Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Полог палатки упал за его спиной.

* * *

– И какая же?..

– А такая, Прохор Игнатич, что чтец наш сидит в каменном мешке, – Коршунов перестал скрести затылок и выпрямился. – В памплонской тюрьме, получив смертный приговор. Доигрался, голубь сизокрылый. Влез в дом тамошних коннетаблей, Бомонов, под чужим именем и дворянским титулом, разбогатеть хотел. Раскусили его недоумка. А у них, как и везде, за такое простолюдину одна дорога, на плаху.

– Когда казнь?

– В том и заковыка, княже, – барон подался ближе. – Мои люди купили писаря в тамошней управе и подняли бумаги. Судили чтеца тихо, за закрытыми дверями, без газетчиков, и приговор скорый – голову с плеч. А перевозку из тюрьмы назначили аккурат на день их большого праздника, Сан-Фермина, когда по улицам быков гоняют и весь город пьян до изумления. И что за дичь быков гонять?.. – задумчиво протянул он. – Так вот, везти приговорённого через этакую кутерьму, когда можно в иной день. Вот что мне не по нутру. И суд больно скорый, да тихий. Слишком много хлопот ради рядового жулика, и все хлопоты к тому, чтоб обошлось без лишних глаз. Чую запах подгоревшей каши: видать, узнал он у них в доме чего-то такого, с чем живым выпускать нельзя. А когда от человека хотят избавиться без шума, праздничная давка – первое дело.

– А чего тогда в камере по-тихому не прихлопнут?

– Бомоны род крупный, но не главный в Памплоне. Тюрьма не их, городская, и узник, пока сидит, под надзором Маркиза Памплоны, не их. Удави они его в камере, спросят с тюремщиков, пойдёт дознание, чужие глаза в их делах. А на перевозке арестант уже как бы ничей: тут тебе и быки, и пьяная толпа, и сотня случайностей. Бык поддел, толпа растоптала – поди разбери, чей умысел. Концы в навоз, в смысле, в воду, виноватых нет.

– Законные пути есть? – спросил я, заранее зная ответ.

– Никак нет. Выкупить нельзя, выдачи требовать не с чего, Наварра нам никто, и мы ей никто. Просить – значит подсказать, что человек кому-то нужен, и его удавят в камере той же ночью, наплевав на риски. Окно одно: брать в хаосе, на перевозке, в самой гуще праздника. День известен, маршрут мои соколики срисуют за сутки.

Расклад складывался простой и скверный. Единственный во всём известном мире чтец, ключ к врагу за искусственным Гоном, доживал последние дни в чужой каменной клетке, и вытащить его можно было лишь одним грубым способом – отбить силой посреди праздника. Всё во мне противилось такой работе тайком, но иного хода мне не оставляли, а отдавать тварям единственную ниточку я не собирался.

– Вывозить как? До Иберии добираться через полконтинента.

– А вот тут нам подфартило, – Коршунов вытянул из-под первой папки вторую, потоньше, и подвинул ко мне. – Справку резидентура составила. Иберия по части порталов, доложу я вам, пустыня пустыней.

Я раскрыл папку. Аналитическая записка была написана сухо и толково, как и приучил писать глава разведки свою контору. Бастион Бильбао, что на баскском берегу, стояло на китобойной ремесле. Столетиями тамошние мореходы били кита от родных вод до полуночных льдов, а Бастион перетапливал ворвань, китовое масло, на котором держалась добрая половина тогдашнего хозяйства: свет в лампах, смазка в станках и часах, мыло, кожи, а спермацет из кашалотовой головы шёл по цене серебра. Потом светокамни убили ворвань как светильное масло, техномагические смазки добили её в механике, дольше прочего держался дорогой спермацет, на нём город и доживал. Заказы иссякли, Бастион сполз в ничтожество, правителя при нём не осталось. Сносить его никто не стал: коалиция Бастионов выжигает лишь то, что грозит её монополии, а умирающее захолустье не грозило никому.

