Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

У Меровинга взгляд на мир ложилась иначе. Грубая сила для него служила симптомом дефицита ума. Он привык мыслить ходами, чужими руками, проекцией силы вместо грубой силы. Де Понтиак годами ткал паутину в Детройте – она лопнула за месяц, когда Платонов вошёл в город с прямотой тарана. Агентура, посланная в Памплону числилась одной из лучших в Европе, и их переиграли пять мордоворотов с автоматами. А четыреста тридцать семь тысяч рублей, которые Платонов перед всем советом потребовал вернуть с парижского счёта, били Меровинга не по кошельку, а по репутации. Сумму он мог списать и не заметить; то, что провинциальный князь перед десятком глав Бастионов выставил его мелким жуликом, забыть не получалось.

– Порознь мы попробовали, – обронил Альбрехт. – Результат известен.

– Согласен, – Хильдеберт плеснул себе коньяку. – Вопрос в том, что мы можем друг другу предложить.

– Берлин предлагает то, что умеет: силу, оружие и политический вес. Железных псов, если потребуется. – Габсбург выдержал паузу. – И Клару фон Герсдорф.

Имя повисло в каминном дыму. Оба знали, что баронесса возглавляет отряд Арбитров. Оба знали, что Клара лояльна Берлину. Новостью было не имя, а то, что Габсбург выкладывал его на стол переговоров – предлагал к использованию.

– А Париж – де Монтескьё, – Меровинг ответил без паузы.

Ни то, ни другое не было новостью: назначения в Арбитры шли публично, и каждый из герцогов давно знал, чей человек сидит в отряде. Новостью было то, что обе фигуры впервые оказались на одной стороне доски. Клара командовала отрядом. Реми гасил чужую магию. Оружие, от которого не застрахован даже Архимагистр.

Габсбург замолчал. Пауза длилась три удара сердца, и за эти три удара оба произвели один и тот же подсчёт: Архимагистр-пиромант плюс Эфиромант, выжигающий чужую магию. Рычаг, который ни одному из них поодиночке было не провернуть. Вдвоём – совсем другая арифметика.

– Для запуска Арбитров нужен кворум, – Меровинга потёр подбородок.

– Потёмкин уже подступался. Голосов не собрал, – Габсбург качнул бокалом.

– Значит, требуется повод, который опрокинет голосование. Casus belli, при котором отсидеться не выйдет.

– Повод Платонов подбросит сам, – берлинец сцепил пальцы на колене. – Он иначе не умеет.

В этом герцог был, к несчастью, прав. Платонов поставлял поводы для конфликта с регулярностью фабричного конвейера и, судя по всему, делал это не со зла, а просто потому, что не считал нужным оглядываться на тех, кого переехал.

Хильдеберт откинулся, сложив кончики пальцев домиком, и прикрыл веки. Линии будущего союза уже выстраивались у него в голове, и произносить их было рано: Париж вкладывает хитрость, деньги, агентуру; Берлин – кулак, сталь и ястребиную репутацию, способную перетянуть нерешительных. Порознь оба набора проигрывали. Вместе складывались в то, чего обоим не хватало: стилет в одной руке и молот в другой.

– И ещё кое-что, – голос Меровинга упал на полтона. – Внутри самого Содружества сейчас неспокойно. Платонов ломает устои дворянства через колено. Далеко не всем это по нраву. Князья Вадбольский, Долгоруков, Одоевская, Юсупов, Хилкова… И это лишь те, чьи имена на слуху. Им не хватает оружия и средств. Нам не хватает рук.

– Канал? – спросил немец коротко.

– Рига. Ливонский князь фон Рохлиц. У него с Платоновым старые счёты, а из Риги до русских земель рукой подать. Перевалочный пункт, о лучшем не просить.

Это была его территория – чужие руки, чужая мотивация. Габсбург подобные методы презирал, однако презрение слабело на глазах, как слабеет брезгливость у голодного.

– Занятная схема… Ваша специальность, герцог. – процедил Габсбург, и по лицу его было видно, что вкус ему не нравится.

– Тем и ценен союз, – Меровинг отсалютовал бокалом.

