Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 3

Граф Виктор Алексеевич Меншиков вошёл в конференц-зал без четверти девять, последним, как и всегда. Совещания в головной конторе «Транзит-Содружество» начинались не по часам, а по его шагам в коридоре: заслышав их, двадцать два человека за длинным столом разом выпрямлялись и переставали шелестеть бумагами. Дверь он распахнул сам, обогнав секретаря на полкорпуса, прошёл вдоль стола и сел не во главе, а сбоку, у окна – за спиной у половины собравшихся. Он знал, что это нервирует подчинённых. Именно поэтому садился здесь уже двенадцать лет.

– Тверь, – бросил граф вместо приветствия.

Начальник северного направления Климов поднялся, держа сводку на отлёте, потому что вчера уже получил выволочку по этому вопросу.

– Триста седьмой конвой стоит под Тверью восьмой час, Виктор Алексеевич. Размыло гать у Воскресенского, объезд через Оршу добавляет…

– Сколько машин?

– Сорок две. Металлопрокат, груз не скоропортящийся, поэтому я счёл…

– Поэтому ты счёл, что можно не чесаться, – Меншиков постучал ногтем по столешнице, и звук вышел сухим, как щелчок взводимого курка. – Сорок две машины это больше сотни твоих зарплат за год. Купец ждёт груз к сроку, а не к тому дню, когда у тебя просохнет гать. Сапёрное отделение с клинской базы туда, гать перестелить к вечеру, конвою идти ночью с двойным охранением. Дальше.

Дальше шла перевалочная база под Коломной. Её директор, грузный Сухарев, встал, отдышался и начал издалека: про крановое хозяйство, про смежников, про то, что ещё при его предшественнике…

– Сухарев, – перебил Виктора Алексеевича, не повышая голоса, и в зале сделалось тише прежнего. – Вчера я задал один вопрос. Почему база третьи сутки держит шестьдесят машин на приколе. Мне не нужны мемуары о твоей жизни. Мне нужна цифра и фамилия виновного.

– Кран встал, ваше сиятельство. Запчасть везут из Нижнего, прибудет послезавтра…

– Когда заказали запчасть?

Сухарев замялся, и этой заминки хватило. Кулак графа обрушился на стол. Чей-то магофон подпрыгнул, кто-то из молодых референтов вздрогнул всем телом.

– Кран встал четверо суток назад, – голос Меншикова сорвался на резкий лающий крик, – а запчасть заказали позавчера! Двое суток шестьдесят машин жгли деньги, потому что ты ждал, что само рассосётся! Стоимость простоя удержу с тебя. Половину сверх того с твоего заместителя, который смотрел и молчал. Сядь.

Сухарев сел, вытирая лоб. Никто в зале не посмотрел в его сторону: смотреть на наказанного здесь считалось дурной приметой.

Коммерческий директор Брагин доложил о споре с Купеческой гильдией. Глава Купеческой гильдии Содружества Рябушкин просил скидку на южном плече, от Рязани до Астрахани, и намекал, что иначе часть грузов уйдёт на баржи.

– Куда уйдёт? – граф откинулся на спинку кресла, и впервые за утро в его голосе мелькнуло что-то похожее на веселье. – На воду? Баржа не ходит четыре месяца в году, регулярно ломается и ползёт против течения, как улитка в гору. Рябушкин это знает лучше нас с тобой. Скидки не давать. Дать отсрочку платежа тем двум домам, что кричат громче прочих. Пусть будут должны.

Брагин кивнул и записал. Меншиков смотрел поверх его головы, на карту во всю стену, где от Вологды до Астрахани, от Пскова до Благовещенска тянулись красные нити маршрутов. Тридцать тысяч машин ходили по этим нитям. Перевалочные базы в сотнях княжеств, ремонтные мастерские, охранные отряды в десятки тысяч стволов. Останови он эти нити, и межкняжеская торговля в центре Содружества встала бы за неделю, а через две купцы выли бы под окнами и подписывали что угодно. В этом и заключалась суть дела, которой не понимали ни Климов, ни Сухарев, ни даже умница Брагин. Деньги граф считал побочным продуктом. Настоящим товаром «Транзит-Содружества» была зависимость. Купец, выживающий на его конвоях, делал то, что говорил Меншиков. Князь, через чьи земли шёл маршрут, считался с Меншиковым. Снизу вверх граф смотрел только глазами; всем остальным он давно смотрел сверху вниз.

– Владимирское направление, – продолжил он. – Жилин.

Помощник по восточным маршрутам поднялся со сводкой. Объёмы за месяц выросли на одиннадцать процентов, новый склад в Коврове достроен, тариф согласован без торга.

– Из любопытного, ваше сиятельство, – добавил Жилин, переворачивая лист. – Ходят слухи, что у владимирского князя, который нынче великий, шло обсуждение нового проекта. Зовут железной дорогой. Дизельный тягач, вагоны, металлический путь от города к городу.

– Слышал, – Меншиков дёрнул подбородком, отмахиваясь. – Десятую такую причуду слышу за свой век. Узкоколейка от шахты к складу, прожект от скуки, игрушка для заезжих инженеров. Ни одна не доехала дальше чертежа. Что по страховым ставкам на муромском плече?