Так и стоит – салотопни ржавеют, доки пусты, во дворах белеют китовые рёбра, а в мёртвом сердце города на холостом ходу тлеет генератор, и единственный на весь полуостров портал мерцает на самой малой мощности. Стеречь умершее захолустье охотников нет, оттого окно это давно облюбовали контрабандисты и чужие разведки, и слот перехода покупается у тамошней береговой братии за разумные деньги, без бумаг и без вопросов.

Логику за этими строками я достроил сам. Записка отвечала, отчего Бильбао сдох, но не отвечала, отчего на весь полуостров не нашлось ему замены, а это я знал и так. Портал держится на техномагическом генераторе, генераторы ставят только при Бастионах, а нового Бастиона в Иберии не появилось и не появится. Полтораста лет назад кастильский инфант Альфонсо попробовал поднять свой в Толедо, на контрабандных чертежах и беглых мастерах. Коалиция Бастионов стёрла его стройку в пыль за четыре месяца и пустила самого инфанта по миру, без земель и без трона. Охотников повторять с тех пор не сыскалось. Оттого на весь полуостров, что баскский берег, что наваррские земли, что кастильские, и тлел один-единственный живой портал, тот самый доходяга из Бильбао.

Что же, для моих целей мёртвый город годился лучше живого.

– Сколько от Памплоны до Бильбао?

– Километров сто шесятьдесят, часа два хорошим ходом, – отрапортовал Коршунов. – Обе точки в баскских землях, дорога старая, Бздыхи шалят, как и везде, но справимся. Слот на прыжок местная резидентура сторгует, машины подготовим быстро.

Я закрыл папку. Решение было принято, оставалось его произнести. Наваррский закон, чужая юрисдикция, чей-то смертный приговор: всё это весило меньше пера против того, что лежало на другой чаше. След к врагу, вероятно устроившему искусственный Гон, убившему Потёмкина и де Понтиака, а также, укравшему кристалл из Абсолюта.

– Добро, – сказал я. – Берём силой на перевозке. Остриём пойдёт Федот с гвардейцами, возьми столько людей, сколько нужно. С твоей резидентуры наводка, явки, машины на маршруте и выкупленный слот в Бильбао. И передай всем причастным: красться и переигрывать тамошних ловкачей в их игры мы не будем. Ударить быстро, взять, уйти. Чисто, без следов, желательно без трупов, не считая тех, кто сам напросится.

– Вот это по-нашему, – Родион сгрёб обе папки и поднялся. – Капитан Коршунов и не такие свадьбы играл, Прохор Игнатич. Тамада из меня записной!

Барон коротко поклонился и вышел, и по тому, как бодро стучали в коридоре его ботинки, я понял, что заказ ему по душе.

Глава 4

Аркадий Шереметьев утонул в глубоком кресле, придвинув отёкшие ноги к самому огню, и грел в ладонях бокал хозяйского коньяка. Третий за вечер. Оттого и камин чудился ему не пламенем в каменном закутке, а старым покладистым приятелем, который ничего не просит и не пристаёт с расспросами. Комнаты ему отвели в дальнем крыле, за двумя поворотами коридора и тяжёлой дубовой дверью, и эта оторванность от парадных залов, поначалу резавшая самолюбие, со временем обернулась лучшим из здешних удобств. Тут его не видел никто. Тут он наконец-то перестал вздрагивать от каждого скрипа половицы.

Борода за полгода отросла густая, с проседью, и перекроила ему лицо до неузнаваемости. Раньше он брился у личного цирюльника по утрам, выходил гладким и розовым, словно поросёнок к празднику. Теперь из зеркала смотрел незнакомый степенный господин – советник по торговой части, дальняя родня хозяина, прибывшая с востока поправить дела. Бумаги выправили надёжные люди за солидную плату, бумаги чистые, не подкопаться. К новому имени он притёрся так, что о прежнем вспоминал с заминкой, как о ком-то постороннем и давно отпетом.

Аркадий Фомич отхлебнул, погонял коньяк по нёбу и довольно сощурился. Хозяин, что и говорить, дрянь порядочная: мелкий, пугливый, с вечно бегающими глазками и влажными ладошками. Сидит под боком у герцога, греется от чужого костра, а сам и шагу не сделает без оглядки.

