Текст книги "Ты ушёл. Но не отпустил (СИ)"
Автор книги: Саша Вельская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 31. Второй предатель
Через четыре дня Павел Громов попросил встретиться со мной без адвокатов.
Сообщение пришло на электронную почту:
«У меня есть информация, которая касается безопасности ваших детей. Разговор должен остаться конфиденциальным».
Я сразу переслала его Тамаре Леонидовне.
Она позвонила.
– Не отвечайте.
– Почему?
– Потому что он представляет Романа.
– Возможно, хочет дать показания.
– Тогда пусть идёт к следователю.
– Он боится.
– Это его проблема.
– Павел участвовал в подготовке плана. Он может знать то, чего нет на диске.
– Или хочет выяснить, что известно следствию.
– Мы можем записать встречу.
– Он адвокат. Разговор может содержать сведения, защищённые профессиональной тайной.
– Преступление не защищается тайной.
– Всё равно нужно действовать осторожно.
– Значит, встретимся через Берестова.
Тамара Леонидовна помолчала.
– Вы уже решили.
– Я учусь у вас.
– Плохо учитесь. Хороший ученик сначала слушает возражения.
Берестов согласился организовать контролируемую встречу.
Павлу сообщили, что я приду одна.
На самом деле соседний столик в ресторане занимали двое сотрудников, а разговор записывался через устройство в моей сумке.
Я приехала первой.
Павел вошёл через десять минут.
Без привычного дорогого костюма. В тёмном пальто, сером свитере. Лицо осунулось.
Он сел напротив.
– Вы сообщили Кравцовой?
– Нет.
Это была согласованная ложь.
– Следователю?
– Зачем мне это делать?
Павел изучал моё лицо.
Роман выбрал его не случайно.
Он тоже умел искать микродвижения, сомнения, слабые места.
– Потому что вы хотите посадить моего клиента.
– Я хочу защитить детей.
– Это уже не одно и то же?
– Зависит от того, что вы собираетесь рассказать.
Официант принёс воду.
Павел дождался, пока тот уйдёт.
– Роман не отдавал приказа похищать детей.
– Тогда кто?
– Кирилл предложил схему.
– На записи говорит Роман.
– Записи вырваны из контекста.
– Покажите контекст.
– Мы обсуждали правовую стратегию на случай, если дети сами откажутся возвращаться к матери.
– Пятилетние дети.
– Их мнение тоже учитывается.
– И вы собирались создать это мнение.
Он сжал губы.
– Роман считал, что рядом с ним им лучше.
– А вы?
– Я адвокат.
– Это не ответ.
– Моё личное мнение не имеет значения.
– Теперь имеет. Вас допрашивают как возможного соучастника.
На лице Павла мелькнул страх.
Он быстро спрятал.
– Я не участвовал в похищении.
– Но знали, что он может удержать детей.
– Не знал.
– Зачем тогда встреча?
Павел огляделся.
– Роман передал мне инструкции на случай ареста.
– Какие?
– Давить на недопустимость доказательств. Добиваться признания записей смонтированными. Вывести Кирилла на роль организатора. Предложить вашей матери компенсацию.
– Подкупить свидетеля?
– Достичь мирового соглашения.
– По уголовному делу?
– По гражданским требованиям.
Он всё ещё выбирал безопасные слова.
– И что изменилось?
– Он приказал найти Евгения раньше следствия.
– Когда?
– После того как понял, что диск у вас.
– Зачем?
– Не объяснил.
– Вы знали, что Евгения похитят?
– Нет.
– Но понимали, что Роман хочет заставить его молчать.
– Предполагал.
– И ничего не сделали.
Павел отвёл взгляд.
– Я пятнадцать лет строил карьеру.
– Моя мать могла умереть.
– Я не знал о нападении.
– Мои дети оказались у вооружённого человека.
– Этого не должно было произойти.
– Но произошло.
Он сжал стакан.