Ещё полчаса они обговаривали детали. Механику будущего кворума по Арбитрам не трогали – слишком рано, слишком много переменных. Довольно было того, что рычаг существовал, люди на местах стояли, и когда повод созреет, на рычаг останется надавить.

Недоговаривали оба. Меровинг ни словом не обмолвился об истинной цели парижской игры – о Колоссальном кристалле Эссенции, чей след оборвался в Буэнос-Айресе; охота, о которой знают двое, уже не охота. Габсбург не доверял французу дальше рукопожатия и держал в рукаве свой запас: имена, которые не назвал, связи, о которых промолчал. Братства между ними не сложилось и не могло сложиться; сложился холодный, расчётливый союз двух проигравших против общего врага, и опасен он был тем, что спаял воедино силу и хитрость, терпевшие неудачу порознь.

Поднялись одновременно. Меровинг протянул руку, Габсбург пожал её коротко, без давления. Дверь за французом закрылась первой.

Оставшись один, немецкий герцог застегнул пиджак и двинулся к лестнице. На ступенях кольнуло что-то неоформленное – слишком легко всё сложилось, слишком вовремя. Он мотнул головой и вышел в промозглый вечер

У соседнего здания французский герцог садился в машину и ловил себя на том же ощущении: всё прошло слишком гладко, словно кто-то заранее смазал петли на каждой двери. Впрочем, гладкость была его собственным ремеслом, и в чужой он по привычке углядел отражение своего почерка. Ощущение погасло.

Машины разъехались. Женевское озеро мерцало вдали, равнодушное к обоим.

* * *

Хоакина Велу привели ко мне на третий день. До того его допрашивали, кормили, мыли, переодели в чистое. За два вечера из испанца вытянули достаточно, чтобы я получил готовый портрет – не внешности, а характера, привычек, страхов и слепых пятен. Портрет достаточно занимательный.

Теперь психометрист стоял посреди моего рабочего кабинета и оглядывался так, будто приценивался к чужим серебряным ложкам. Невысокий, жилистый, с карими цепкими глазами; щербатая улыбка блистала на лице. Мои люди выдали ему простую рубашку и штаны, но Хоакин обращался с ними так, будто получил костюм от портного: расправил воротник, одёрнул полы, подтянул пояс и развернул плечи. Одежда не изменилась, изменилась осанка, и из зеркала, будь оно в комнате, глядел бы уже не арестант, а бедный, но вполне приличный идальго. Пальцы его, длинные и подвижные, одинаково годные для карточного стола и для проникновения в чужой карман, бегали по пуговицам рубашки без остановки. Нервничал, не понимая, зачем его увезли на другой край света.

Коршунов подпирал стену позади со скрещёнными руками. Лицо у него было как у кота при виде мыши.

Кто сидит перед ним, Хоакин не знал – во всяком случае, не до конца. Он видел кабинет, дорогие мелочи, охрану за дверью и рослого молодого мужчину в хорошей одежде, глядящего на него без суеты и без раздражения. Этого хватило.

– Ваша Светлость!.. – испанец склонил голову ровно настолько, чтобы изобразить почтение, не уронив достоинства; голос вышел гладкий, с тёплым южным акцентом.

– Бери выше, – равнодушно отозвался я.

– … Ваше Высочество! – тут же нашёлся собеседник, но удивление в его глазах висело несколько секунд. – Позвольте выразить благодарность за спасение. Мои скромные таланты – к вашим услугам.

– До твоих талантов мне дела нет, а вот до твоего Таланта…

Я позволил фразе повиснуть в воздухе. Он воспринял паузу как приглашение, и взгляд его тут же поехал по столу – бумаги, чернильница, нож для вскрытия конвертов. Замер на ноже.

– Понимаю. Если позволите, – он потянулся к нему, не выжидая разрешения, – я мог бы показать свой Талант в деле. Короткая разминка, чтобы вы убедились в его подлинности.

Я кивнул. Нож лёг в его пальцы, глаза закрылись, лицо сморщилось в сосредоточенную гримасу: лоб собрался, губы сжались, веки затрепетали. Театр одного актёра.