В итоге у Шереметьева выработалась за прошедшие месяцы стройная система. Герцога Габсбурга он боялся, хозяина дома презирал, Гильдию старался не вспоминать вовсе, а Платонова не упоминал даже мысленно – на случай, если мысли всё-таки кто-нибудь читает. С такими, как Платонов, лучше перестраховаться.

Причина такого отношения к человеку, помогающему Аркадию в трудную минуту, была проста. На своём веку он перевидал людей покрупнее, и этого приютившего его дворянчика про себя звал не иначе как ничтожеством. Знал он за хозяином и кое-что погуще трусости – такое, от чего даже его, тёртого, слегка мутило. Тот грешок их и спаял. Не из милосердия же немец пустил под крышу беглеца с чужой родины.

Зависимость, правда, держала за горло обоих, и свою половину Шереметьев понимал отчётливо. Без этих стен он превращался в ничто. В медлительную, заплывшую жиром мишень, которую рано или поздно отыщут. А за оградой с битым стеклом по гребню, за хозяйскими псами и карабинами охранников ему дышалось вольно, а спалось ещё лучше.

Самое потешное – искать его, чего доброго, давно бросили. От Гильдии остались одни головешки: Соколовский забился в какую-то нору со своими опытами да склянками, совет либо переловили, либо перебили, а он, Аркадий Фомич, бумажная душа без единого кровавого пятна на манжетах, выскользнул из-под удара по чистой случайности. В тот вечер, когда буйный князь Платонов разбирал московский штаб по кирпичу, судьба увела его прочь по какой-то пустяковой деловой встрече, и пустяк этот спас ему шкуру.

Шереметьев ведал закупками. Именно через его руки шли подопытные, выкупленные из долговых ям – отметить в описи, свести колонки, передать дальше в одно из учреждений Гильдии или её дочерних структур. Забирать чужие жизни его и не тянула никогда. Тошнило от одной мысли, что под ногтями окажется чужая кровь, тогда как у него под ногтями оставались всего лишь чернила.

Полено в камине лопнуло, выплюнув рой искр, и одна из теней в углу качнулась не в лад с огнём. Аркадий скосил глаза, свёл брови, но пламя уже улеглось, и тень вернулась на место как ни в чём не бывало. Сквозит, не иначе, в такой развалюхе тянет из каждой щели.

Он поёрзал, угнездился поглубже. Весь вечер на грудь давила какая-то муть, беспричинная, без названия. Должно быть, переел за ужином, оттого желудок и капризничает, а к старости капризничает уже решительно всё, от желудка до коленей, ноющих по утрам на перемену погоды. Аркадий приложился к бокалу как следует, чтобы прогнать эту тяжесть, и почти преуспел.

Дверь в коридор скрипнула. Тихонько, чуть слышно, ровно как от того же сквозняка. Он даже не обернулся. Прислуга шастает, дело обычное. Он смотрел в огонь и прикидывал, что завтра велит подать к обеду тех маринованных угрей, которых здешний повар, на удивление для немца, готовит совсем недурно.

– А борода-то тебе не идёт, Аркаша, – прошелестела темнота за его спиной женским голосом.

Бокал в его пальцах вздрогнул, и коньяк плеснул на колено.

* * *

Незадолго до этого Раиса Лихачёва стояла в тени садовой ограды и читала чужой особняк, словно крепость перед приступом. Резидент Коршунова, что привёз их сюда из центра города, выложил по дороге всё, что нарыл за месяц, высадил их у глухого края парка и отъехал ждать к загородному шоссе. Дальше группа шла одна.

Дом стерегли плотнее иной государственной границы. По периметру через ровные промежутки торчали посты, на каждом по двое часовых с автоматами или ружьями и тревожными амулетами на груди. Между подстриженных кустов и мраморных вазонов вышагивали патрули с собаками. На втором этаже горели окна, на первом тоже, в людской кто-то ещё не угомонился. Следящие плетения на гребне стены она нащупала чутьём ещё с дороги – тонкую паутину, готовую отозваться на всякого, кто полезет через камень.

Лезть через камень Раиса не собиралась.

– Готов? – выдохнула она одними губами.

