Текст книги "Ты ушёл. Но не отпустил (СИ)"
Автор книги: Саша Вельская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Глава 28. Кирилл
Всё произошло слишком быстро.
Двое бойцов сбили Романа с ног. Пистолет отлетел в снег. Его руки заломили за спину.
Он не сопротивлялся.
Только кричал:
– Соня внутри! Там Кирилл!
Я передала Мишу сотруднику и рванулась к дому.
Берестов перехватил меня.
– Нельзя!
– Моя дочь там!
– Группа войдёт.
Внутри раздался второй выстрел.
Стекло одного окна треснуло.
– Мамочка! – услышала я.
Крик Сони.
Я перестала видеть людей вокруг.
– Соня!
В окне мелькнуло её лицо.
Кто-то дёрнул дочь назад.
– Кирилл! – закричал Роман из снега. – Отпусти её! Ты получишь деньги!
Из дома донёсся смех.
– Теперь обещаешь?
Голос мужчины.
– Я всё отдам! – крикнул Роман.
– Ты уже отдал меня Шатову.
Берестов поднял громкоговоритель.
– Кирилл Лаврентьев, дом окружён. Отпустите ребёнка и выходите без оружия.
– Уберите Воронцова! – ответил Кирилл. – Я хочу машину и свободный выезд!
– Ребёнку нужна медицинская помощь.
– Мне тоже нужна была помощь!
Я смотрела на окно.
Штора двигалась.
За ней плакала моя дочь.
– Дайте мне говорить, – сказала я.
– Нет.
– Он знает меня.
– Именно поэтому может использовать.
– Он присылал мне записи.
Берестов повернулся.
– Уверены?
– Евгений сказал, что первые материалы отправлял Кирилл.
Следователь оценивал секунды.
Потом протянул громкоговоритель.
– Только успокаивать. Не обещать машину.
Я взяла.
– Кирилл!
Тишина.
– Это Вера.
– Я знаю.
Голос прозвучал ближе к окну.
– Ты помогал мне. Присылал доказательства.
– А ты ничего не заплатила.
– Я не знала, чего ты хочешь.
– Теперь знаешь.
– Чего?
– Чтобы он почувствовал.
Я посмотрела на Романа.
Он лежал в снегу, прижатый коленом сотрудника. На лице была кровь от рассечённой губы.
– Соня не виновата.
– Его дочь.
– Моя тоже.
– Ты выбрала его.
– Нет. Он похитил её.
– Но родила от него.
В этих словах не было логики.
Только обида человека, давно переставшего разделять виновных и близких к ним.
– Кирилл, послушай. Соня болеет. У неё температура.
– Я дал лекарство.
Значит, он был рядом всё время.
Возможно, именно он привёз препараты.
– Спасибо, – сказала я.
Берестов посмотрел на меня, но не остановил.
– Ты позаботился о ней. Значит, не хочешь причинить вред.
– Не делай из меня хорошего.
– Не делаю. Я говорю о том, что уже произошло.
Тишина.
– Роман собирался бросить тебя? – спросила я.
– Он собирался повесить всё на меня.
– Слежку, ключ, Евгения?
– Всё.
– Поэтому ты начал присылать записи.
– Хотел, чтобы ты заплатила.
– Потом?
– Потом увидел ребёнка в окне.
Я почувствовала холод.
– Какого ребёнка?
– Твою девочку. Она переодевалась. Я сказал Денису выключить камеру. Он смеялся.
Кирилл говорил быстрее.
– Роман сказал продолжать. Ему нужны были доказательства, что мужчина остаётся в доме. Всё остальное его не волновало.
– И ты понял, что он перейдёт любую границу.
– Я понял, что однажды он скажет: это сделал Кирилл.
– Он так и сделал?
– Вчера. Приказал уехать. Сказал, что Шатов даст показания против меня. А сам забрал детей и потребовал помочь.
– Почему согласился?
– Потому что хотел диск.
– Какой?
– Который был у Евгения.
Значит, похищение детей и исчезновение Евгения пересекались.
Роман использовал всех сразу.
– Диск уже у следствия, – сказала я.
– Знаю.
– Тогда отпусти Соню.
– И сяду один?
– Нет. Роман тоже ответит.
Из снега раздался его голос:
– Не верь ей! Она врёт!