– Этот нож принадлежит человеку властному, – проговорил Хоакин вполголоса, будто слова приходили издалека. – Человеку, привыкшему держать всё под контролем… Привыкшему отдавать приказы и не терпеть возражений… Я вижу огромную ответственность… Тяжесть решений… Великую судьбу, – он приоткрыл один глаз, ловя мою реакцию. – Этот человек окружён врагами, и враги не знают покоя, потому что чувствуют его мощь…

Я дал ему доиграть до конца. Спектакль продлился минуты три. Хоакин вернул нож на стол с видом провидца, только что заглянувшего в бездну.

– Удивительный отпечаток, – подытожил он, облизнув губы. – Редкая глубина. Я мог бы поведать больше, если бы получил время и… некоторую свободу для работы. Свобода и признательность хозяина – лучшие условия для моего дара. Учтите, людей с моими способностями на свете считаные единицы, и…

– Хоакин, – негромко перебил я.

Он осёкся.

– Ты только что перечислил набор общих фраз, годных для хозяина любого кабинета в любой точке мира. «Властный», «ответственный», «окружён врагами». Приём называется холодная читка. Его используют рыночные гадалки и шулера средней руки, набивая цену перед легковерным клиентом. Ты не прочёл с этого ножа ровным счётом ничего, потому что для настоящего чтения нужен долгий контакт, а ты взял металл на три секунды и всё остальное определил по моему лицу, – я откинулся на спинку стула. – Вот только в эту игру могут играть двое. Я знаю, кто ты. Не дон Сесар, не тайный наследник, а Хоакин Вела, простолюдин, сын часовщика, сирота, самозванец по ремеслу, осуждённый в Памплоне за то, что влез в чужой дом, захотев судьбу выше положенной.

Щербатая улыбка медленно сползла с его лица.

– Некоторое время ты играл дона Сесара де Бомона, потомка угасшей ветви, – продолжил я, не повышая голоса. – Играл убедительно, раз продержался так долго. Погорел на бумагах и на жадности – захотел не просто пожить, а наследство прибрать к рукам. Тронул родовой клинок, вычитал с него то, чего читать не следовало, и коннетабль решил, что дешевле тебя закопать, чем рисковать скандалом.

Информацию поставила Анфиса с помощью своего дара менталиста. За два вечера она вытянула из испанца столько, что хватило бы на целую папку, и выложила мне готовую картину. Хоакину знать об этом было не обязательно.

Психометрист замолк. Цепкий взгляд дёрнулся к Коршунову, потом к двери, потом обратно ко мне, и каждый раз утыкался в одну и ту же глухую стену. Я видел, как за его лицом, привыкшим меняться по десять раз на дню, в его голове судорожно перебирались и отбрасывались варианты. Ни один не годился. Человек, всю жизнь бывший самым умным в любой комнате, куда входил, нарвался на того, кто его прочёл, не притронувшись ни к одной вещи.

Иронично, но жулик, притворяющийся дворянином, стоял перед древним государем, притворяющимся собственным потомком. Один играл на серебро, другой – на человеческие судьбы, а партия одна и та же. Если бы кто-нибудь написал об этом пьесу, публика освистала бы автора за неправдоподобность.

Хоакин выдохнул сквозь зубы и распрямил плечи. Под тремя слоями обаяния, двумя слоями вранья и одним слоем напускной храбрости обнаружился обычный перепуганный человек, которому отчаянно не хотелось умирать. За две жизни я убедился, что под достаточным количеством слоёв у всех обнаруживается одно и то же.

– Что вам нужно, Ваше Высочество? – голос прозвучал без всякой мишуры.

– Уговор простой. На столе вещь. Прочтёшь честно, поговорим о твоём будущем, в котором вполне может обнаружиться некая сумма золотых рублей.

Я достал свёрток и развернул сукно. На тёмно-зелёной ткани лежал серебряный обруч – усилитель ментальной магии. Работа тонкая, штучная: по внешней стороне через равные промежутки шли гнёзда для кристаллов Эссенции, от которых остались оплавленные огрызки, а на уцелевших участках серебра проступала ручная гравировка, мелкая и уверенная. Сам обод покоробился от жара и почернел на сгибах. Восстанавливать его я не стал намеренно: любое свежее прикосновение наслоило бы поверх старого следа новые отпечатки, а единственный след на этом артефакте стоил дороже самого серебра.