У самой земли колыхнулась тьма, и из неё блеснули два жёлтых глаза. Кот. Поджарый облезлый кот, каких у любой кухни вертится с десяток. Только этот тянул на вес куда внушительнее обычного, и понимания в жёлтых его зрачках застыло слишком много для бессловесной твари. Если бы кто-то решился взять его на руки, то узнал бы об этом первым и, скорее всего, последним.

Она тронула его загривок. Шерсть отозвалась жёсткая, живая, тёплая под пальцами, и от этого тепла, как всегда, чуть отпустило в груди.

– Посты по углам, – шепнула она. – Псы на западной дорожке. Иди по восточной, вдоль клумб, к чёрному ходу. Внутри встречу. Не геройствуй.

Матвей в форме кота фыркнул, что у него означало нечто между «знаю» и «не учи учёного», прижал уши и потёк вдоль ограды бесшумной серой каплей. Патрульный прошёл от него в трёх шагах, и собака даже носом не повела: кошкой пахло, кошками тут несло отовсюду, до кошек немцу дела не было. В этом и состояла вся гениальность маскировки. Дворня заметила бы чужого человека, чужую собаку, даже чужую тень, но лишний кот во дворе вызывал ровно ноль вопросов и одну миску, выставленную сердобольной кухаркой.

Раиса проводила мужа взглядом, отступила глубже под разросшуюся тую, вжалась спиной в шершавый ствол и опустила веки.

Изнанка приняла её, как всегда, холодным беззвучным объятием. По эту сторону теней мир выцветал и плющился, свет жил здесь бледной памятью о себе, а очертания вещей плыли, точно отражения в стоячей воде. Из тени туи она шагнула в тень ограды, из тени ограды – в тень вазона посреди двора, из вазона – в густой мрак под навесом крыльца. Часовые её не видели и видеть не могли: для них она оставалась прорехой в воздухе, сгустком сумерек, дрожью над остывающей дорожкой. Тенебромантка ранга Мастера третьей ступени, такой ранг она набрала за прошедшие годы, просачивалась сквозь чужую охрану, как вода просачивается сквозь песок, не тревожа, лишь протекая.

У чёрного хода её дожидался знакомый кот. Раиса вынырнула в тесном тамбуре между кухней и кладовой, и тут же из темноты бесшумно распрямилась человеческая фигура. Облик Матвей сменил так же запросто, как меняют рубаху, – миг, и вместо кота высился широкоплечий мужчина в тёмном, и только глаза его в полумраке отливали чем-то нечеловеческим.

Дальше двинулись вдвоём, и двигались долго. Путь был коротким, да дом не спал, и каждую обжитую комнату приходилось обтекать по стенам, по углам, по закуткам, куда не дотягивался свет ламп. Дважды мимо протопала прислуга. Раз навстречу выплыл сам хозяин в халате, прошлёпал в уборную, зевая и почёсывая брюхо, и Раиса, втиснувшись в тень от портьеры, успела разглядеть его в упор: рыхлая физиономия, мокрые губы, глазки, бегающие даже спросонья. За плечом её Матвей окаменел, и кожей она ощутила, как стянулись его мышцы. Метаморф терпеть не мог мелких подлецов до скрежета зубовного. Хозяин проплыл, ничего не заметив.

Комнаты Аркадия отыскали по описанию, которое Коршунов добывал без малого месяц. За дверью трещал камин, старик сидел спиной, разморённый, с бокалом выпивки, и пялился в огонь.

Лихачёва ступила через тень в углу. Дверь тронула самую малость, для виду, чтобы он списал на сквозняк. Матвей остался в коридоре стеречь.

Стоило ей поприветствовать его, как бокал в чужой руке дрогнул. Старик начал поворачиваться, медленно, всей грузной тушей, и закончить движение она ему не дала. Шагнула из тени, перехватила сзади за шею сгибом локтя, не сдавливая горло до удушья, а лишь намекнув, до чего это просто, и второй рукой прижала к дряблой щеке под бегающим глазом холодный клинок из Сумеречной стали.

– Тихо, – выдохнула она ему в ухо. – Не ори. Не дёргайся. Тогда поживёшь ещё чуток.

Он замер. Дышал со свистом, часто, и от него шибануло коньяком и стариковским запашком. Кричать он не стал, трус сперва взвешивает, нельзя ли сторговаться.

