Текст книги "Огни Новороссийска (Повести, рассказы, очерки)"

Автор книги: Сергей Борзенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Изредка ветер доносит из-за Днепра смягченную расстоянием медь оркестра – обрывки национальных германских гимнов: «Дейчланд. Дейчланд юбер аллес» и «Хорст Вессель». Тогда Нюся испуганно замолкает, прислушивается, кусает губы.

Я думаю, как хорошо было бы в каждом полку иметь духовой оркестр, припоминаю футбольные матчи, в которых я участвовал, – музыка возбуждает так же, как вино. Вспоминаются слова покойного капитана Гамзы:

– Умирать – так с музыкой!

С подругой Таней к нам подходит шестнадцатилетняя Клава – сестра Нюси, с отчаянием спрашивает:

– Что нам делать, когда придут немцы? – темные глаза ее загадочно блестят.

Все население Каменки уверено, что к ним придут фашисты, ждут их, как неизбежное зло, боятся, словно чумы.

Успокаиваю девушек, как могу. Говорю, что никогда врага не пустят за Днепр, а сам знаю – сегодня ночью кавалерийский полк Ревы покидает Каменку, и утром сюда придут оккупанты.

Я беру Нюсю за руку и, глядя в ее прелестные голубые глаза с поволокой, говорю:

– Даже если придут немцы, я все равно приеду к вам с разведчиками… Только разузнайте побольше о немцах, какая часть, где расположен штаб, сколько у них пушек и танков…

Это уже задание, работа, помощь своим.

Впервые за наше знакомство Нюся, не стыдясь, целует меня в губы и, тяжело вздохнув, уходит спать в свой окоп. Она ложится в него нехотя, как в могилу, и, мучимая лихорадочной бессонницей, не может уснуть.

На рассвете оставляем Каменку.

Кто-то одним вздохом выпаливает:

– Я вот отступаю, а мать осталась у немцев. Куда это годится?!

На душе у меня тоже все время противно, тяжело.

За ворота в одной рубашке выбегает Нюся, теплая и ласковая повисает у меня на шее.

– Ваня, возьми меня с собой.

Вся кровь от сердца прилила к щекам. Я молча, с силой разрываю душистый венок ее тонких рук и, не глядя на нее, иду прочь.

Я понимаю последний крик девичьей души. Приход оккупантов – крушение всей ее жизни. Если бы не приказ отступать – лег бы у ее порога и стрелял до последнего патрона, и гитлеровцы прикоснулись бы к ее телу, только переступив через мой труп.

10 сентября

С лейтенантом Чугуновым и тридцатью кавалеристами, благо тучи закрывают луну, выезжаем ночью в разведку в сторону Каменки.

Едем через поля высокого проса на удалении двух километров от дороги. Кони идут крупной рысью. Чугунов торопится.

Неожиданно натыкаемся на аэродром и останавливаемся в недоумении. Каким образом немцы смогли так быстро перетащить самолеты, да еще так близко к фронту?

На аэродроме полно людей, занятых расчисткой поля и постройкой ангаров из плетеной лозы.

В Каменку въезжаем со стороны, где жила Нюся. Спешиваемся, отдаем коней коноводам и пробираемся огородами к домам. Воздух оглашается неистовым лаем. Но мы уже видим, что немцев здесь нет, идем смелее.

Стучу в знакомую ставню, называю себя. Открывает Евдокия Тимофеевна – Нюсина мать, бросается на грудь, рыдания сотрясают ее. Даю ей воды, понемногу женщина успокаивается.

– А где отец, Нюся где?

– Забрали на работу, на строительство аэродрома… Боюсь, как бы не погнали в Неметчину. Штаб фашистов возле больницы, через Днепр переправляется много войск, везут танки. Говорят, семнадцатая армия.

Мы попрощались, сели на коней и на изгибе дороги напоролись на немецкий танк. Танкисты окликнули.

Пришлось ударить по коням и лететь вскачь через изгороди и огороды. Вслед хлестнул пулемет.