Хоакин замер над обручем. Лицо его переключилось рывком, как тумблер: секунду назад глядел насторожённый пленник, а теперь смотрел мастер, учуявший сырьё. Ноздри раздулись, зрачки увеличились. Большой палец левой руки сам собой полез к ожогу на ладони – старому, гладкому, оставшемуся с того утра, когда в одиннадцатилетнем сироте впервые проснулся дар.

– Серебро, – голос его просел до шёпота. – Ношеное годами. След глубокий, – он потёр горло и сглотнул. – Такие вещи кусаются. Чую отсюда.

– Для того тебя и привезли.

Испанец облизнул пересохшие губы и не двинулся. Я видел, как он колеблется: осторожность тянет назад, безвыходность толкает вперёд, и ни одна из них не берёт верх.

Я не торопил. Параллельно считал собственные риски, о которых не знал ни Коршунов, ни кто-либо в комнате. Дар Хоакина вытягивал из мёртвых вещей чужие судьбы, и мне был нужен один конкретный обрывок: лицо владельца обруча, его связи, силуэт его хозяина. Однако тот же дар при случае мог раскопать совсем другую залежь – чужую память, впечатанную в тело Платонова, тысячелетнюю душу Хродрика под молодой кожей.

Вообще, дар читать прошлое вещей выглядел безобидным, пока не задумаешься, сколько секретов хранит обычная дверная ручка. Если бы Хоакин прошёлся по любому дворцу Содружества и потрогал все перила, у половины аристократов случился бы инфаркт.

Испанец сел напротив. Вытер ладони о штанины, долго, тщательно, оттягивая момент, потом сложил пальцы на обруче.

– Злое серебро… – одними губами прошептал он.

Пальцы опустились на металл, и Хоакина перекосило. Глаза закатились, дыхание рассыпалось на короткие рваные толчки, костяшки на серебре побелели, а на виске заколотилась жилка – мелко, часто, как у загнанной лошади. Секунд пять ничего больше не происходило. Только пульс на виске и едва заметная дрожь в плечах.

– Жжёт, – процедил он сквозь зубы. – Виски… калёным…

Тело качнулось к столу. Пальцы остались на серебре. Контакт замкнулся.

– Лицо… – Хоакин заговорил рвано, проглатывая окончания. – Мужчина, с Востока… скулы резкие… глаза глубоко посажены, холодные… Ожоги у висков, старые, годами копившиеся… от усилителей. Носил обруч постоянно. Снимал только на ночь…

Я сидел не шевелясь. В памяти всплыл кадр с камеры в Детройте – смуглый мужчина, выносивший Колоссальный кристалл Эссенции. Те же скулы, та же посадка глаз, те же ожоги. Человек, который надевал этот обруч на месте искусственного Гона, и человек, укравший кристалл из-под Абсолюта, – одно лицо. Теперь точно.

– Холодный… – Хоакин дышал тяжелее, и от щёк его отхлынула кровь. – Люди для него… фишки на доске. Презирает всех. Себя считает выше. Чужие разумы – глина, которую мнёт, когда захочет…

Он запнулся, дёрнул головой, будто хлебнул чего-то горького.

– Глубже вижу… Жара. Глина, пыль, гончарный круг… Нет, это детство. Мальчишка. Семь лет, может, восемь. Его продали, – голос Хоакина сел до хрипа. – Земляная яма, три шага на три, десяток детей… двое умерли прямо рядом, а он… он прожил их смерть изнутри. Чужую агонию. В семь лет.

Кровь из левой ноздри потекла гуще. Хоакин не заметил.

– Потом хозяин, долгие годы… Его использовали. На допросах, на аудиенциях, на торгах. Читал чужие мысли по приказу, пока собственные не стёрлись. Лица матери не помнит. Чужие воспоминания помнит до последней мелочи.

Он вздрогнул, и пальцы на серебре заскребли по металлу.

– Старый хозяин умер. Нового убил. Лопнувшие глаза, кровь текущая из ушей, – испанец скривился от отвращения и от зависти одновременно. – После этого бежал. Пустыня, море, север. Большой портовый город. Астракхан, – чуждое его языку название вышло кривым, но вполне узнаваемым

Он замолчал и долго дышал, прежде чем продолжить.