На пороге возник Матвей, кивнул: в коридоре пусто. Раиса коротко глянула на мужа, чуть сместила захват и придавила старику шею сбоку, там, где бьётся артерия. Аркадий обмяк через пару ударов сердца – не убитый, всего лишь погасший на минуту, как задутая свеча. Матвей закинул его на плечо, как куль с мукой, а она положила ладонь ему на плечи и увела всю троицу в изнанку.

Пассажиры по ту сторону теней замедляли её – не сказать чтобы тяжело, скорее хлопотно: мёртвое серое марево липло к чужому живому телу, цеплялось, тянуло назад, и волочь сквозь него приходилось внимательнее, чем себя одну. Старик в изнанке окончательно обмер, глаза закатились, и Раиса этому беспамятству только обрадовалась: живой пассажир в царстве теней норовит заголосить, а голос здесь манит то, на что глядеть не стоит.

Вынырнули на родовом кладбище за домом, в склепе, который резидентура Коршунова присмотрели заранее. Каменный мешок с толстыми стенами, ни окошка, ни щели, низкий свод над головой, и парочка чужих мёртвых предков вдоль стен. Снаружи покосившиеся плиты, плющ, тишина. Сюда не совались ни патрули, ни псы – мертвецам караула не полагается. Здесь можно было разговаривать в полный голос, и наружу не пробилось бы ни звука.

Матвей опустил старика на каменный пол, к подножию чьего-то саркофага. Раиса свернула колпачок флакончика с нашатырём и сунула ему под нос. Аркадия передёрнуло, он закашлялся, замотал головой, очнулся и, разлепив глаза, обвёл диким взглядом сводчатый потолок, латынь на плитах, паутину по углам. Сообразил, куда попал. И заскулил.

– Деньги, – забормотал он скороговоркой, цепляясь за слова, как тонущий за доску. – У меня деньги, много, отдам всё, скажу, где спрятано, только не…

– Помолчи-ка, – оборвала Раиса.

Она присела перед ним на корточки, вровень с лицом, и вынула из внутреннего кармана флакон тёмного стекла. Матвей тем временем достал магофон в особом чехле, чтобы тот не фонил магией на всю округу, и нажатием запустил запись. Князь распорядился ясно: слово в слово, под запись.

– Что это? – старик уставился на флакон, и зрачки расширились от нового, отдельного ужаса. – Это что… отрава? Отравить хотите?

– Не отрава, – Раиса свинтила крышечку. – Рот открой!

– Я не…

Матвей нагнулся и накрыл ему затылок широкой ладонью. Просто накрыл, без нажима. Рот открылся сам, как выдвигающийся лоток в кассовом аппарате.

Тенебромантка уронила на язык три капли. Состав разведчики Коршунова звали «Болтуном», и агенты, передавая флаконы из рук в руки, всегда прибавляли с ухмылкой: «…находка для шпиона». Сывороткой правды препарат не являлся. Правды он не знал и знать не мог; он всего лишь убирал из человека ту перегородку, что отделяет мысль от языка. Ту самую, которую трезвые люди ставят, а пьяные сносят сами, без всякой алхимии. Глушил настороженность, развязывал язык, делал человека болтливым и доверчивым сверх всякой меры. Действовал не мгновенно – несколько минут уходило, пока зелье растечётся по жилам.

Эти минуты переждали в молчании. Матвей замер у входа, а Раиса разглядывала старика и силилась понять, отчего его лицо смутно знакомо, хотя пересекаться им было вроде бы негде. Грузный, оплывший, упрятавший прежние черты в свежую бороду.

У Аркадия порозовели щёки. Зрачки распахнулись, во рту, видать, пересохло – он облизнулся. И заговорил сам, без вопроса, торопливо и почти ласково:

– Вы ведь нездешние, выговор слышу. С родины, да? Послушайте, я не злодей какой, я бумаги вёл, человек подневольный, мне велели – я исполнял, а кто бы на моём месте не исполнял… А вы, барышня, прекрасно сохранились для своих лет, право слово. Это я как закупщик говорю, у меня глаз намётанный…

И осёкся, сообразив, что комплимент вышел неудачнее некуда.