11 сентября

Меня всегда тянуло в редакцию, и возвращался я туда, как в родной дом. Хотелось поговорить с товарищами, почитать свежие, в лучшем случае недельной давности, московские газеты. Но мне не давали засиживаться, я специальный корреспондент, и мое место пребывания в дивизиях.

Вот и сейчас, только вернулся, не успел еще пообедать, а Нина Зикеева уже печатает для меня новую командировку, на этот раз в 164-ю дивизию, штаб которой находится в Малой Лепетихе. Дивизия эта крепко потрепала фашистов, взяла трофеи, захватила пленных. Об этом надо написать две полосы для газеты. Едем пятеро: Павло Байдебура, Наум Демиховский, неизменный Лифшиц третий и, как всегда, шофер Куриленко.

…В селе стоят несколько огромных крытых немецких грузовиков, захваченных в ночном бою батальоном, которым командует старший лейтенант А. А. Терещенко. Машины только что привезли в село. Из них вываливают содержимое. С треском падает и разваливается на земле огромный узел грязного дамского белья. Старшина, залезший в кузов, подает оттуда ящик чайных сервизов, пучок связанных босоножек, женскую шубу, музейные картины. Я узнаю холст, написанный Сергеем Васильковским, – степь и роскошные голубые дали.

Летит на землю солдатская сумка. В ней дюжина серебряных ложек и кусок мраморного стирального мыла, завернутый в страницы, вырванные из томика Гёте.

На земле лежит окровавленный, пробитый штыком офицерский мундир из тонкого дорогого сукна. Одного погона недостает. Спасаясь, фашистские офицеры в панике срывали с себя знаки различия и ордена, стараясь походить на солдат.

Старый колхозник с любопытством поднимает мундир с земли. В каком-то кармашке находит коробку из– под спичек, открывает ее, там лежит дюжина золотых зубов.

Во время ночного боя в немецкой штабной машине, раскрашенной красными крестами для маскировки, нашли кипу карт и секретных документов; вместе с машиной захватили крупного офицера. Сначала гитлеровец валял дурака, называл себя шофером, потом ефрейтором. Но когда ему показали его же фотографию в офицерском мундире с черным бархатным воротником, сознался.

Да, он штабной работник – майор, и приехал из Берлина на передовые позиции раздавать «железные кресты» от имени самого фюрера.

Пять крестов в черной бархатной коробке лежат на столе у командира полка капитана Свиридова. Тут же начальник штаба полка – капитан Мартыненко, заливаясь смехом, переворачивает альбом порнографических открыток. В альбоме лежат снимки жены, портреты Гитлера и немецких генералов. Неплохая компания! Вместе с письмами из дома фотографии самого офицера. Он снят на ажурном фоне Эйфелевой башни, у венского памятника Штраусу, на площади святого Марка в Венеции. Немцы любят фотографироваться – на память.

Капитан Свиридов – новоиспеченный командир полка. Несколько дней назад он был начальником дивизионной разведки. Где это видано, чтобы командиром полка был капитан? Но на войне ничему не следует удивляться. Свиридов старается выжать из пленного как можно больше сведений, задает ему вопрос за вопросом – и о том, какой характер у командиров немецких полков, где они живут, есть ли у них жены, дети, любовницы? Единственный ответ немца – он только-только приехал и так глупо попал в плен. Дайте ему пистолет, и он искупит свою вину перед фюрером – пустит себе пулю в висок.

– Пожалуйста, – Свиридов кладет на стол тяжелый «ТТ».

Офицер униженно улыбается.

– Не стоит. Поберегите пулю… Я могу пожить в России до окончания войны.

Вопросы Свиридова и ответы фашиста переводит болезненный мальчик, румын, с парабеллумом, оттягивающим пояс. Он великолепно знает русский и немецкий языки. Ему двенадцать лет, но на вид и того меньше. Мартыненко выхватил его где-то из огня и привязался к нему, как к сыну. От мальчика пахнет водкой. Капитан заставляет его перед обедом немного выпить для аппетита, чтобы он хоть немного набрал в весе.

Капитан Мартыненко фотографирует офицера на этот раз у освещенной солнцем стены свинарника. Фашист стоит, словно ощипанная курица, и, хотя его никто не собирается убивать, молит оставить ему жизнь.