– Там его нашли. Кто-то, чьи мысли он не смог прочесть. Впервые в жизни – глухая стена вместо чужого разума. Он пошёл за этим человеком, потому что… – Хоакин поморщился, подбирая слова, – потому что человек, которого нельзя прочесть, был единственным, кого он не мог презирать.

Пауза.

– Вижу кристалл в теле монстра, – Хоакин дёрнулся, голос его пошёл вверх. – Огромный… сияет так, что больно глядеть… Направил армию Гуахов…

Понятно, Бездушные, искусственный Гон.

– Глубже, – попросил я.

– За ним… есть тот, кому он служит, – Хоакин тянулся вслепую, пальцы на серебре подрагивали. – Нить преданности… толстая, как корабельный канат… Подчиняется безоговорочно…

Он нашёл эту нить и пошёл по ней. И упёрся.

– Пустота, – выдохнул Хоакин. Лицо его перекосило. – Там кто-то стоит, но серебро отказывается его помнить… Дыра. Дыра в мире, холодная, старая, без единой черты.

Всё тело ходило ходуном.

– Что? – я подался к нему.

– Стена, – Хоакин с трудом проглотил воздух. – Кто-то стирает собственный след. Прячется от меня. Такого мне не попадалось.

Хозяин менталиста оказался невидимкой даже для психометрии. Я открыл рот, чтобы спросить, можно ли обойти барьер иначе, но не успел.

– Он жив, – выдохнул психометрист. – Владелец обруча жив, он… – испанец осёкся, глаза его распахнулись. – Нет…

– Что⁈

Тело Хоакина окаменело. Пальцы на обруче побелели до синевы, оторвать их он не мог физически, словно серебро оплавилось и прикипело к коже. Лицо стало меловым.

– Он меня видит! – голос Хоакина взлетел до крика. – Видит!..

Глава 9

Кровь хлынула из обеих ноздрей, густая, тёмная. Тело испанца выгнулось, будто по хребту прошёл разряд, глаза закатились, обнажив белки. Связь, которую Хоакин протянул к живому менталисту оказалась двусторонней. Противник почуял чужой взгляд на себе и ударил через ту же нить, хватая чужой разум.

Счёт пошёл на доли секунды.

Я понял раньше, чем оформил это в слова. Безымянный менталист вцепился в Хоакина, и тот корчился на стуле с побелевшими пальцами, намертво приварившимися к серебру обруча. Перемахнув через стол, я смёл локтем бумаги, чернильницу, нож для конвертов. Аркалиевая цепочка ждала своего часа в кармане. За долгие годы я крепко усвоил правило, которое не устаревает: готовь решение до того, как оно понадобится.

Содрать прикипевшие к серебряному ободу пальцы я не пытался, а просто ухватил испанца за запястье одной рукой, другой рывком набросил цепочку. Аркалий лёг на кожу тусклым нефритовым кольцом, и обруч, отброшенный пинком с колен испанца, отлетел к стене, прокатился на ребре и звякнул о плинтус.

Как если бы кто-то рассёк натянутую струну, всякая магия в теле чужестранца захлебнулась и смолкла. Нить, связавшая психометриста с далёким менталистом, лопнула. Испанец обмяк, сполз со стула на пол, хватая ртом воздух так, будто всплыл со дна после минуты без кислорода. Из левой ноздри ещё сочилась кровь, стекая на подбородок и ворот рубашки.

Живой.

У стены Коршунов стоял в прежней позе, скрестив руки на груди. Лицо каменное, глаза сужены. За всё время он не шелохнулся, потому что знал: в мою работу не лезут. Выдавала его только правая ладонь, незаметно сместившаяся к бедру, где висела кобура.

Присев рядом с Велой, я проверил зрачки: расширены, плавают, фокус не держат. Прижал пальцы к шее, нащупал пульс, рваный и частый, как у загнанной лошади.

– Хоакин, – негромко позвал я, – слышишь?

Он закашлялся, выплёвывая кровавую слюну, и ответил невнятным мычанием. Потом несколько раз моргнул, и в мутных карих глазах постепенно затеплился осмысленный свет.