– Кому платил за товар? – спросила Раиса. – Через чьи руки шло?

Тут его и прорвало.

Он сыпал словами, захлёбывался, льстиво заглядывал ей в глаза и тянулся всем телом, точно к давней приятельнице, перед которой невтерпёж выложить накопленное. Сыпал именами вперемешку с банками и подставными конторами, через которые текли гильдейские деньги, фамилиями смотрителей долговых тюрем, бравших на лапу за списанного «горячкой» арестанта, дворянами, кто покупал «работников», кто отводил глаза, а кто и сам наведывался в лечебницы Фонда поглазеть на опыты. Раиса слушала, изредка вставляя короткий вопрос, сличая одно с другим, ловя его на противоречиях. Где имя не сходилось, переспрашивала, и старик, перепугавшись, что ему не верят, что вот-вот перестанут слушать и сделают то, чего он так страшится, поправлялся, уточнял, выкладывал ещё больше. Страх и зелье трудились в паре, как две руки одного палача.

– Скуратов, – сказала Раиса. – Константин Петрович Скуратов-Бельский. Где видел его в последний раз?

Старик закивал, аж щёки обвисли.

– Где он сейчас залёг, не скажу – я почти сразу ноги унёс из Содружества. Знаю одно, по старой памяти: живой товар Гильдия брала через Астрахань, на невольничьем торгу, тем же путём, каким их из-за Каспия гнали. И не только для опытов брала. Кого покрепче да с даром – тех закупали отдельно, и под под магической клятвой растили под себя: послушных бойцов, исполнителей, кого хочешь. Рынок этот – золотое дно для того, кто остался без людей и хочет завести новых, тихо и без лишних глаз. Распорядитель там сидит, по прозвищу Сардар Тагиров, через его руки всё и шло. Потяните за Сардара – потяните и за Константина Петровича: если он силу заново сбивает, он туда вернётся, больше неоткуда. А куда сам подался… не поручусь, но был бы я на его месте и искал, под чьё крыло забиться, пошёл бы к тем, кто Платонова на дух не выносит и при казне. После минской трёпки рижский князь, сказывали, как раз таких и привечает…

Тенебромантка переглянулась с мужем, и Матвей едва приметно опустил подбородок: записал, чисто. Значит, ниточка ниточка нашлась, а уж этот клубок Коршунов размотает до последнего витка. Рижскую догадку старика она тоже придержала в уме: гадание не улика, но в умелых руках и гадание иной раз выводит к двери.

Главное было взято, как и требовал князь, и теперь оставалось только развязать узел и убираться восвояси.

Старик, однако, всё ещё цеплялся за разговор, пытаясь доказать свою полезность, и тем же захлёбывающимся потоком выплеснул то, ради чего его сюда вовсе не тащили.

– А думаете, хозяин здешний меня по доброте душевной под крышу пустил? – зачастил он, и в голос прокралось гадливая интонаций, с каким делятся сальной сплетней. – Из страха держит, голубушка. Боится меня до икоты, потому как я на него такое знаю, что стоит этому выплыть наружу, ему один путь – в петлю. Он ведь к нам в Содружество по торговым делам наезжал, частенько. И в наши… заведения тоже наведывался. В те самые, про которые потом на весь Эфирнет прокричали, помните? Где для дорогих гостей деток держали. Отто до этой мерзости охоч без всякой меры, ходок был из первых, а я по своей части всё и заносил в книги: кто, когда, к кому. Бумаги-то у Гильдии не все пропали, далеко не все… Вот он и пляшет передо мной: пока я под крышей сыт да тих – молчу. А тронь он меня хоть пальцем, и закружит его честное имя по всем дворам Европы. Не он меня приютил. Это я его за горло держу, тихонечко так, но цепко…

Раиса очень медленно выпрямилась.

Безмолвие затопило склеп. Снаружи едва слышно потрескивал остывающий за ночь камень, да старик всё лепетал, не чуя перемены, разморённый собственной болтовнёй.