На столе у Свиридова лежит снимок, найденный в портфеле, где этот самый офицер держит пистолет у затылка связанного, стоящего на коленях у могилы пленного красноармейца. Палач выглядит браво, «железный крест» на мундире, наглый вид, плотно сжатые губы, презрение в бесцветных, водянистых глазах. Еще мгновение – и он нажмет собачку.

– Что это такое? – бесстрастно спрашивает мальчик– переводчик, показывая офицеру снимок.

Тот молчит, и только тело его дрожит мелкой противной дрожью.

Под сильным конвоем фашистского майора увозят в штаб дивизии.

– Отправить бы его в «штаб Духонина» и поставить точку. Так нет же, господина ждут в дивизии, в армии и, наверное, повезут в Москву! – возмущается Мартыненко.

На столе у Свиридова я вижу «Тихий Дон», и «штаб Духонина», наверное, вычитан из книги. Откуда ему знать такие вещи, когда ему лет двадцать пять, не больше.

К Свиридову пришел старик – часовой мастер – и предложил свои услуги: из консервных банок изготовлять противотанковые гранаты. Старший адъютант дал ему починить трофейные часы и отпустил с богом.

В полку все засекречено, разговор по телефону ведется кодом: комдив – хозяин, снаряды – огурцы, патроны – семечки.

– Подбрось беглым десять огурцов, – советует Свиридов кому-то по телефону, и начинает рассказ. Мы вынимаем смятые ученические тетрадки и трофейные ручки.

Село Горностаевка тянется вдоль Днепра по холму, и обороняться там легко. Наступать на село надо снизу вверх по легко простреливаемой местности.

В 23 часа, после взлета трех красных ракет, рота под командованием Терещенко двинулась вперед. Шли быстро, маскируясь в складках местности. Все лишнее было оставлено. Каски вымазали грязью, чтобы не блестели под луной.

Не так давно Терещенко работал помощником начальника штаба полка по разведке. Он настоящий следопыт, мужественный и бесстрашный.

Фашистских часовых сняли бесшумно, ударами ножей.

Красноармейцев заметили, когда они через сады ворвались в село. Фашистские автоматчики, отстреливаясь, в одном белье выпрыгивали из окон. Их забрасывали гранатами. Неистово лаяли собаки. В темном небе шныряли трассирующие пули, взлетали осветительные ракеты.

Все это я записываю со слов Свиридова. Говорит он складно, прямо хоть сразу на машинку и в набор.

Отсекр партбюро полка – политрук Юрьев, притаившись в канаве, гранатами разбил фашистский пулемет, попробовавший огрызнуться. Командир пулеметной роты Баймухамедов, лежа на земле, из «максима» стрелял вдоль улицы, освещенной горевшей соломенной клуней.

Простоволосая женщина, выбежав на улицу, крикнула, что в здании сельсовета штаб немцев. Терещенко и лейтенант Коновалов с девятью бойцами побежали туда вместе с женщиной.

Гитлеровцы рвали и жгли документы. Обер-лейтенант, не успев надеть штаны, выпрыгнул в окно. Его свалили гранатой. Приезжий майор кинулся в «мерседес», но его задержали у околицы села, перегородив дорогу бревном.

По улицам метались перепуганные куры, летали клочья бумаги, в страшной сутолоке, давя мотоциклы, разворачивались семитонные грузовики.

Байдебура слушает, но ничего не записывает, Свиридов неодобрительно поглядывает на него. Ему становится холодно, и он набрасывает на плечи шинель, снятую со штыка, вбитого в стену, как гвоздь.

– А вот эти цифры вы обязательно запишите, – требует Свиридов.

Я не люблю цифр, они сушат корреспонденцию, но все же записываю на всякий случай, для себя, а вдруг понадобятся в редакции.

Семьдесят фашистов было убито, взято четыре пленных, два орудия, восемь пулеметов, семь автомашин, четыре мотоцикла, двести пятьдесят велосипедов, много обмундирования, патронов и медикаментов, два бензовоза, сделанных наподобие санитарных автомобилей и раскрашенных красными крестами.

Я записал рассказ и на грузовике вместе с Лифшицем отправился в село Завадовку к Терещенко.