Кирилл выстрелил в окно.
Пуля прошла выше нас.
Бойцы закрыли меня щитами.
Соня закричала внутри.
– Уберите его! – кричал Кирилл. – Я не хочу слышать!
Романа подняли и повели к автомобилю.
Он сопротивлялся.
– Вера! Не дай им увезти меня! Соня там!
Я посмотрела на него.
Человек, который организовал похищение, теперь требовал оставить его рядом как отца.
– Уведите, – сказала я.
Он замер.
– Вера.
– Уведите его.
На его лице появилось неверие.
Словно я предала.
Словно после всего ещё была обязана выбрать его присутствие.
Дверь полицейской машины закрылась.
На базе стало тише.
– Его больше нет, – сказала я в громкоговоритель. – Кирилл, теперь только мы.
– Полиция тоже.
– Они не уйдут.
– Тогда разговор закончен.
– Нет.
Я увидела движение на крыше соседнего корпуса. Снайпер менял позицию.
Нужно было удерживать Кирилла у окна.
– Ты хотел, чтобы Роман ответил, – продолжила я. – Он задержан.
– Его отпустят.
– Есть видео похищения. Есть Евгений. Шатов. Записи. И ты.
– Я не стану свидетелем.
– Станешь, если выйдешь живым.
Он рассмеялся.
– Ты думаешь, мне есть ради чего?
Я посмотрела на дом.
За стеной находилась моя дочь.
Чтобы спасти её, нужно было говорить не о законе.
О человеке.
– Ты присылал мне материалы не только ради денег.
– Откуда знаешь?
– Потому что продолжил после того, как понял: платить я не стану.
Молчание.
– Ты предупредил про ключ. Про гостиницу. Про план Романа. Мог исчезнуть, но не исчез.
– Я хотел его уничтожить.
– И спасал нас.
– Не надо.
– Это правда.
– Я снимал твоих детей.
– Да.
– Вошёл в квартиру.
– Ты сделал страшные вещи.
– Тогда зачем говоришь?
– Потому что ещё можешь сделать одно правильное.
Кирилл долго не отвечал.
Потом штора слегка раздвинулась.
Я увидела его лицо.
Бледное, небритое, с пустыми глазами.
Перед ним стояла Соня.
Он держал пистолет возле её плеча, но ствол был направлен вниз.
– Мамочка, – прошептала она.
– Я здесь.
– Мне жарко.
– Скоро тебя заберу.
Кирилл посмотрел на меня.
– Машина.
– Не дадут.
– Тогда я не выйду.
– Ты не уедешь через оцепление с больным ребёнком.
– Мне терять нечего.
– Есть.
– Что?
– Последний выбор.
Он усмехнулся.
– Ты говоришь как адвокат.
– Нет. Как мать девочки, которую ты держишь.
– Я не причиню ей вреда.
– Тогда отпусти.
– А меня застрелят.
Берестов взял другой громкоговоритель.
– Если выйдете без оружия, огонь открыт не будет. Это фиксируется на видеозапись.
– Вы все врёте!
– Я выйду к крыльцу, – сказала я.
Берестов резко повернулся.
– Нет.
Я закрыла микрофон рукой.
– Он должен передать её кому-то.
– Передаст сотруднику.
– Не доверяет.
– Это слишком опасно.
– Он не направляет оружие на неё.
– Пока.
Я снова включила громкоговоритель.
– Кирилл, я подойду к лестнице. Ты отпустишь Соню, когда увидишь меня.
– Одна?
– Да.
Берестов схватил меня за плечо.
– Вы не пойдёте.
– Тогда он будет держать её дальше.
– Группа может войти через заднюю стену.
– И он услышит.
В наушнике кто-то сообщил, что сапёры обезвредили сигнализацию и задний вход доступен. Штурм был возможен.
Но никто не мог гарантировать, что Кирилл не выстрелит.
– Я надену бронежилет, – сказала я.
– Голова останется без защиты.
– Он хочет выйти живым.
– Мы не знаем.
Я посмотрела на окно.
Соня едва держалась на ногах.
– Я знаю достаточно.
Берестов выругался почти беззвучно.
– До нижней ступени. Ни шагом дальше.
Я вышла из-за щита.
Шла медленно, руки на виду.
Снег хрустел под ботинками.
– Я иду, – сказала я.