А ведь это лицо она помнила. Не смутно, как минуту назад, – теперь оно встало перед ней целиком, выдернутое из памяти, как заноза, что давно вросла в мясо. Нижегородская долговая яма. За решётку её упрятали отцовские векселя, которых она в глаза не видала. По камере шёл человек в сером сюртуке, расстёгнутом от духоты, и обмахивался той самой описью, что держал в холёных пальцах. Розовое одутловатое лицо, в ту пору ещё бритое до глянца, скользнуло по ряду арестантов скучающим взглядом покупателя на скотном торгу, и палец ткнул сквозь прутья прямо в неё: «эту берём, Фонду пригодится». Эту берём. Будто кобылу выбрал, заглянув в зубы и пощупав бабки. С этого пальца и началось всё, что было после: иглы под кожу, лезвия, растворы, год за годом вытравливавшие из неё человека по капле, а потом месяцы, ушедшие на то, чтобы собрать себя по кускам. Чего это стоило, знала только она одна, да Матвей.

Аркадий Фомич Шереметев… Тот самый закупщик, кто отправил её в преисподнюю по накладной, вывел галочку в нужной графе и пошёл себе искать дальше следующую партию – новые бочки с мясом.

– Раиса, – тихо окликнул от входа Крестовский, который прекрасно видел её лицо.

– А ведь я тебя помню… – прошептала она старику, и тот наконец осёкся. – Ты меня и купил.

Он заморгал, силясь сообразить, потом сообразил, и понимание разлилось по его лицу новой волной страха, не прежнего, торгующегося, а настоящего, звериного.

– Я не… это служба была, опись, я ведь не сам, мне список давали, я только…

– Знаю, – сказала тенебромантка. – Ты только считал.

Убила она его не сразу.

«Болтун» гасил страх, но не притуплял боли, и в этом Раиса находила свою угрюмую справедливость. Она работала клинками из Сумеречной стали неторопливо, так, чтобы старик прочувствовал каждое движение и до конца понял, за что платит. Кричать он не мог – челюсть ему придерживал Матвей. Объяснять что-либо вслух она не стала: нужное уже прозвучало, а остальное было лишним. Это заняло время – она сводила счёт, копившийся годами, и не желала спешить. Когда старик обмяк, по каменному полу разошлась тёмная лужа. Раиса опустилась рядом на корточки и сидела так, тяжело дыша, пока не успокоилось сердце.

Матвей молча подошёл и тронул жену за предплечье. Не утешал словами, которых не любил, просто давал знать ей, что рядом.

– Закопаем, – сказала она хрипло, поднимаясь. – Тут ям полно, плющ, никто не сунется. Лопатка в подсумке.

Тело вынесли за склеп, в дальний угол, где между старых надгробий проседала земля над чьей-то давно осевшей могилой. Матвей рыл, изменив руки частичной трансформацией, и когти входили в глину легче лопаты. Раиса сторожила. Через четверть часа от Аркадия Фомича Шереметева не осталось ни самого его, ни следа – ровно как и задумывалось. План сокрытия отработал чисто.

Дело завершилось. Им полагалось уходить.

Раиса смотрела на тёмные окна особняка за оградой кладбища, на то самое крыло, где в спальне второго этажа спал сейчас рыхлый трусоватый дворянчик с мокрыми губами, и не трогалась с места.

– Я этот взгляд знаю, – негромко сказал Матвей. Он стоял рядом, обтирая о траву измазанные глиной руки, и смотрел не на дом, а на неё. – Не надо.

– Ты слышал, что он плёл про немца.

– Слышал, Рая. – Метаморф вздохнул всей грудью. – Слышал. И всё одно – не надо.

Она наконец обернулась к нему.

– Дети, Матвей. Дети… Та же мерзость, что искалечила сотни таких, как я. А он спит вон там, жрёт в три горла, портит детей, и за спиной у него герцог, который всегда прикроет. Завтра он проснётся живой. Послезавтра тоже.

– Приказа на него нет.

Крестовский помолчал и добавил тише:

– Я не за немца трясусь. Чёрт с ним, с немцем, я бы его сам, голыми руками удавил. За тебя боюсь. Дело сделано. Информацию получили. Уйдём чисто – нас по голове погладят. Тронем немца, что не крыса беглая, а человек герцога, будут проблемы. Он в той спальне не один. Поднимется вой, будет скандал. А дома тебя за самоуправство под трибунал поволокут, а не к награде приставят.