Встретил нас изрядно выпивший невысокий молодой человек в фуражке набекрень и расстегнутой гимнастерке, в летних сапогах, сшитых из плащ-палатки. Наверное, в батальоне есть свой сапожник. Это и был Терещенко. Лифшиц третий моментально в него влюбился.

Попросили рассказать о бое. Комбат очень неохотно начал говорить.

Да, он воевал, но ничуть не лучше других. Он руководил боем. Он обращает внимание на мелочи, даже вынимал из карманов красноармейцев спички, чтобы никто не курил во время движения. Предосторожность никогда не мешает. Вот и весь рассказ. Видимо, Терещенко не был склонен к опрометчивым поступкам, хотя мог проявить безрассудную смелость. Он из Донбасса, забойщик.

– На гражданской работе я был стахановцем. Стахановцем остался и на войне, – он улыбнулся, – Немцы бежали, скидывая на ходу короткие сапоги, сделанные на фабриках Бати… Хорошая обувка. Теперь ее носят красноармейцы батальона.

Несколько дней назад Терещенко был младшим лейтенантом. Сейчас ему присвоили звание старшего лейтенанта, представили к ордену, назначили командиром батальона.

На столе появилась пшеничная паляница, сало, огурцы и выпивка. Терещенко опрокинул стакан водки, не закусывая, мечтательно произнес:

– Эх, если бы я был командующим, гнал бы я немцев до самого Берлина…

Всю его напускную сдержанность как рукой сняло, и он начал хвастать. Во всем его поведении было какое-то упоение собственной славой, своими успехами. Ему нравилось, что вот приехали к нему корреспонденты, слушают его умные речи, обещают написать статью, у него явно кружилась голова от успехов.

Я поднялся из-за стола, пора было возвращаться в штаб полка. Лифшиц отказался ехать. Терещенко произвел на него впечатление, и он решил писать о нем очерк. Я уехал один на редакционном грузовике.

Ночью в полк из дивизии передали приказ – ворваться в село Южные Кайры, захватить пленных.

Свиридов вызвал к себе лейтенанта Бондаренко, приказал ему взять у Терещенко взвод бойцов и два пулемета и из села Горностаевка вместе со своей ротой двигаться на Южные Каиры. Если противник обнаружит его на подходе, выпустить две красные ракеты – сигнал, чтобы наша артиллерия дала огневой налет по Южным Кайрам, после чего – врываться в село. Если особенного сопротивления не будет, выпустить серию зеленых ракет – сигнал артиллеристам для отсечного огня, чтобы при отходе оторваться от противника.

– Как же так, ведь в Горностаевке немцы? – удивился Бондаренко.

– Что вы говорите? Терещенко сообщил, что взял село утром. Мы передали об этом в штаб дивизии, а оттуда в армию… Иначе не было бы приказа о Южных Кайрах.

Лейтенант промолчал.

Я попросил у Свиридова ехать с Бондаренко.

– Обязательно поезжайте… Каждая корреспонденция, как документ, должна быть правдива, а для того, чтобы написать честно – надо увидеть описываемое.

Я отдал Павлу Байдебуре документы и записную книжку, завернутые в носовой платок, и мы помчались на полуторке вдоль Днепра. Приехали в Завадовку.

Терещенко встретил нас неприветливо и наотрез отказался давать пулеметы и взвод бойцов.

– Берите село так, как я брал – один! – в его словах звучала нотка зависти, что не ему, а другому поручили серьезное задание.

Я спросил его, взята ли Горностаевка?

– Да, взята!

Мое присутствие, видимо, раздражало Терещенко, ведь я для него бумагомарака, чернильная душа, тыловая крыса – не больше.

Бондаренко пожал узенькими плечами, но смолчал. Комбату полагалось верить.

Мы прихватили десяток гранат, вставили в них капсюли и снова забрались в кузов грузовика. К нам присоединился Лифшиц.

– Что ж, и вы туда, писать? – со злой насмешкой спросил Терещенко. – Не советую, там стреляют, без пересадки могут направить в рай…

По дороге, километрах в трех от Завадовки, в колесах запуталась оборванная телеграфная проволока. Из темноты бесшумно приблизились два красноармейца.