Кирилл наблюдал из окна.
– Остановись.
Я остановилась у железной лестницы.
Той самой, которую Соня описала по телефону.
– Теперь отпусти её.
– Поднимись.
– Нет.
– Ты обещала.
– Обещала подойти к лестнице.
– Ты такая же, как он. Играешь словами.
– Возможно. Но я пришла без оружия.
Он смотрел на меня.
Потом исчез из окна.
Дверь открылась.
Соня стояла перед ним.
Кирилл держал её за плечо.
– Мамочка…
– Иди ко мне.
– Не двигайся, – сказал он.
Я замерла.
– Пусть она спустится.
– Сначала машина.
– Машины не будет.
Его лицо исказилось.
– Тогда зачем ты пришла?
– Забрать дочь.
– Ты ничем не лучше него. Тоже хочешь получить своё.
– Она не моя вещь.
– Но говоришь «моя дочь».
– Потому что люблю. Не потому что владею.
Кирилл посмотрел на Соню.
Она плакала молча.
– У меня был сын, – сказал он.
Я не знала.
– Сколько ему?
– Двенадцать. Мать не даёт видеться.
– Почему?
– Потому что я работал на Воронцова.
– Тогда выйди живым и попробуй вернуть право быть отцом.
– После тюрьмы?
– Да.
– Он меня не простит.
– Может, и не простит.
– Тогда зачем?
– Чтобы однажды сказать ему правду, а не исчезнуть с девочкой, которая не виновата.
Кирилл закрыл глаза.
Рука на плече Сони ослабла.
– Иди, – сказал он ей.
Дочь не поверила.
– Соня, ко мне.
Она сделала шаг.
Кирилл не остановил.
Потом ещё один.
Она сошла с крыльца.
Я бросилась вперёд, схватила её и упала на колени в снег.
В ту же секунду бойцы окружили дом.
– Оружие на землю!
Кирилл поднял пистолет.
Не на нас.
К собственному виску.
– Нет! – крикнула я.
Он посмотрел на меня.
– Ты обещала, что он ответит.
– Ответит.
– Не дай ему всё свалить на меня.
– Не дам.
Несколько секунд он стоял неподвижно.
Потом опустил руку.
Пистолет упал в снег.
Его повалили на крыльцо.
Я уже не смотрела.
Прижимала Соню к груди.
Она была горячей, лёгкой и живой.
– Где Миша? – спросила она.
– В безопасности.
– Бабушка?
– Жива.
– Папа?
Я закрыла глаза.
– Его забрали полицейские.
Соня заплакала сильнее.
Не от радости.
Не от облегчения.
Потому что отец оставался отцом даже после того, как стал похитителем.
Я несла её к машине и понимала: спасение не отменит любви детей к нему.
И мне нельзя будет требовать этого.
Роман должен потерять свободу не в их сердцах.
В суде.
По доказательствам.
Так, чтобы однажды дети узнали правду и не подумали, что мать посадила отца из мести.
Я должна была сделать это правильно.
Глава 29. Он просил о встрече
Романа задержали на сорок восемь часов.
Потом суд избрал заключение под стражу.
Павел Громов пытался доказать, что отец не похищал детей, а «самостоятельно обеспечил их безопасность после получения сведений об угрозе».
Видео, которое Роман прислал мне, мешало этой версии.
Особенно его слова:
«Ты сама заставила меня сделать это».
Нападение на транспорт.
Поддельная команда.
Люди в форме.
Мама без сознания.
Свидетельства Евгения, Шатова и Кирилла.
Каждое отдельное доказательство Роман мог назвать ложью, ошибкой или самоуправством подчинённых.
Вместе они складывались в систему.
Ту самую, которую долго пыталась показать Тамара Леонидовна.
Он не просто однажды сорвался.
Он готовил давление месяцами.
Собирал данные.
Организовал слежку.
Использовал жильё и бизнес.
Планировал спровоцировать меня.
Заказал копию ключа.
Обсуждал удержание детей.
А затем похитил их, когда суд ограничил встречи.
Берестов сказал:
– Теперь у нас есть дело.
Я спросила:
– Он сядет?
– Решит суд.
Когда-то этот ответ привёл бы меня в ярость.
Теперь я понимала его необходимость.
Мы слишком долго жили в мире Романа, где решение одного человека считалось законом.