– Знаю, – сказала тенебромантка. И это была чистая правда. Она видела всё, о чём он говорил, видела трезво, до последней мелочи: и риск, и плату, и что приказа нет, и что хвост получится грязный, след, за который можно будет ухватиться. Видела, и не сворачивала.

Всё это были доводы рассудка, а рассудок в ней сейчас уступал чему-то более давнему и упрямому. Эту породу людей она изучила не понаслышке, а на собственной шкуре. Знатное имя и сильная родня немца не выгораживали; для неё это была лишняя причина не давать ему спуску. Знала она и своего князя. Прохор такие гнёзда вычищал везде, где натыкался, не спрашивая ни у кого позволения; попадись ему этот мерзавец под руку – размазал бы и его по камням, не поморщившись. Трогать немца ей не велели, но волю князя она понимала и без приказа и сейчас действовала по ней, на свой страх. Уйти отсюда чистой, оставить педофила досыпать в уютной постельке она могла. Просто не стала бы.

– Всё знаю, Матвей. И всё равно сделаю.

Она шагнула к мужу, забрала его перепачканные ладони в свои.

– А ты уходи. Без шуток. Уходи сейчас, я тебя изнанкой выведу к дороге, а вернусь одна. Падать, так мне одной. Тебя под трибунал я не потащу.

Матвей долго на неё смотрел. В темноте кладбища глаза его подмигивали разными огоньками – медведь-богомол, дремлющий под человеческой кожей, ворочался где-то в глубине, чуя, что хозяину предстоит работа. Он много лет искал смерти и не нашёл, а после нашёл взамен смысл: встать между мерзостью и теми, кому за себя не постоять. И эта женщина, прошедшая ту же мясорубку, что и он, выжившая там, где сходят с ума, давно сделалась его смыслом целиком.

– Дура ты, – выговорил он наконец, и в хриплом голосе не было злости, одна нежность пополам с тоской. – Одной ей, вишь ты. Это ты без меня собралась под трибунал шагать?

Он мягко высвободил руку, поддел её подбородок широким пальцем.

– Вместе пойдём. И там, в спальне, и потом, дома, перед князем – вместе ответ держать будем. Я с тобой слишком многое прошёл, чтобы ты меня в самый важный час под кустом оставила. Не выйдет, Рая. Веди.

Она на короткий миг прижалась лбом к его груди, тёплой, живой, пахнущей землёй и потом, и отпустила.

– Тогда тихо, – сказала. – Помни про охрану.

Возврат в дом дался труднее ухода. За время их отлучки караулы сменились, патрули прошли новый круг, и Раисе дважды пришлось перекраивать путь по изнанке, обтекая то одно бодрствующий пост, то другой. Спальня хозяина пряталась на втором этаже, в парадной части, и в ней теплился ночник. Раиса застыла в тени гардеробного шкафа, выглянула.

Немец спал навзничь, разметавшись, приоткрыв рот, и из горла его рвался сытый храп. Рядом, отвернувшись к стене, спала жена, укрытая до плеч шёлковым одеялом.

Раиса вытянула его одного. Тонкая работа – поддеть спящего, не разбудив, втянуть в изнанку прежде, чем тело сообразит, что стряслось, и перебросить в смежную гардеробную, просторную, с зеркалами и рядами вешалок. Матвей ждал там.

Немец очнулся уже в чужих руках, и успел сделать один судорожный вдох, чтобы заорать. Заорать ему не дали. Матвей вдавил ему челюсть ладонью так, что зубы захрустели, и наружу пробилось лишь мокрое, захлёбывающееся мычание сквозь нос.

Тенебромантка работала кинжалами из Сумеречной стали, как свежует опытный кожевник: неглубокими, тянущими надрезами по предплечьям, по бёдрам, обходя артерии, под рёбрами, где кожа тонка и каждый проход клинка отдаётся до кости. Резала медленно, давая телу прочувствовать предыдущий надрез прежде, чем ляжет следующий. Ни одного слова – всё было решено ещё на кладбище, а здесь оставалась одна грязная работа. Старик в склепе отделался куда легче, чем этот.