– Él me ve… – прохрипел Хоакин по-испански и тут же артефакт перевёл его речь. – Он меня видел. Он… там. Живой. Смотрит…

– Знаю. Лежи.

Цена происшествия обрисовалась мгновенно. Менталист явно почувствовал к себе чужое прикосновение. Не уверен, что маг какой-либо иной специализации смог бы это ощутить. Теперь он знает, что артефакт в чужих руках, а у меня есть человек с даром чтения вещей. Противник предупреждён. Возможно, уже понял, что обруч у князя Платонова, и докладывает хозяину.

Чтение врага оборвалось на «стене»: что стоит за нитью преданности, и хозяин менталиста оставался дырой, холодной и безликой. Зато главное названо: владелец обруча жив, лицо установлено, детство считано, а сам он каким-то образом засветился в Астрахани. Второй раз за весьма короткое время всплывает это княжество. Похоже, пора обратить на него самое прямое внимание. Жаль, чтобы испанец не смог бы мне сказать, куда увезли украденный кристалл, потому что кража произошла уже после потери артефакта-усилетля, и психометрист способен считать лишь то, при чём предмет присутствовал.

Хоакин приподнялся на локте. Рубашка потемнела от крови, лицо выглядело землистым, и щербатая улыбка, которой он встречал любые передряги, на сей раз не появлялась.

– Дышишь? – спросил я.

– Задыхаюсь… – прохрипел он. – Аркалий. Снимите. Как кляп… в горле…

Он потянулся к цепочке, и я перехватил его руку.

– Лучше не трогай. Пока аркалий на запястье, никто не доберётся до твоего разума. Тот менталист знает о тебе. Браслет тебя закрывает. Потерпи.

Испанец замотал головой, пальцы задрожали, и выражение его стало таким, будто ему заткнули глотку и не дают продохнуть. Дар был частью его с одиннадцати лет, а аркалий глушил этот дар, как верёвка перехватывает горло. Я это понимал, и сочувствие к жулику, которого трясло на полу моего кабинета, было настоящим, но аркалий остался на месте.

Поняв, что я не собираюсь ему помогать, он начал действовать сам. Пальцы левой руки метнулись к аркалиевой цепочке, ногти впились в замок и содрали браслет судорожным рывком. Дар хлынул обратно, Хоакина выгнуло, глаза распахнулись, ничего не видя, и руки вслепую вцепились в первое, что попалось, – в мою ладонь, потому что минутой ранее я склонился слишком близко, проверяя, не потерял ли он сознание.

Я не сразу понял, что произошло. Думал – судорога, паника, попытка удержаться на плаву, а потом Хоакин начал выплёвывать то, чего знать не мог.

Его скрутило, зрачки закатились, и из него полились слова, горячечные, чужие, выдранные из древности вместе с корнями.

– Меч… рукоять, обмотка мокрая от крови, перстень упирается в гарду, он не снимает, никогда не снимает… вокруг крик и железо, и он спокоен, спокоен, как будто для него это обычный день… Три брата… Хродрик!

Я отдёрнул руку, но поток льющихся слов было уже не остановить. Мой императорский перстень, потемневший от столетий, с именами «Хильда» и «Астрид» на внутренней стороне ободка. Вот, до чего дотронулся испанец. Серебро гнало через него чужую память, как река гонит щепу в половодье.

– Женщина! Волосы золотые, тяжёлые… корона на ней ещё массивнее, чем на отце, и она… Астрид, её звали Астрид, она получила это кольцо после него… после смерти… императрица!

Серебро вмещало три отпечатка, и все три хлынули в Хоакина разом. Старый король у холодного моря, с грузом чужих смертей на руках. Его дочь, взявшая после отца кольцо и трон, неподъёмный груз. И моя вторая жизнь в новом теле.

– Развалины… камни, корни, тайник, он достаёт… он тот же! – Хоакин захлёбывался, срывая голос. – Та же душа, слышите, та же, одна… Хродрик, в чужом теле… Ты! Это ты!

Хоакин опрокинулся на бок, скорчился на полу, мокрый, трясущийся, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

– Прохор Игнатич, – голос Коршунова прозвучал ровно, без единой трещины, и это само по себе выдавало, как сильно он напрягся. – Что за чушь он несёт? Опять менталист вцепился? Прикончить?