Я не хотела становиться такой же.
Соня провела в больнице два дня.
Температура оказалась вирусной, но стресс усилил состояние. Она не отпускала мою руку даже во сне.
Миша лежал в соседней палате на обследовании. Физически был здоров, но отказывался оставаться один и каждый раз вздрагивал, когда в коридоре слышал мужской голос.
Артём приходил ежедневно.
Не входил без разрешения.
Всегда сначала спрашивал детей.
– Можно?
Соня кивала.
Миша первое время молчал, а на третий день сам протянул ему сломанную машинку.
– Починишь?
– Попробую.
– Папа говорит, ты плохой инженер.
Я напряглась.
Артём только перевернул игрушку.
– Может быть.
– Ты хороший.
– Откуда знаешь?
– Ты нашёл провод.
– Его нашёл сапёр.
– Но ты сказал маме не идти.
Артём посмотрел на меня.
– Она всё равно пошла.
– Она иногда не слушается, – серьёзно сказал Миша.
– Заметил.
Я впервые после похищения рассмеялась.
Смех напугал меня.
Как будто радость была предательством по отношению к пережитому.
Артём заметил.
– Можно, – сказал он.
– Что?
– Смеяться.
– Я ничего не спрашивала.
– Зато лицо спросило.
Он починил машинку.
Миша проверил колёса и спросил:
– Ты теперь будешь жить с нами?
– Это решает мама.
– А ты хочешь?
Артём не стал уходить от ответа.
– Хочу быть рядом. Но не вместо вашего папы.
Сын опустил взгляд.
– Папа теперь в тюрьме?
– Пока в следственном изоляторе, – сказала я.
– Это тюрьма?
– Похоже.
– Он там один?
– Не знаю.
– Ему страшно?
Я села рядом с Мишей.
– Возможно… Наверное, да.
Он не рассердился на слово.
– Он нас больше не заберёт?
– Нет.
Теперь я могла ответить уверенно.
Суд запретил любые контакты без разрешения следствия и психолога. Дети жили со мной. Роман находился под стражей.
– А мы можем его увидеть? – спросила Соня.
Вопрос пронзил.
– Сейчас нет.
– Потом?
Я не знала, чего хотела сама.
Чтобы они никогда его не видели?
Чтобы забыли?
Чтобы любили Артёма и перестали спрашивать об отце?
Любое из этих желаний было бы удобно мне.
Но дети не существовали для моего удобства.
– Когда специалисты скажут, что это не причинит вам вред, – ответила я. – И если вы сами захотите.
Соня прижала зайца к груди.
– Я хочу спросить, почему он забрал нас.
– Я тоже.
Но Роман не объяснил бы.
Он нашёл бы оправдание.
Сделал бы виноватой меня, суд, Валерию, Кирилла.
Любого человека, кроме себя.
Через неделю он попросил о встрече со мной.
Берестов был против.
Тамара Леонидовна – тоже.
– Ему нужна возможность повлиять на ваши показания, – сказала она.
– Я не изменю.
– Вы не знаете, что он скажет.
– Зато хочу услышать.
– Зачем?
Я долго не могла ответить.
Не ради объяснения.
Не ради извинений.
Не ради того, чтобы увидеть его слабым.
Хотя часть меня хотела именно этого.
Увидеть человека, который распоряжался нашими жизнями, за стеклом, без телефона и охраны.
– Он предложит сделку, – сказала я. – Мне нужно знать какую.
– Это работа следствия.
– Он будет говорить со мной иначе.
– Именно этого я и боюсь.
– Вы будете рядом.
– За стеклом.
– Разговор запишут.
Тамара Леонидовна сняла очки.
– Вера, вы всё ещё реагируете на него телом раньше, чем разумом.
Я вспомнила пощёчину.
– Больше нет.
– Уверены?
– Нет.
Мой ответ удивил её.
– Но я знаю это. Значит, смогу заметить.
Она согласилась при условии, что Берестов прервёт встречу при первой попытке угрозы или давления.
Романа привели в маленькую комнату для следственных действий.
Без костюма.
В простой тёмной одежде.
Он похудел. На щеке осталась царапина после задержания. Волосы были короче, чем обычно.
Но даже здесь он вошёл так, будто помещение принадлежало ему.
Сел напротив.