– Тише шумите, черти. Только что вдоль ручья на велосипедах проехала немецкая разведка – двенадцать душ. Мы считали. Все с автоматами.

– Какого же вы черта их пропустили? – спросил Лифшиц.

– А где рота? – тревожно спросил Бондаренко.

– В двухстах метрах отсюда.

Подошли к роте, сидящей не в окопах, а в каких-то ямах, развороченных снарядами. Земля пахнет тленом, напоминает о смерти.

Лейтенант Коновалов с горящей папиросой, спрятанной в рукав, доложил, что в Горностаевке немцы: батальон пехоты, эскадрон конницы и пятнадцать танков – во всяком случае, так передал колхозник, которому нет никакого основания не верить. Если ночью не подбросят подкрепление, завтра хана.

– Мне приказано с твоей ротой атаковать Южные Каиры… Сколько у тебя людей? – зашептал Бондаренко.

– Южные Каиры? – переспросил Коновалов, точно глухой. – А Горностаевка? Да и людей у меня в роте тридцать одна душа.

Горностаевка находилась в каких-нибудь пятистах метрах. Хаты были освещены. Из села доносился шум танковых моторов, лай собак, ржание лошадей, звуки патефона, проехали две машины с зажженными фарами, кто-то заиграл на губной гармонике.

– Эй, Иван, – закричали со стороны немцев, – переходи к нам, дадим тебе водки и бабу… У нас много… Слышишь, Иван, переходи к нам…

– Весь вечер кричат, только на нервы действуют! – выругался Коновалов.

– Почему вы не окопались? – спросил я его.

– Нет лопат, да и глина крепкая, как гранит… Значит, придумали наступать на Южные Каиры, вот это кроссворд задал ты мне, Бондаренко… И так всегда, в штабах кто-то напутает, а мы тут на передовой разбирайся, что к чему.

– Где политрук роты?

– Вон он, лежит под плащ-палаткой бедолага.

– Спит?

– Убит наповал разрывной пулей. Всех партийцев перебили, как что – коммунисты вперед.

Южные Каиры должны были брать из Горностаевки, но Горностаевка находилась у немцев. Терещенко спутал все карты.

Делать было нечего, надо было возвратиться к Терещенко. С насмешливым видом выслушал он меня.

– Все это вам почудилось. Никаких танков у немцев здесь нет… Если бы мне приказали, я бы уже давно взял село, а не мотался бы взад-вперед.

Следовало обо всем предупредить Свиридова, но связь с полком оборвалась. Снова пришлось садиться в машину. Отъехали километра три, услышали грохот наших батарей, видимо, стрелявших по Южным Каирам.

Добрались в штаб полка, когда уже занялся день, а два часа спустя после нашего приезда в штаб примчался мотоциклист с головой, перевязанной окровавленным вафельным полотенцем, и доложил, что немецкие танки и мотопехота прижали батальон к Днепру и полностью уничтожили. Терещенко героически отбивался гранатами, но был убит.

Этот печальный случай лишний раз убедил меня, как опасна ложь на войне.

13 сентября

Поехали в плавни, в батальон, которым командует младший лейтенант Дука. По дороге встретили Пагина, о котором в армии ходят легенды. Он промчался на коне, словно вихрь, в развевающейся плащ-палатке, среди разрывов мин, которые фашисты бросали ему вслед. Запомнились зачесанные кверху мягкие волосы лейтенанта, светлые миндалевидные глаза, прямой нос и острый подбородок, как пишут писатели, присущий безвольным людям.

Я записал о Пагине все, что удалось узнать от Дуки и красноармейцев.

…Больше всего на свете Алексей Пагин любил жизнь, со всеми радостями ее и невзгодами. Как-то во время боя он подобрал на улице слепого раненого котенка, вылечил и выкормил его и потом долго носил в кармане шинели, пока не отдал какой-то девочке, чтобы та не плакала. За финскую кампанию его наградили медалью, и он часто рассказывал бойцам своей роты о суровых морозах севера, о красоте лесов, о легендарной славе товарищей. И в словах его было много большой и теплой любви к природе и людям.