– Я пришёл не оправдываться.
– Тогда говорите.
Павел достал из кармана маленький ключ.
Положил на стол.
– Банковская ячейка.
– Чья?
– Открыта на имя сотрудника одной из фирм. Но контролировал её Роман.
– Что внутри?
– Оригиналы договоров с Кириллом. Наличные журналы платежей. Копии отчётов по вам. Несколько телефонов.
– Почему они не уничтожены?
– Роман никогда не уничтожал компромат. Он считал его страховкой.
– И дал ключ вам?
– Я оформлял доступ.
– Почему отдаёте?
Павел посмотрел на меня.
– Потому что вчера он передал через адвоката записку.
– Какую?
– Потребовал найти человека, который войдёт в доверие к Артёму и подложит ему в машину оружие.
Я перестала дышать.
– Зачем?
– Чтобы связать Лаврова с нападением на базу и представить его организатором преследования Романа.
– Это безумие.
– Это план.
– Записка у вас?
– Нет. Я уничтожил.
– Тогда откуда мы знаем, что вы не придумали?
– Не знаете.
– Ключ может вести в пустую ячейку.
– Может.
– Почему не пошли к Берестову?
– Потому что тогда меня задержат.
– Вас всё равно задержат.
– Если отдам информацию вам, вы можете договориться о моём статусе свидетеля.
Я почти рассмеялась.
– Вы думаете, я управляю следствием?
– Роман считал, что вы управляете всеми, кто вам помогает.
– Потому что сам видел помощь только как подчинение.
Павел молчал.
– Где ячейка?
Он назвал банк и номер.
– Код?
– Дата рождения Миши и Сони в обратном порядке.
Тошнота поднялась к горлу.
Даже хранилище преступных доказательств он защитил датой рождения детей.
– Вы пойдёте со мной к следователю, – сказала я.
Павел резко поднял голову.
– Нет.
– Иначе я не прикоснусь к ключу.
– Тогда Роман узнает.
– Он в изоляторе.
– У него остались люди.
– Поэтому вам выгоднее оказаться под защитой.
– Вы не понимаете.
– Понимаю. Вы помогали ему, пока опасность касалась других. Теперь он требует подставить невиновного человека, и вы поняли, что следующим можете стать вы.
– Лавров не совсем невиновен.
Я почувствовала холод.
– В чём?
– Он избил сотрудника Романа два года назад.
– Кого?
– Подрядчика, который работал на проекте рядом с местом аварии. Дело закрыли после примирения.
Я не знала.
Роман продолжал копать прошлое Артёма даже из изолятора.
– Это не связано с нами.
– Можно связать.
– Вы сами только что доказали, зачем должны дать показания.
Павел посмотрел на дверь.
Сотрудники за соседним столом не двигались.
– Я хочу гарантии, – сказал он.
– Их даёт не мать похищенных детей.
– Тогда встреча закончена.
Он потянулся за ключом.
Я накрыла его ладонью.
– Поздно.
Павел замер.
Берестов поднялся из-за соседнего столика.
Лицо адвоката стало белым.
– Вы записывали?
– Разумеется, – сказала я.
– Вы солгали.
– Да.
– Роман был прав насчёт вас.
Я посмотрела в его глаза.
– Нет. Он научил меня проверять условия сделки.
Берестов подошёл.
– Павел Викторович, пройдёмте с нами.
– Я ничего не подписывал.
– Пока вас приглашают для дачи объяснений.
Павел рассмеялся без радости.
– Вы думаете, ключ поможет? В ячейке может ничего не быть.
– Тогда вам нечего бояться, – ответил следователь.
Когда Павла увели, я осталась за столом.
Руки дрожали.
Я обманула человека.
Поставила ловушку.
Использовала его страх.
Это было похоже на методы Романа.
От этой мысли стало плохо.
Берестов вернулся.
– Что с вами?
– Я поступила как он.
– В каком смысле?