Между нами стоял стол, прикрученный к полу.
Камера в углу записывала.
– Как дети? – спросил он.
– Восстанавливаются.
– Я хочу их увидеть.
– Нет.
– Ты решаешь?
– Пока специалисты и следствие.
– Ты добилась своего.
Я посмотрела на него.
– Какого именно?
– Отняла у них отца.
– Ты сам сел в машину и увёз их.
– Я спасал.
– От кого?
– От системы, которую ты настроила против меня.
– Ты напал на защищённый транспорт.
– Это сделал Кирилл.
– По твоему плану.
– Он действовал самовольно.
– Есть записи.
– Смонтированные человеком, который хотел денег.
– Есть Евгений.
– Он спасает себя.
– Шатов.
– Исполнитель.
– Валерия.
Его лицо изменилось.
– Она тоже дала показания?
Я не ответила.
Он понял.
– Неблагодарная.
– За что она должна быть благодарна? За синяк?
– Я её не бил.
– За дом, который исчез вместе с твоим настроением? За работу, которую ты контролировал? За кольцо, которое бросил ей в лицо?
– Она рассказывала тебе?
– Да.
Роман отвернулся.
На мгновение показался уставшим.
Не раскаявшимся.
Просто уставшим от людей, которые перестали хранить его версию.
– Она всё разрушила, – сказал он.
– Нет. Это сделал ты.
– Валерия была слабой.
– Поэтому выбрал её?
Он посмотрел резко.
– Я выбрал её, потому что рядом с тобой перестал чувствовать себя мужчиной.
Старые слова.
Месяцы назад они заставили бы меня искать вину.
Теперь я слышала конструкцию.
Он был неверен – потому что я растворилась в детях.
Он ушёл – потому что я не замечала.
Он преследовал – потому что я привела другого мужчину.
Он похитил – потому что я вынудила.
Каждый его поступок рождался якобы внутри другого человека.
Сам он оставался без причины и ответственности.
– Ты чувствовал себя мужчиной только рядом с женщиной, которая не говорила «нет», – сказала я.
– Неправда.
– Тогда почему начал ломать всё, когда я отказалась подписать соглашение?
– Потому что дети должны были остаться со мной.
– Почему?
– Я мог дать им больше.
– Больше игрушек?
– Безопасность. Образование. Будущее.
– Ты дал им страх.
Роман сжал пальцы на столе.
– Миша оставил тебе подсказку.
– Да.
– Я не знал, что он способен.
В его голосе появилось что-то похожее на гордость.
Это было почти невыносимо.
– Он спас себя и сестру от тебя.
Гордость исчезла.
– Я бы не причинил им вреда.
– Ты уже причинил.
– Не физически.
– Это не единственный вид боли.
– Ты внушила им, что я опасен.
– Соня видела бабушку без сознания. Миша видел пистолет.
– Оружие появилось из-за Кирилла.
– Пистолет был у тебя до выстрела.
Он отвёл взгляд.
– Я хотел защитить их.
– Ты всё называешь защитой, когда пытаешься контролировать.
Роман наклонился вперёд.
– Ты пришла не для этого разговора.
– Зачем, по-твоему?
– Потому что всё ещё хочешь понять, любил ли я тебя.
Сердце дрогнуло.
Не от надежды.
От точности старой раны.
Он увидел.
Конечно увидел.
– Любил, – сказал Роман. – Возможно, люблю до сих пор.
Я молчала.
– Лера была страстью. Ты – дом.
– Дом, из которого можно уйти и вернуться, когда надоест гостиница?
– Я ошибся.
– Нет. Ошибка происходит один раз. Ты принимал решения каждый день.
– Я думал, что ты простишь.
– Почему?
– Потому что любила.
Вот она.
Чистая правда.
Он считал мою любовь гарантией безнаказанности.
– Я действительно любила, – сказала я. – Поэтому долго уступала. А ты решил, что это моя природа.
– Разве нет?
– Нет. Это был выбор.
– И теперь выбираешь его?
Я знала, о ком речь.
– Артёма?
Челюсть Романа напряглась.
– Он не выдержит твоих детей.
– Не тебе решать.
– У него погибла семья. Он привяжется, потом испугается и уйдёт.
– Может быть.
– И ты готова рисковать?
– Люди всегда рискуют, когда любят.
