весь рост, а где и на четвереньках.

Штаб расположился в темном подвале дома, крыша которого была снесена взрывом. В воздухе стоял нежный аромат поздних осенних цветов, источаемый сеном, на котором лежали раненые.

Ковешников, склонившись над рацией, просил у командующего огня. Кодовые таблицы утонули в море, и разговор велся открытым текстом.

– Я «Муравей» – Ковешников. Дайте огня. Цель – сто тридцать девять. Атакуют танки. Атакуют танки. Дайте огня, дайте огня. Я «Муравей» – Ковешников. Прием!

Цель 139! Я только что вернулся оттуда, видел все своими глазами, сел к снарядному ящику и принялся писать корреспонденцию, Не успел ее окончить, как часовой сообщил, что к нам полным ходом идет торпедный катер. Я запечатал корреспонденцию в конверт, написал адрес и бегом бросился на берег. Там творилось что-то невообразимое. Около пятидесяти пушек обстреливали суденышко и берег, к которому оно стремилось пристать. После каждого разрыва тысячи прожорливых чаек с криком бросались в воду, вытаскивая клювами глушеную рыбу. Многие птицы гибли от осколков, и волны выбрасывали их на прибрежный песок.

И все-таки катер подошел. С него сбросили несколько ящиков патронов.

– Как тут дела? – спросил старший по званию на катере капитан-лейтенант, прижимая к раненой щеке мокрый от крови платок.

– Нужна помощь: люди и боеприпасы, вода и пища.

– Гладков с вами?

– Гладкова нет.

– Может, он утонул или убит?

– Не знаю… Не сможете ли вы передать в редакцию мою корреспонденцию?

– С большим удовольствием. Это будет документ, подтверждающий, что мы были на крымском берегу… Значит, вы и есть тот самый корреспондент. В сегодняшней газете напечатана ваша заметка.

– Дайте мне эту газету!

– У меня ее нет. Осталась на той стороне.

– Кто же отправляется в десант без свежей газеты? Эх вы!.. – Мне очень хотелось увидеть напечатанной свою заметку. Впрочем, досада быстро сменилась радостью за Сидоренко, добравшегося-таки до редакции.

– Закуривайте. – Капитан-лейтенант открыл щелкнувший серебряный портсигар, прочел надпись на нем и нахмурился.

– Я не курю.

– Все равно возьмите, у вас, наверное, плохо с табаком. – Моряк сунул мне в руки портсигар, набитый влажными папиросами, и, взяв мою корреспонденцию, положил ее за пазуху.

Катер отчалил и полетел, как стрела, но метров через триста в него жахнул снаряд. Суденышко накренилось и стало тонуть. Три моряка поспешно спустили на воду резиновую лодку и принялись грести к берегу, но ее накрыл снаряд. Напрасно я ждал, что кто-нибудь выплывет. Все были убиты или утонули.

Я достал портсигар. На крышке бросилась в глаза свежая гравировка: «Дорогому Володечке в день нашей свадьбы. От Иры. 13. V. 1941».

В подвале Ковешников беспрерывно требовал огня. Артиллерия с Таманского полуострова работала на всю мощь. Тяжелый 152-миллиметровый снаряд разнес один танк, и Ковешников по радио передал артиллеристам благодарность от десантников. Но огонь пушек мало– помалу затухал и наконец прекратился совсем.

В штаб со всех сторон все больше приходило сведений об убитых офицерах, о нехватке гранат и патронов, о разбитых минометах и пулеметах. В разрушенных сараях, прилегающих к штабу, появлялось все больше раненых. После кровопролитного боя были сданы один за другим три господствующих над местностью холма.

– Бросайте свою писанину, идите на правый фланг. Вы отвечаете за него головой, наравне с командиром батальона, – приказал мне Мовшович.

Я пошел через кладбище, оттуда хорошо был виден левый фланг, на котором с пятьюдесятью бойцами дрался раненный в руку подполковник Иван Константинович Расторгуев. Видно было, как туда шли семь танков с автоматчиками на броне. Потом я узнал, что их встретил со своим батальоном и уничтожил майор Александр Клинковский, будущий Герой Советского Союза.

По дороге встречались отходящие бойцы.

– Куда? Хотите, чтобы всех перетопили, как щенят?

Они возвращались со мной, ложились в цепь, сливаясь с цветом земли. Прошедшие мимо, выйдя на гребень, откуда виднелось море, сами возвращались назад: отступать было некуда.