– Позволила Павлу думать, что он контролирует разговор. Записала. Привела вас.
– Вы не похищали его детей и не угрожали семье.
– Но манипулировала.
Следователь сел напротив.
– Любое расследование включает тактику. Разница не только в способе. Разница в цели, границах и ответственности.
– Роман тоже сказал бы, что его цель – дети.
– Но игнорировал их страх и закон. Вы действовали под контролем следствия и передали решение нам.
Я посмотрела на пустой стакан Павла.
– Он всё-таки пришёл сам.
– Потому что хотел спасти себя.
– Это не отменяет, что я воспользовалась.
– Не отменяет. Взрослые решения редко бывают стерильными.
Это не успокоило.
Но помогло назвать правду.
Я не становилась Романом только потому, что научилась думать на несколько шагов вперёд.
Я стала бы им, если бы перестала спрашивать себя, что делаю с другими.
Ячейку открывали в присутствии следователя, сотрудников банка, понятых и адвоката Павла.
Внутри находились три телефона, пачки наличных, флеш-накопители и тонкая чёрная папка.
На первой странице лежал договор с Кириллом.
Официально – консультационные услуги по анализу рисков.
В приложении были коды.
«Объект В».
«Дети-1».
«Лавров».
«Маркетинг».
Каждый код соответствовал части моей жизни.
На одном из телефонов сохранилась переписка Романа с Павлом.
«Она должна потерять жильё до подачи иска».
«Инга – через аренду».
«Лаврова раскачать аварией».
«После удара зафиксировать агрессию».
И сообщение, отправленное за два дня до похищения:
«Если суд ограничит встречи, запускаем резервный маршрут. Дети будут в доме до её согласия».
Ни Кирилл.
Ни Шатов.
Роман.
Его номер.
Его устройство.
Его слова.
Я читала и чувствовала не радость.
Пустоту.
Сколько раз он сидел рядом со мной за завтраком, уже планируя следующий удар?
Сколько решений принимал, пока дети рассказывали ему про сад?
Сколько раз говорил «ради семьи», одновременно записывая цену, за которую собирался купить моё подчинение?
Берестов закрыл папку.
– Теперь у нас есть прямое доказательство подготовки.
– Он скажет, что телефон не его.
– Устройство зарегистрировано в корпоративной системе. Есть отпечатки, данные входов, синхронизация с автомобилем.
– Он всё равно скажет.
– Пусть.
Это слово принесло облегчение.
Пусть говорит.
Впервые его версия перестала быть центром мира.
Факты существовали без его согласия.
Глава 32. Женщина, которую он выбрал
Валерия дала показания на следующий день.
Перед допросом она попросила увидеть меня.
Мы встретились в коридоре следственного комитета.
На ней был строгий чёрный костюм, волосы собраны. Синяк под глазом исчез, но лицо всё ещё казалось усталым.
– Павел сотрудничает? – спросила она.
– Да.
– Значит, всё.
– Не всё. Будет суд.
Она кивнула.
– Я боюсь войти.
– Можешь отказаться.
– И снова дать Роману решить, что я сделаю?
Я смотрела на неё.
В гостиничном номере она стояла в его рубашке и спрашивала:
«Это она?»
Теперь «она» стала женщиной, которую Роман тоже попытался стереть.
– Он любил тебя? – спросила Валерия.
Вопрос застал меня врасплох.
– Почему сейчас?
– Хочу понять, способен ли вообще.
– Не знаю.
– Он говорил, что вы давно чужие.
– Говорил мне, что любит тебя.
Она усмехнулась.
– Потом назвал ошибкой.
– Мне предложил вернуться.
– Знаю.
– Откуда?
– Павел записывал часть разговора. Роман заставил включить мне. Хотел показать, что может вернуть тебя, когда захочет.
Это было настолько в его духе, что я не удивилась.
– Что ты почувствовала?
– Сначала ненависть к тебе.