– Тогда рискни со мной.
Я смотрела на него.
Он действительно верил, что ещё существует дверь назад.
После гостиницы.
После преследования.
После похищения.
В его мире любовь была не доверием, а бесконечным кредитом.
– Нет, – сказала я.
– Ради детей.
– Нет.
– Я признаю часть обвинений. Получу условный срок или домашний арест. Мы уедем, начнём заново.
– Ты уже обсуждал это с адвокатом?
Он промолчал.
Вот зачем встреча.
Не признание.
Сделка.
– Что ты предлагаешь? – спросила я.
– Ты отказываешься от показаний о принуждении и говоришь, что знала о поездке. Подтверждаешь, что видео было эмоциональным обращением, а не признанием. Твоя мать говорит, что не помнит нападавших. Я компенсирую лечение и переписываю дом на детей.
– А Кирилл и Шатов?
– Они отвечают за насилие.
– Евгений?
– Получит деньги и уедет.
– Валерия?
Лицо Романа стало пустым.
– Она сделала выбор.
– Как и я.
– Подумай.
– Я уже.
– Без меня ты останешься с долгами, съёмной квартирой и мужчиной, который чинит чужие трубы.
Я улыбнулась.
– А с тобой у меня был дом, в котором я не владела даже собственным решением.
– Ты пожалеешь.
Фраза прозвучала привычно.
Но впервые не имела силы.
Я встала.
– Роман.
Он поднял глаза.
– Ты спрашивал, чего я добилась. Я добилась не того, что тебя задержали.
– А чего?
– Того, что мои дети больше не считают твоё слово законом.
Он побледнел.
Я продолжила:
– И я тоже.
Он резко поднялся.
Охрана сразу приблизилась.
– Вера!
Я остановилась у двери.
– Я посажу тебя, – сказала я спокойно. – Не из мести. Не за измену. За то, что ты сделал с детьми и мамой. И каждый документ подпишу своим именем.
– Ты уничтожишь их отца.
– Нет. Я не стану больше защищать тебя от последствий.
Дверь закрылась между нами.
На этот раз он остался внутри.
А я вышла.
Глава 30. Домой нельзя вернуться прежними
После встречи с Романом я долго сидела в машине возле следственного изолятора.
Артём ждал за рулём. Он не спрашивал, о чём мы говорили. Не пытался угадать по моему лицу, удалось ли Роману снова задеть меня.
Просто подал стакан воды.
Я сделала несколько глотков.
– Он предложил вернуться, – сказала я.
Пальцы Артёма на руле замерли.
– К нему?
– В нашу прежнюю жизнь. Будто её можно достать из шкафа, встряхнуть и снова надеть.
– А взамен?
– Я должна изменить показания. Сказать, что знала о поездке с детьми. Мама – забыть нападавших. Остальные преступления он собирается оставить подчинённым.
Артём смотрел вперёд.
– Ты отказалась.
Это не было вопросом.
– Да.
Он кивнул.
Но я заметила, как опустились его плечи.
– Ты сомневался?
– В тебе – нет.
– Тогда в чём?
– В том, насколько далеко он готов зайти.
– Дальше похищения?
– Такие люди не считают поступок последней чертой. Они считают его неудачной попыткой.
Я вспомнила лицо Романа за столом.
Он не выглядел сломленным.
Не выглядел человеком, который осознал случившееся.
Он просто сменил переговорную комнату.
– Он уверен, что выйдет, – сказала я.
– Может выйти?
– Павел попытается отделить его от Кирилла и Шатова. Представить всё как самовольные действия службы безопасности.
– Но есть видео.
– Роман говорит, что просто увёз собственных детей.
– После нападения на транспорт.
– Он не отдавал приказа бить маму.
– По его словам.
– Да.
Мы молчали.
Перед изолятором проезжали машины. Люди входили и выходили из серого здания. Для них внутри находились заключённые, обвиняемые, номера дел.
Для меня там оставался человек, который когда-то держал новорождённую Соню на ладонях и боялся дышать, чтобы не разбудить.
От этого было тяжелее.
Зло было бы проще вынести, если бы всегда выглядело злом.
Но Роман не родился с пистолетом в руке.
Он умел смеяться.
Читал детям сказки.
Носил меня на руках через лужу, когда я была беременна.
И всё это не отменяло того, что он сделал.