Он был жаден к жизни и все хотел знать. Когда наши части покидали Никополь, Пагин зашел в библиотеку. Старенькая библиотекарша сказала ему:

– Берите любую книжку, все равно фашисты все пожгут.

Лейтенант два часа рылся на полках и взял с собой томик сочинений Клаузевица «1812-й год». Он прочел этот томик и потом всем говорил, что книга лишний раз убедила его в непобедимости нашей страны. Он давал книгу красноармейцам своей роты, и они читали ее, обращая внимание на пометки красным карандашом, сделанные их любимцем.

Командир полка Свиридов уверял, что Пагин пишет стихи, но тот отрицал это, хотя его часто можно было видеть над тетрадью с карандашом в руках.

Синеглазый, с румяным, почти девичьим лицом, Пагин был настоящий воин. Он получил задание со своей ротой, которой добавили пулеметный и минометный взводы, форсировать Днепр и с боем занять село Михайловку.

Пагин руководствовался суворовским правилом, что успех всякого ночного боя зависит прежде всего от дневной подготовки к нему. Весь день с наблюдательного пункта изучал лейтенант берег, занятый неприятелем. Высмотрел все дороги, рубеж накапливания для атаки. Задолго до наступления темноты вызвал на берег младших командиров, ознакомил их со своим решением, узнал, что те в свою очередь внимательно изучили берег и склоны, на которых придется драться при подходе к селу. Пагин предупредил красноармейцев, что огонь папиросы или преждевременный выстрел могут сорвать весь план атаки. Все должно делаться по команде.

Наступила ночь. Луна голубоватым сиянием заливала величавый Днепр, и блики ее дробились в голубых волнах. Лодка с десятью бойцами, отплывшая от нашего берега, виднелась как на ладони. Предательские лучи луны освещали холодным сиянием согнутые, почти слитые с веслами фигуры бойцов. На середине реки фашисты заметили лодку и обстреляли, но призрачный лунный свет оказался в такой же мере спасительным – мешал взять точный прицел.

Десять смельчаков вышли на кремнистый берег и залегли. Перед ними были изрытые оврагами склоны, а на склонах – хаты с освещенными окнами.

Противник открыл стрельбу из окопов. По желтоватым вспышкам бойцы высмотрели пулеметы и направили туда винтовочный огонь.

Пришлось гитлеровским пулеметчикам переносить пять своих огневых точек повыше, к спасительным каменным изгородям села. Все внимание фашистов привлекали десять смельчаков. А тем временем из-за острова, за несколько километров ниже по течению выплыл пароход «Комсомолец». На нем находился Пагин со своим отрядом.

Пароход плыл бесшумно и причалил к берегу незамеченный. Маневр удался – десять человек отвлекли внимание врага от всего отряда.

Ночью трудно ориентироваться и наблюдать на незнакомой местности. Еще труднее управлять солдатами. Но зато ночью легче незаметно подойти к врагу и врасплох атаковать его.

Пагин помнил все заранее намеченные азимуты. Надо идти вверх на пирамидальный тополь, потом повернуть направо и из первого переулка броситься на главную улицу, в атаку.

Рота пошла вперед, затаив дыхание. Прошли метров шестьдесят, и над ней распустилась осветительная ракета – враги беспокоились за свои фланги.

– Ложись! – скомандовал Пагин. Бойцы залегли и не шевелились до наступления темноты. Даже вблизи их можно было принять за груды камней.

Через сотню метров встретили четырех немецких солдат. Разговаривая между собой, они спешили к реке. Убрали их ударами штыков. Так дошли до пирамидального тополя. Пагин скомандовал атаку без выстрелов, без единого крика. Противник не мог определить, сколько красноармейцев ринулось на него. Раза три грохнуло прямой наводкой орудие, но через минуту возле него уже возились бойцы: Зуев, Брейлон, Юров. Прислуга бежала, в канале ствола лежал снаряд. Бойцы развернули пушку и выстрелили по удиравшим фашистам.

Село было взято. Противник бежал на высоты, и мотоциклисты его, ошпаренные страхом, мчались в соседние села за подмогой.