– За что?
– За то, что он всё ещё хотел тебя.
– Он хотел не меня.
– Теперь понимаю.
– А тогда?
– Тогда думала, что если стану красивее, спокойнее, преданнее, он окончательно выберет меня.
Она посмотрела на дверь кабинета.
– Ты тоже так думала?
– Не про другую женщину. Про работу, детей, усталость. Думала, что если стану удобнее, он снова будет тем, кого я полюбила.
– Стал?
– Нет.
Валерия провела пальцами по запястью, где раньше был браслет.
– Я знала, что он женат.
– Да.
– Знала, что у вас дети.
– Да.
– Ты ненавидишь меня?
Я могла бы ответить сразу.
Когда-то ненавидела.
Представляла её лицо ночами. Сравнивала тело, волосы, голос. Хотела, чтобы Роман предал и её, чтобы она почувствовала.
Потом это произошло.
И не принесло ничего.
– Я не прощаю того, что ты сделала, – сказала я. – Но ненависть требует слишком много места. Мне оно нужно для другой жизни.
Её глаза наполнились слезами.
– Ты всегда так красиво говоришь?
– Нет. Иногда бью людей.
Она неожиданно рассмеялась.
– Я слышала.
– Все слышали.
– Роман показывал видео несколько раз.
– Конечно.
Смех исчез.
– Он хотел, чтобы я презирала тебя. А я смотрела и думала, почему ты всё-таки ушла после удара. Я бы осталась объяснять.
– Я тоже раньше оставалась.
Сотрудник открыл дверь.
– Валерия Олеговна, проходите.
Она сделала шаг, потом обернулась.
– Если его посадят, это будет из-за нас?
– Из-за него.
– Но без наших показаний…
– Мы не создавали его поступки. Только перестали скрывать.
Она кивнула и вошла.
Допрос длился четыре часа.
Валерия рассказала о слежке, документах, угрозах, планах удержания детей и подготовленной провокации. Передала фотографии таблицы и свой телефон с перепиской.
Когда вышла, выглядела опустошённой.
– Всё? – спросила я.
– Теперь да.
– Нет. Теперь начинается твоя жизнь.
– Не знаю, что с ней делать.
– Никто не знает заранее.
Инга ждала внизу.
Она устроила Валерии работу в отделе рекламы новой клиники.
– Испытательный срок, – предупредила она. – И не думайте, что свидетельство против Воронцова автоматически делает вас хорошим маркетологом.
– Не думаю.
– Прекрасно. Я не люблю самоуверенных.
Я подняла брови.
Инга посмотрела на меня.
– Кроме дизайнеров. Они без самоуверенности бесполезны.
Мы вышли втроём.
Впервые рядом с Валерией я не чувствовала запах гостиницы.
Она была просто женщиной в чёрном костюме, которая потеряла иллюзию и пыталась не потерять себя.
Мы не стали подругами.
Некоторые мосты не нужно строить.
Достаточно перестать стоять по разные стороны с оружием.
Вечером Артём привёз меня смотреть квартиру.
Она находилась в новом доме недалеко от мамы. Три комнаты, небольшая кухня, окна во двор. Без охраны, мрамора и панорамного камина.
Зато в детской было два окна.
– Одно закроем плёнкой? – спросил Миша.
Он приехал с нами.
– Только если захотите, – ответил Артём.
Соня подошла к стеклу.
Во дворе дети катались с горки.
– Здесь никто не фотографирует?
– Мы проверим, – сказал он.
Она посмотрела на него с одобрением.
– Хорошо.
В квартире требовался ремонт.
Стены были голыми, на полу лежала строительная пыль.
Я медленно прошла по комнатам.
– Дорого, – сказала я.
– Цена ниже рынка.
– Почему?
Артём замялся.
– Бабушка знает владельца.
– Насколько ниже?
Он назвал сумму.
Я остановилась.
– Это не аренда. Это подарок.