Хуже того – именно эти воспоминания годами помогали ему избегать последствий.
– Я не хочу, чтобы дети считали его чудовищем, – сказала я.
Артём повернулся ко мне.
– Почему?
– Потому что тогда им придётся поверить, что половина их самих произошла от чудовища.
– Дети не обязаны быть похожими на родителей.
– Они будут искать.
Миша уже копировал отцовскую манеру хмуриться, когда сосредотачивался. Соня смеялась, запрокидывая голову точно как Роман.
– Я должна объяснить им правду так, чтобы они не возненавидели себя, – продолжила я.
– Не сейчас.
– Когда?
– Когда перестанут просыпаться от каждого шума.
Он был прав.
Но мне хотелось решить всё сразу.
Суд.
Детские страхи.
Мамино здоровье.
Наши отношения.
Новую квартиру.
Свою работу.
Словно жизнь была проектом, в котором достаточно закончить чертёж – и строители возведут правильные стены.
– Мы не вернёмся в квартиру, – сказал Артём.
Я посмотрела на него.
– Почему ты решил?
– Не решил. Предлагаю.
– Там жёлтая дверь.
– Перекрасим другую.
– Дело не в цвете.
– Знаю.
– Мы только привыкли.
– Туда входили ночью. За окнами следили. Дети не станут чувствовать себя безопасно.
– А если я хочу вернуть именно её? Доказать, что Роман не может отнимать у нас места.
Артём помолчал.
– Тогда вернёмся.
– Ты слишком легко согласился.
– Потому что это твой дом.
– А ты?
– Что я?
– Где будешь ты?
Он посмотрел на меня внимательно.
– Там, куда позовёшь.
Ответ был правильным.
И почему-то ранил.
– Ты не хочешь жить с нами?
– Хочу.
Я замерла.
Артём продолжил:
– Но не хочу войти в дом в тот момент, когда дети потеряли отца, и занять освободившееся место.
– Ты не займёшь.
– Они могут воспринять иначе.
– Ты уже рядом.
– Рядом – не вместо.
Я отвернулась к окну.
– Иногда твоя разумность раздражает.
– Иногда твоя раздражительность тоже.
– Прекрасное начало совместной жизни.
– Мы ещё не начали.
– Вот именно.
Он улыбнулся.
– Хочешь сделать мне предложение?
– Я хочу, чтобы хоть один мужчина в моей жизни сам сказал, чего хочет, не заставляя меня угадывать.
Улыбка исчезла.
Артём снял руку с руля.
– Хорошо. Я хочу просыпаться рядом с тобой. Хочу чинить машинки Миши и слушать, как Соня объясняет, почему мои чертежи некрасивые. Хочу спорить с твоей матерью о замках и делать вид, что не боюсь Ингу. Хочу жить с вами.
Сердце ударилось о рёбра.
– Но? – спросила я.
– Но я не хочу, чтобы ты согласилась из благодарности за то, что я оказался рядом во время беды.
– Я не настолько благодарная.
– Это успокаивает.
Я рассмеялась.
Он взял меня за руку.
– Давай сначала вернём детям ощущение дома. Потом решим, кто и где хранит зубную щётку.
– У тебя романтика инженера.
– Зато надёжно.
Мы поехали в больницу.
Мама уже могла сидеть.
Увидев Артёма, она потребовала подробный отчёт о состоянии его головы, а потом спросила меня:
– Ты его кормила?
– Он взрослый.
– Значит, нет.
Артём сел рядом с её кроватью.
– Валентина Андреевна, я ел.
– Что?
– Кофе.
– Это не еда.
– Был сахар.
– Вера, забери его. Он глупее, чем выглядит.
Мама говорила бодро, но её рука дрожала, когда она поднимала чашку.
Я помогла.
Она сразу нахмурилась.
– Не смотри так.
– Как?
– Будто я развалюсь.
– Тебя нашли без сознания.
– Но нашли.
– Могли не найти.
– Могли. Но не будем проживать все варианты, в которых мне не повезло.
Я узнала интонацию Тамары Леонидовны.
– Вы сговорились?
– Умные женщины приходят к одинаковым выводам.
Когда Артём вышел за лекарствами, мама спросила:
– Роман что сказал?
Я рассказала о сделке.
Она слушала молча.