Пагин приказал окапываться. Красноармейцам помогали пришедшие им на помощь обрадованные жители села, верившие в то, что они освобождены навсегда.

Вскоре появились танки. Орудийные расчеты, которыми командовал Серебряков, стреляя через Днепр, остановили их. Фашистский батальон пошел в контратаку на пулеметы, но, потеряв убитых, раненых и четырех пленных, отошел. Через час фашисты снова атаковали и опять были отбиты. Так, в течение ночи захлебнулись четыре вражеские атаки.

К оккупантам подходили подкрепления. Командир полка отдал приказ Пагину – отходить на свой берег. Так как связи не было, приказ вызвался доставить красноармеец С. Климов. Он разделся догола и поплыл в холодной воде. Фашисты повели заградительный огонь. Как только пули приближались к бойцу, он нырял, плыл саженками – русским стилем, переплыл Днепр и отдал приказ лейтенанту.

Отряд Пагина похоронил убитых, взял с собой раненых, захватил пленных и трофеи и на «Комсомольце» отплыл к своему берегу. Пушки и минометы фашистов долго еще обстреливали село, в котором уже не оставалось ни одного красноармейца.

«Комсомолец» причалил к нашему берегу. Пагин сошел на землю и вдруг захромал, голова у него закружилась, две пули сидели в мякоти ноги.

Раненого отправили в госпиталь. На третий день он сбежал в полк.

Отлежавшись, через несколько дней с группой разведчиков отважный лейтенант ночью ворвался в штаб четвертой горно-стрелковой дивизии немцев, убил двух офицеров, захватил документы и скрылся так же внезапно, как появился. Среди вороха документов оказался приказ командира дивизии, в котором в пример солдатам и командирам ставился подвиг Пагина при форсировании Днепра. Немецкий генерал не постеснялся написать: «Для того, чтобы нам победить большевиков, мы должны сражаться так, как сражается их офицер Пагин».

Фашисты знали и боялись Пагина. Они подослали к нему провокатора. Выдавая себя за колхозника, бывший кулак пришел в штаб роты и вызвался проводить нашу разведку. Пагин пошел с ним в сопровождении двух разведчиков. Он был молод, и в нем еще жила детская доверчивость к людям.

В лесу провокатор схватил тоненького лейтенанта одной рукой за горло, второй рванул у него автомат. Ударом кулака Пагин сбил врага с ног и увидел, что окружен фашистами. Они убили двух разведчиков. Пагин швырнул гранату, потом вторую и понял, что его пытаются взять живьем. Пуля свалила его на землю, но он продолжал отстреливаться из автомата и выпустил оружие, лишь получив вторую, теперь уже смертельную рану.

Отделение красноармейцев отбило его. Пагин умирал. Судорожно выдыхая воздух и кровь, еле различимым шепотом он попросил:

– Передайте… моей маме, – и перед последним вздохом: – Отомстите… за нашу мать-Родину!..

Мать и Родина слились у него в одно понятие.

Убитого положили под развернутым полковым знаменем.

В сумке его нашли потрепанный, пробитый пулей томик Блока. Между страниц лежала фотография старушки и листик, вырванный из ученической тетради, на котором карандашом было написано стихотворение Пагина. Запомнились строки:

 
Я люблю и гром, и ливень,
У меня избыток сил.
Говорят мне: ты счастливый!
Я согласен – я счастлив!
 

Под стихотворением была торопливая приписка: «Родина – мать моя, я люблю тебя, как самый преданный сын. Я решил отдать тебе все, что у меня есть, но у меня ничего нет, кроме жизни, и я с радостью отдаю ее тебе».

– Сколько молодых талантов приберет война! – с сожалением проговорил комбат Дука. – Тяжело будет с искусством после войны.

Хоронили Пагина в селе Орлянском, возле школы, у памятника Кирову. За раскрытым гробом шли старики, женщины и дети, так много слышавшие о лейтенанте– герое. Полковой оркестр играл похоронный марш Шопена, а корпусная артиллерия отдала салют в честь его молодой жизни, послав свои снаряды на позиции оккупантов.