– Скидка.
– Артём.
– Хорошо. Часть суммы внёс я.
– Нет.
– Почему?
– Потому что я не хочу снова жить в доме, который мужчина считает своим вкладом в мою благодарность.
Он побледнел.
– Я не Роман.
– Знаю. Но я ещё не умею принимать такое спокойно.
Дети ушли смотреть ванную.
Мы остались в пустой гостиной.
– Я не собирался покупать твоё согласие жить со мной, – сказал Артём.
– Тогда почему не сказал?
– Потому что знал, что откажешься.
– То есть решил обойти мой отказ.
Он провёл рукой по лицу.
– Да. Плохо.
– Очень.
– Я хотел обеспечить детям безопасное место.
– Роман говорил то же самое.
Артём отшатнулся, словно я ударила.
Я сразу пожалела.
– Прости.
– Нет. Справедливо.
– Не справедливо. Ты не используешь детей.
– Но решил за тебя, потому что считал свою цель правильной.
Мы молчали.
Это была первая настоящая ссора между нами.
Не из-за Романа.
Не на фоне опасности.
Наша.
– Я верну деньги, – сказала я.
– Не нужно.
– Тогда не возьму квартиру.
– Вера.
– Я серьёзно.
– У тебя нет полной суммы.
– Найду другую.
– Опять переезд, теснота, район хуже.
– Это моё решение.
Артём сжал челюсть.
На секунду мне стало страшно.
Не потому, что он мог причинить вред.
Потому что я увидела знакомую развилку.
Сейчас он либо услышит «нет», либо начнёт убеждать, почему я не понимаю собственного блага.
Он глубоко вдохнул.
– Хорошо.
– Что хорошо?
– Не берём эту квартиру.
Я смотрела на него.
– Просто так?
– Не просто. Мне обидно. Я считаю, что ты отказываешься от хорошего варианта из-за Романа. Но это твой отказ.
Напряжение внутри ослабло.
– Спасибо.
– Не благодари. Я сейчас не великодушный. Я раздражённый.
– И что будем делать?
– Искать ту, которую ты сможешь оплачивать сама.
– А жить с нами?
– Обсудим отдельно. Без тайных вкладов.
Я подошла ближе.
– Я не хотела сравнивать тебя.
– Хотела.
– На секунду.
– И имела основания.
Он посмотрел на голые стены.
– Я тоже должен следить, когда помощь превращается в решение за тебя.
– Это сложно.
– Да.
– Может, проще жить отдельно?
Артём повернулся ко мне.
– Проще.
Сердце сжалось.
– Но я не хочу проще, – добавил он.
Я коснулась его руки.
– Я тоже.
Из ванной раздался голос Миши:
– Здесь можно поставить две зубные щётки взрослых!
Мы посмотрели друг на друга.
– Он считает быстрее нас, – сказал Артём.
– Инженер.
– Не оскорбляй ребёнка.
Я рассмеялась.
Квартиру мы не взяли.
Через неделю нашли другую.
Скромнее.
Дальше от центра.
Но договор подписала я, а Артём официально переводил мне половину аренды после того, как мы договорились жить вместе.
Не спаситель.
Не владелец.
Не благодетель.
Партнёр.
Впервые это слово означало не бизнес.
Глава 33. Суд начинается
До суда прошло четыре месяца.
За это время снег растаял.
Соня перестала спать с включённым светом.
Миша больше не проверял дверь каждую ночь, хотя иногда просыпался и приходил в нашу комнату.
Мама вернулась домой, но носила в сумке маленький газовый баллончик и отказалась садиться в автомобили с затемнёнными стёклами.
Инга открыла клинику.
Мой проект напечатали в архитектурном журнале.
Это был небольшой материал – четыре фотографии и короткое интервью. Но когда я увидела своё имя под заголовком, долго смотрела на страницу.
Не «жена Воронцова».
Не «мать близнецов».