– Он хочет, чтобы я заявила, будто ничего не помню?
– Да.
– Передай, что помню всё.
– Что именно?
– Человека, который открыл дверь машины. Его голос. Запах. Кольцо на руке.
– Какое кольцо?
– Серебряное, с чёрным камнем. Он наклонился, когда распылял эту гадость.
Я достала телефон.
– Ты говорила следователю?
– Тогда голова раскалывалась. Не вспомнила.
– Это мог быть Кирилл?
– Покажи фотографию.
Я нашла снимки.
На руке Кирилла было массивное кольцо с тёмной вставкой.
Мама посмотрела.
– Он.
– Уверена?
– Да.
– Но он сказал, что детей забрал Роман, а сам появился на базе позже.
– Значит, врёт.
Или Роман вёз их вместе с Кириллом с самого начала.
Если мама опознает Кирилла, он может решить сотрудничать активнее.
Я позвонила Берестову.
Он приехал через час с фотографиями для официального опознания.
Мама выбрала Кирилла без колебаний.
После процедуры следователь вышел со мной в коридор.
– Это меняет ситуацию, – сказал он.
– Как?
– Лаврентьев утверждал, что не участвовал в нападении на транспорт и приехал на базу по вызову Воронцова. Теперь его версия рушится.
– Он даст новые показания?
– Вероятно, попытается снизить собственную ответственность.
– И расскажет правду о Романе.
– Ту часть правды, которая ему выгодна.
Я уже научилась не требовать от людей чистоты мотивов.
Иногда предатель говорил правду не потому, что раскаивался, а потому что боялся большего срока.
Правда от этого не становилась менее полезной.
– Есть новости от Павла? – спросила я.
– Почему от него должны быть новости?
– Он участвовал в разговоре о плане удержания детей.
– Его вызвали на допрос. Утверждает, что обсуждал исключительно законные способы изменения места проживания.
– На записи он спрашивает: «А если она не сорвётся?»
– Говорит, что речь шла о ваших переговорах.
– Лжёт.
– Это предстоит доказать.
Я посмотрела на палату матери.
– Он не такой, как Роман. Павел испугается тюрьмы.
Берестов поднял брови.
– Вы предлагаете мне метод допроса?
– Я предлагаю не считать его верным до конца.
Следователь чуть заметно улыбнулся.
– Я и не считаю.
Детей выписали на следующий день.
Мы поселились у мамы, пока искали новое жильё.
Вечером Соня сидела на кухне и рисовала.
На листе было четыре человека.
Я.
Она.
Миша.
Артём.
Отец стоял на другом краю бумаги, за серой решёткой.
– Это тюрьма? – спросила я.
– Да.
– Кто тебе сказал?
– Миша.
– Папа пока не в тюрьме. Он в месте, где ждёт суда.
– Там тоже решётки?
– Наверное.
– Тогда какая разница?
Я села рядом.
– В тюрьму отправляют после того, как суд решает, что человек виноват.
– А ты не знаешь?
– Я знаю, что он сделал. Но решение принимает суд.
– Почему не ты?
– Потому что нельзя, чтобы один человек решал всё.
Она задумалась.
– Папа так делал.
– Да.
– Поэтому он плохой?
– Он сделал плохие и опасные вещи.
– Но сам не плохой?
Я не знала, где проходит граница между поступком и человеком, когда поступков становится слишком много.
– Люди сложнее одного слова, – сказала я. – Иногда они делают добро. Иногда причиняют боль. Важно, признают ли они, что сделали, и пытаются ли исправить.
– Папа исправит?
Я вспомнила сделку.
Дом в обмен на ложь.
– Пока нет.
Соня добавила к рисунку маленькую дверь в решётке.
– Это чтобы он мог выйти, если станет хорошим.
Я не стала говорить, что тюрьма работает иначе.
Ребёнку нужна была дверь.
Пусть хотя бы на бумаге.
Миша вошёл на кухню.
Увидел рисунок.
– Он не станет.
– Откуда знаешь? – спросила сестра.
– Потому что папа никогда не говорит «я виноват».
Я посмотрела на сына.
– Когда ты это заметил?
– Он всегда говорит, что ты заставила.
Слова ребёнка подвели итог всему делу точнее экспертиз.
Пока Роман не мог сказать «я сделал», никакая дверь не открывалась.