– Погоди, Родион. Это всегда успеется.

Начальник разведки подчинился. Ладонь, которую он положил на рукоять пистолета, не двинулась. Имена «Хродрик» и «Астрид» ему ни о чём не говорили, зато он уловил тон. Тон человека, случайно сунувшего руку в осиное гнездо и нащупавшего там что-то невозможное. Родион не знал, что именно Хоакин вытащил на свет, но всё равно насторожился. Одно слово – профессионал.

Глубочайшая тайна, которую я берёг с первого дня в этом теле, лежала теперь на полу моего кабинета, отпечатавшаяся в полубессознательном жулике и моём начальнике разведки.

За две жизни я пережил десятки покушений, поединков и одну полноценную смерть, а величайший секрет вскрылся, потому что мелкий мошенник в полубреду схватился за ближайшую руку. Конспирацию всегда губят не заговоры, а нелепости.

В себя Хоакин пришёл минут через пять. Удар менталиста и чтение перстня, наложившись друг на друга, едва не спалили ему мозг, и выжил он, вероятно, лишь благодаря расстоянию до менталиста на том конце нити и скорости, с которой аркалий разорвал связь. На секунду позже чужой разум выжег бы его дотла.

Усадив испанца в кресло, я подал воды. Коршунов принёс мокрое полотенце. Начальник разведки, который минуту назад предлагал прикончить испанца, теперь подавал ему полотенце с заботливостью хорошей медсестры. Противоречия в этом не было: Родион просто мгновенно переклассифицировал Хоакина из «угрозы» в «ресурс», а ресурсы полагалось содержать в рабочем состоянии. Хоакин утёрся, хлебнул, поглядел на нас глазами побитой дворняги и рефлекторно, как всегда, натянул на себя привычную шкуру.

– Бред, горячка, – забормотал он, отводя взгляд. – Я ничего не разобрал, в глазах померещилось, Ваше Высочество, такое случается при откате, мозг рисует картинки, как во сне, перемешивает, выдаёт абракадабру за правду, никакого…

Шулер врал привычно и гладко, с тёплым южным акцентом и виноватой улыбкой. Рефлекс, впечатанный десятилетиями: если застукали – ври; не помогает – ври убедительнее; совсем плохо – плачь, моли и кайся.

– Хоакин, – перебил я негромко.

Он осёкся.

– В той школе, где ты учился, я преподавал.

Улыбка застыла и медленно сползла с его лица, как макияж с упавшей в фонтан знатной дамы. Он понял. «Не лги мне». Последние несколько лет я сам играл чужую роль и видел его игру насквозь.

– Как пробудился твой Талант? – спросил я, сбив его с толку.

Хоакин прищурился.

– А то вы не знаете?

Знал, конечно. Анфиса вытащила из его разума эту историю ещё в первый вечер. Я хотел не историю, а кое-что другое: расскажет ли жулик, которого только что поймали на вранье, правду, когда ему дадут возможность соврать ещё раз. Молча смотрел ему в глаза и ждал.

Хоакин выдержал секунд пять. Потом отвёл взгляд, потёр левую ладонь, ту самую, с гладким старым ожогом, и заговорил другим голосом. Не гладким и не тёплым, а сиплым, с запинками, каким рассказывают то, что рассказывать не хочется.

– Мне было одиннадцать. Позапрошлый Гон, небольшая группа тварей прорвалась в черту Сарагосы. Мастерскую отца завалило, стена сложилась внутрь, потолочная балка легла мне поперёк груди. Я не мог двинуться, кругом дым, трещит дерево, жар снизу, пожар занимался откуда-то из подвала. – Пальцы его сжали край полотенца. – В правой руке по случайности оказался хронометр. Заказчик принёс его утром, старинный, дорогой, отец ещё при мне открыл крышку и сказал «красивая работа». Хронометр нагревался от огня, и я… я прожил его судьбу целиком. Все руки, которые его держали, все столы, на которых он лежал, все карманы, в которых ездил. Сто двадцать лет чужой жизни, Ваше Высочество, пока балка давила мне рёбра. Мне было так занятно, что я забыл умереть. Откопали через два часа.

Он замолчал. Потёр ожог на ладони.