Вера Андреевна Соколова, дизайнер.
После развода я вернула девичью фамилию.
Детям оставила фамилию отца.
Кто-то мог бы назвать это слабостью.
Для меня это было признанием: их происхождение нельзя вычеркнуть вместе с браком.
Артём повесил страницу в рамку над моим столом.
– Это ужасно, – сказала я.
– Почему?
– Я выгляжу так, будто знаю, что делаю.
– Иногда знаешь.
– Сними.
– Нет.
– Это мой кабинет.
– Мы договаривались, что стены общие.
– Ты используешь соглашение против меня.
– Учусь семейной жизни.
Он жил с нами уже два месяца.
Первую неделю спал в отдельной комнате, пока дети не спросили, почему взрослые притворяются.
Потом мы поговорили с психологом.
Объяснили близнецам, что любим друг друга и хотим быть вместе.
Соня спросила, будет ли свадьба.
Миша – получит ли Артём право запрещать ему планшет.
– Нет, – сказал Артём. – Это останется маминой тяжёлой обязанностью.
– Тогда хорошо.
Принятие оказалось не торжественной сценой.
Просто ещё одна зубная щётка.
Большая чашка на кухне.
Инструменты в шкафу.
Человек, который знал, где лежит жаропонижающее, но всё равно спрашивал меня перед тем, как дать детям лекарство.
Роман писал им письма из изолятора.
Передавал через адвокатов рисунки, книги и короткие записки.
Первые три я не отдала.
Психолог сказала, что решение нельзя принимать только из моего страха.
Мы прочитали письма вместе.
В них не было признания вины.
«Папа временно не может быть рядом».
«Взрослые допустили ошибки».
«Скоро мы снова увидимся».
Я хотела разорвать.
Но дети имели право знать, что отец думает о них.
Поэтому мы обсуждали каждую фразу.
– Какие взрослые ошиблись? – спросил Миша.
– Папа пишет неопределённо.
– А ты?
– Я тоже совершала ошибки. Но похищение организовал он.
– Он написал, что спасал нас.
– Вы чувствовали себя спасёнными?
Сын покачал головой.
– Тогда доверяй своему опыту.
Этому я учила их вместо ненависти.
Не верить громкому голосу только потому, что он уверен.
Слышать себя.
В первый день суда возле здания собралось много журналистов.
Фамилия Романа была известна. Похищение детей, частная охрана, тайная слежка и вооружённое противостояние на загородной базе превратили наше дело в историю, которую обсуждали публично.
Я не давала интервью.
Павел заключил соглашение со следствием и признал участие в подготовке давления, но отрицал знание о насильственном похищении.
Кирилл признал почти всё.
Шатов – проникновение и слежку.
Евгений передал серверные данные.
Валерия стала ключевой свидетельницей.
Роман не признал ничего.
Его привели в зал под конвоем.
Он был в строгом костюме. За месяцы в изоляторе похудел, но сохранил осанку.
Когда вошёл, журналисты зашептались.
Он нашёл меня взглядом сразу.
Я сидела рядом с Тамарой Леонидовной.
Артём находился в другом ряду, чтобы защита не могла утверждать, что он влияет на мои показания.
Роман посмотрел на него.
Потом снова на меня.
Улыбнулся.
Едва заметно.
Старый сигнал.
«Мы оба знаем, кто здесь главный».
Я не отвела глаз.
Но и не ответила.
Суд начался с установления личности обвиняемых.
Роман говорил ровно.
Место рождения.
Образование.
Семейное положение.
Двое детей.
На последних словах его голос дрогнул.
Настояще или нет, я уже не пыталась определить.
Это больше не было моей задачей.
Прокурор читал обвинение долго.
Незаконный сбор сведений о частной жизни.
Организация проникновения в жилище.
Принуждение и давление на свидетелей.
Организация похищения детей группой лиц.
Незаконное лишение свободы.