Руки сельских девушек украсили небольшой опрятный холмик бессмертниками – никогда не увядающими цветами осени. С этого холмика красноармеец Селиверст Иванов сказал короткую надгробную речь:

– Каждый из нас хотел бы так жить, так любить жизнь и так умереть, как умер Пагин.

17 сентября

Редакция «Знамя Родины» из Малой Белозерки уехала в Новый Куркулах. Жители со слезами на глазах прощались с нами, зная, что село их обречено. Весь день писал о Пагине, думая о том, что все человеческие чувства: страх, любовь, ненависть на войне проявляются ярче, чем в мирной жизни.

19 сентября

Под Тимашовкой идут тяжелые кровопролитные бои. Редактор приказал мне, Гавриленко и Токареву написать несколько корреспонденций об этих боях. Вечером на полуторке приехали в село Михайловку, в штаб 130-й дивизии. Фашисты беспрерывно бомбят все прилегающие села. В каждом налете участвует не меньше чем по пятьдесят самолетов. Земля содрогается от взрывов, небо затянуто пылью.

– Оккупанты отбирают не только землю, они отнимают у нас и небо, – сказал Володя Гавриленко после того, как на наш грузовик спикировал какой-то ас.

Дорогу перешла женщина с полными ведрами на расписанном коромысле. Я попросил напиться, сказал, что вода соленая.

– Отчего же вы от Днепра бежите? Там вода сладкая.

Горькая ирония, горький упрек!

…Небольшое село среди ровной, как стол, степи, и, как в каждом селе на Украине, в нем каменная школа, церковь, ветряки на околицах. Тимашовка прикрывает выход на Михайловку – узел шоссейных дорог, и потому фашисты так упорно рвутся к ней.

Степь вправо от Тимашовки перекопана глубоким противотанковым рвом. Таких рвов было много на Украине, наверное, миллионы людей копали их лопатами, а оккупанты преодолевали их легко с помощью фашин – связок прутьев, намотанных на бревна, аппарелей и колейных мостов, перевозимых на танках. Тимашовский ров заняли фашисты, выдолбили в нем ниши, и никакими снарядами не вышибешь их оттуда.

На участке шириной в пятнадцать километров наступают две стрелковые и одна горная дивизии фашистов. Их сдерживают дивизии Шепетова, Рослого, Сафронова. Бой не затухает ни днем ни ночью.

У ветряной мельницы с перебитыми крыльями встретили командира полка подполковника Семенова, небольшого, худощавого, давно небритого человека. Видимо, он только что кончил обедать. На земле, на разостланной плащ-палатке, стояли тарелки, лежал хлеб и арбузные корки. Там же стоял патефон. Подполковник выбрал пластинку, и мы услышали голос Александра Пирогова:

– Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда…

Мы представились.

– Сейчас подойдет броневичок, я еду в нем на передний край. Поехали! – предложил мне Семенов.

В ожидании броневика Семенов дважды поставил ту же пластинку, сказал:

– Убьют, жена найдет себе другого… Такова жизнь.

В броневике сидел комиссар полка – политрук Баркан из Еревана. Места для меня не оказалось, и я с сожалением полез по скрипучим деревянным порожкам мельницы наверх.

Сверху хорошо видно, как броневик пропылил по взбитой дороге, свернул в жнивье и, подпрыгивая на кочках, помчался между копен убранного хлеба, стараясь их не повалить. Я досадовал на Баркана – откуда он взялся?

И вдруг в броневик ударил белый и ослепительный комок, напомнивший мне снежок, которыми бросаются зимой на улицах ребятишки. Машина остановилась, из нее повалил дым. Напрасно ждал я, что кто-нибудь выскочит из броневика. Он сгорел вместе с людьми.

С высоты видно все поле боя.

На земле, метрах в трехстах от противотанкового рва, густо лежали наши бойцы – видимо, они наступали и сейчас залегли под пулеметным огнем. Левее их, через заросли кукурузы, медленно, как будто под гусеницами у них была не земля, а болото, двигалось десять наших танков, изредка постреливая с ходу. Я внимательно следил за ними и вдруг увидел несколько белых в солнечном свете вспышек – стреляли немецкие противотанковые пушки.