– Отец не дождался, – добавил Хоакин ровно, без нажима, как говорят о том, что болело когда-то, а теперь просто покрылось шрамами.

Я кивнул. Отчёт Анфисы совпадал до последней запятой. Жулик не соврал, и это был хороший знак.

Хоакин тем временем облизнул разбитую губу и очень тихо спросил:

– Это правда?

– Что именно?

– Всё. Король, дочь, тысяча лет, одна душа.

Родион у стены удивлённо вскинул брови.

Лгать претило мне в обеих жизнях. Перед психометристом, коснувшимся истины голыми руками, ложь была вдобавок бессмысленна: Талант не врёт. Он прочёл перстень, и отпечаток, который получил, нельзя было стереть ни словами, ни угрозами.

– Да, – ответил я, – под именем Платонова скрывается нечто куда более старое. Чужая душа, жившая тысячу лет назад. То, что ты прочёл, было правдой.

Кадык испанца дёрнулся вверх-вниз.

– Как?.. – выдохнул он.

– Этого я сам не знаю. Механизм перерождения для меня загадка. Я умер и проснулся здесь, в этом теле, в этом времени. У меня нет ответа.

Коршунов засопел.

Хоакин некоторое время молчал. Длинные подвижные пальцы нервно перебирали край мокрого полотенца. Внутри его разума перебирались варианты, и каждый из них оценивался и отбрасывался. Жуликом, самозванцем и вруном он был, а вот дураком нет. Прочитанная правда отличается от услышанной, как ожог от рассказа об ожоге: ты не просто знаешь, ты чувствуешь её на собственной коже, и отрицать её для психометриста так же нелепо, как отрицать зубную боль.

– Можно ещё воды? – глухо попросил он.

Родион налил и подал. Хоакин осушил залпом, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня снизу вверх. Теперь он видел меня иначе. Перстень на моём пальце рассказал ему о холодном престоле у северного моря, о руках в крови и людях, бьющихся за меня со степняками, о дочери, ставшей императрицей, и о жизни, разорванной надвое. Жулик, всю жизнь бывший самым умным в любой комнате, куда входил, впервые оказался в комнате с тем, кого не мог ни перехитрить, ни обмануть, ни даже до конца осмыслить.

– Теперь ты разом слишком опасен на воле и слишком ценен, чтобы пускать в расход, – проговорил я без обиняков. – Тайну, которую ты прочёл, я не отпущу гулять по свету. У тебя два пути: служба или нехороший вариант.

– Клятва? – тихо уточнил Хоакин.

– Клятва.

Плечи его опустились, и на миг из-под всех оставшихся масок проглянул тот самый перепуганный человек, которому отчаянно не хотелось умирать.

– Тогда я выбираю службу.

Ответ прозвучал быстро, без торга. Шулер знал, когда карта не идёт, и не тратил время на блеф с пустой рукой.

– Хорошо. Убивать тебя мне не хочется.

– За последний месяц, – Хоакин облизнул разбитую губу, и тень щербатой улыбки мелькнула на сером лице, – меня приговорили к смерти, спасли, чуть не убили быком, протащили через три портала, снова чуть не убили, а теперь берут на работу. В Иберии карьерный рост обычно идёт медленнее.

Мне оставалось позаботиться о том, чтобы он расслышал, что предложение при этом по-настоящему щедрое.

– Я не первый раз подбираю людей, которых мир списал. Половина моих лучших людей начинала хуже, чем ты сейчас. Каждый получил дело, ради которого стоит просыпаться. Тебе предлагается то же самое. Видишь этого человека? – кивок на Родиона. – Когда-то назад его карьера кончилась, потому что он отказался подчиниться идиоту. Теперь он управляет лучшей разведкой в Содружестве.

На подвижном лице Хоакина, привыкшем меняться по десять раз на дню, впервые проступила растерянность, которой я прежде не видел. Растерянность человека, которого впервые по-настоящему увидели. Список тех, кого мир выбросил, а я подобрал, давно перерос приличную записную книжку и приближался по объёму к городской переписи. Если так пойдёт дальше, придётся основать отдельное княжество для людей, которых никто не хотел. Впрочем, именно это я, кажется, и делал.