Подготовка фальсификации доказательств.
Причинение вреда маме в рамках нападения.
Попытка воспрепятствовать расследованию.
Каждое предложение звучало почти невероятно.
Будто речь шла не о человеке, которого я ждала с работы.
Когда судья спросила, признаёт ли он вину, Роман поднялся.
– Не признаю.
– По всем пунктам?
– Я действовал исключительно в интересах своих детей. Отдельные сотрудники превысили полномочия и пытались использовать семейный конфликт для личной выгоды.
Кирилл усмехнулся в другой части зала.
Роман продолжил:
– Моя бывшая супруга находилась под влиянием адвоката, нового партнёра и лиц, заинтересованных в получении доступа к моему бизнесу. Представленные записи смонтированы или истолкованы вне контекста.
Он создал новую реальность за несколько минут.
В ней снова был разумным отцом.
Я – управляемой женщиной.
Все остальные – заговорщиками.
Раньше меня поразила бы убедительность.
Теперь я видела швы.
Его версия требовала, чтобы десятки людей независимо лгали об одном и том же.
Чтобы серверы подделались.
Камеры ошиблись.
Ребёнок придумал подсказку.
Мама сама потеряла сознание.
Телефон случайно хранил планы похищения.
Чем больше фактов появлялось, тем сложнее становилась его ложь.
Он не заметил, когда сила истории превратилась в её слабость.
Первым допрашивали Евгения.
Он рассказал о записях переговоров, сервере, слежке и приказах удалить данные.
Адвокат Романа спрашивал:
– Вы получили от Веры Соколовой деньги?
– Нет.
– Обещание помощи?
– Нет.
– Вы боялись уголовной ответственности?
– Да.
– Значит, заинтересованы переложить вину на моего подзащитного?
Евгений посмотрел на Романа.
– Я заинтересован больше не делать то, что он приказывает.
– Это не ответ.
– Для меня – ответ.
Потом выступил Шатов.
Он признал, что следил за квартирой, снимал детей и вошёл по изготовленному ключу.
– Кто дал распоряжение? – спросил прокурор.
– Кирилл.
– А Кириллу?
– Не знаю.
– Вам показывали переписку?
– Нет.
Адвокат Романа удовлетворённо кивнул.
Но прокурор открыл сообщение из телефона:
«Денис входит, забирает папку и диск. Без контакта с объектом. Р. С. согласовал».
– Кто обозначен инициалами Р. С.? – спросил он.
Шатов посмотрел на Романа.
– Роман Сергеевич.
В зале стало тихо.
Роман не шевельнулся.
На третий день давала показания Валерия.
Она прошла мимо меня, не останавливаясь.
Встала перед судом.
Рассказала о начале отношений.
О том, что Роман обещал развестись.
О слежке.
О плане давления.
Об угрозах.
О документах детей.
Адвокат спросил:
– Вы испытываете личную неприязнь к обвиняемому после разрыва помолвки?
– Да.
– Значит, заинтересованы в обвинительном приговоре?
– Я заинтересована, чтобы он не смог сделать это с третьей женщиной.
– Вы ревновали к бывшей супруге?
– Да.
– Лгали ей?
– Да.
– Вступили в отношения с женатым мужчиной?
– Да.
Защитник на секунду растерялся.
Валерия не оправдывалась.
Не пыталась выглядеть хорошей.
Именно поэтому её словам верили.
– Значит, вы способны на обман, – сказал адвокат.
– Способна. Поэтому сохранила телефон и фотографии, чтобы мои слова проверили.
Она посмотрела на Романа.
– Он научил меня, что одного рассказа недостаточно.
После заседания я догнала её в коридоре.
– Ты была сильной.
– Я вся мокрая от пота.
– Это не исключает.
– Он смотрел так, будто меня нет.
– Его способ наказать.
– Раньше работал.
– А теперь?
Валерия подумала.
– Теперь я знаю, что существую даже тогда, когда он отказывается видеть.
Мы не обнялись.
Не нужно было.
Она ушла к Инге, которая ждала у лестницы с кофе и выражением человека, готового оскорбить любого журналиста.
На четвёртый день вызвали меня.
Перед входом в зал Артём коснулся моей руки.
– Не смотри на него, если не хочешь.
– Хочу.
– Зачем?
– Чтобы он видел: я говорю не за его спиной.
Я вошла.
Дала присягу.
Назвала имя.
И начала с гостиницы.
Не потому, что измена была преступлением.
Потому что там началась цепь решений, в которой Роман каждый раз выбирал право над людьми.
Я говорила о квартире.
Деньгах.
Детях.
Сочи.
Слежке.
Ключе.
Опеке.
Гостинице.
Похищении.
Голосе дочери.
Подсказке Миши.
Доме номер четыре.
И о встрече в изоляторе, где он предложил мне изменить показания.
– Почему вы отказались? – спросил прокурор.
– Потому что дом и деньги не могут быть ценой за ложь о том, что пережили мои дети.
– Вы хотите мести за измену?
Я посмотрела на Романа.
– Когда-то хотела, чтобы ему было так же больно, как мне. Потом поняла: месть требует сделать чужую боль своей целью. Моя цель – чтобы он не смог повторить это.
Адвокат защиты поднялся.
– Вы ударили моего подзащитного?
– Да.
– На глазах ребёнка?
– Да.
– Значит, проявляли агрессию?
– Да.
– Находились в эмоционально нестабильном состоянии?
– Я находилась в сильном стрессе и совершила недопустимый поступок.
– Разве это не подтверждает опасения отца относительно вашей способности воспитывать детей?
– Нет.
– Почему?
– Потому что я признала поступок, извинилась перед ребёнком, обратилась к психологу и больше не повторяла. Ответственность отличается от безошибочности.
В зале кто-то зашевелился.
Адвокат продолжил:
– Вы вступили в отношения с Артёмом Лавровым вскоре после ухода мужа?
– Да.
– Допускали его ночное пребывание рядом с детьми?
– Один раз после конфликта в доме их отца. Затем мы начали отношения и позже стали жить вместе после консультации с психологом.
– Вам известно, что Лавров был участником аварии, в которой погибли его жена и дочь?
– Да.
– Вы считаете его безопасным для детей?
– Да.
– Несмотря на проявленную им агрессию в отношении Романа Воронцова?
– Роман толкнул его первым. Артём остановил руку и не ударил в ответ.
– У вас личная заинтересованность обелить партнёра?
– У меня личная заинтересованность говорить правду о человеке, который находится рядом с детьми.
Адвокат подошёл ближе.
– Вы сказали, что хотите, чтобы обвиняемый не мог повторить свои действия. То есть желаете лишить его свободы?
– Я желаю, чтобы суд назначил наказание по закону.
– Уклончивый ответ.
– Нет. Я считаю, что человек, организовавший похищение детей, нападение на мою мать и преследование семьи, должен находиться в тюрьме.
Роман впервые отвернулся.
Защитник сел.
Судья спросила:
– Хотите что-то добавить?
Я посмотрела на близнецовую фотографию в папке перед собой.
– Да. Всё это время обвиняемый говорил, что действовал ради детей. Но он ни разу не спросил их, чего хотят они. Когда сын оставил мне подсказку, это был не выбор матери против отца. Это был ребёнок, который пытался выйти из ситуации, созданной взрослым. Прошу суд не позволить снова назвать его страх любовью.
Я закончила.
Когда проходила мимо Романа, он тихо сказал:
– Ты довольна?
Я остановилась.
Судья подняла голову.
– Не разговаривайте со свидетелем.
Я могла пройти.
Но ответила:
– Нет.
И это было правдой.
Победа не выглядела счастьем.
Она выглядела как возможность наконец перестать проигрывать.