– Ставки прежние. Только тут, Виктор Алексеевич, не совсем причуда выходит, – Жилин понизил голос, как понижают его при дурных вестях. – Выпущенные под это дело облигации разобраны подчистую, а среди держателей называют князя Голицына, магната Демидова из Нижнего и Михаила Посадника. Бумаги видели мои люди у нижегородских писарей.

Граф открыл рот для следующего вопроса и не задал его. В зале стало слышно, как за окнами, одиннадцатью этажами ниже, гудит Тверская.

Голицын, Демидов, Посадник… Этих троих он знал лично, а не по газетам. Демидов не вложил бы и рубля в игрушку. Посадник удавился бы за копейку, не принёсшую прибыли. Голицын же вовсе не вкладывал денег, он взращивал только свою власть. Трое таких людей в одном перечне означали, что проект настоящий

– Совещание окончено, – Виктор Алексеевич поднялся. – Все вон. Жилин, папку по железной дороге на стол. Всё, что собрано, до последнего листка.

Зал опустел за минуту. Двадцать два человека поспешно вышли, не переглядываясь, прихватив документы и недопитый чай; за десять лет они выучили, что переспрашивать в такие минуты не стоит. Жилин положил тонкую папку на стол, поверх неё вторую, потоньше, и притворил за собой дверь.

Меншиков перебрался в свой кабинет, велел никого не пускать и разложил листы по зелёному сукну. Копии, снятые подкупленными писарями. Болтовня подрядчика, бравшего подряд на расчистку просеки. Обрывки сведений от окружения инвесторов, любивших прихвастнуть за коньяком. По отдельности всё это был мусор, и мусором оно лежало у Жилина уже несколько недель. Сложенное вместе, оно складывалось в цельную картину.

Маршрут: Угрюм, Владимир, Муром. Почти полтораста километров стального пути с выходом к Оке, а через неё к Волге. Две переправы через Клязьму, фермы заказаны Демидову, опоры ставят геоманты. Смета в четыреста тысяч рублей, и сто из них вложил сам новый Великий князь. Сроки воплощения проекта расписаны до недели. Держатели облигаций перечислены столбцом, имена их он услышал ещё ранее, но одно дело услышать три фамилии, другое – увидеть, как под них расписана смета в разделе поставщиков. От этой основательности у графа по спине пробежал холодок.

Двигатели делал Новгород, на основе судового дизеля. Корпус и ходовую часть собирала Москва, в мастерских Голицына. Особые детали и рунную оснастку давал Бастион самого владимирского князя, и руны эти, если верить подрядчику, резали расход топлива на треть.

Три Бастиона. Меншиков отложил лист и некоторое время сидел неподвижно, что случалось с ним реже, чем гроза в январе. Будь это затея одного человека, он знал бы, что делать: у одного человека всегда есть кредитор, которого можно перекупить, поставщик, которого можно прижать, чиновник, которого можно купить. Здесь не было ни того, ни другого, ни третьего. Кредиторы сами совладельцы. Поставщики сами в доле. Каждому из троих выгодно, чтобы дорога работала, и каждый из троих сидел в собственном Бастионе, куда не дотягивались ни деньги Меншикова, ни его люди. Перед ним лежало не предприятие. Перед ним лежала цепь.

Он взял ручку и посчитал то, что считал всю жизнь, плечо и время. Конвой из сорока машин шёл от Угрюма до Мурома полный световой день, колонной, со скоростью самой тихоходной машины, с погрузкой накануне, с вооружённым охранением и платой за каждый час пути и каждый ствол охраны, и это ещё по землям выскочки, где тот снёс внутренние таможни; на любом другом плече такой же перегон давился бы досмотрами на каждой княжеской границе. Состав из двадцати вагонов, если верить смете, увозил тот же груз за четыре часа. Без охранения: попробуй перехвати на дороге то, что несётся даже быстрее грузовика. Без его ремонтных баз. Без его машин. Купцу больше не требовалось приходить к Меншикову, кланяться в пояс, подписывать годовой контракт и помнить своё место. Купцу требовалось погрузить товары в вагон и выкинуть вопрос из головы.

Безусловно дорога не разоряла его вмиг. Тридцать тысяч машин никуда не исчезали, заволжские маршруты, минское плечо и весь юг оставались при нём ещё на годы. Эта единственная ветка была мелочью: одна нитка в полтораста километров против тысяч его собственных, на одном плече из сотен. Прижми её к остальной карте, и она терялась, как ручей в половодье.

Вот только расценивать её надо было не как единственную дорогу. Расценивать надо было то, что она доказывала. Все рельсовые прожекты, какие он пережил за свой век, дохли по одной причине: за каждым стоял один мечтатель с чертежом и пустым карманом, и до первого уложенного рельса дело не доживало. За этим стояли чужие карманы, три Бастиона разом, и проект переставал быть бумажной выдумкой. Этот тягач поедет. А единожды поехав и показав всем, свою ценность, он уже не остановится.

За первой веткой ляжет вторая, потом десятая, уже без него и поперёк него, и всякий князь, мелкий или крупный, захочет себе такую же. В результате проигран будет не маршрут Угрюм—Муром. Проиграно будет само ремесло возчика, медленно, на поколение вперёд, как когда-то ворвань уступила место светокамням. Лет через тридцать его грузовые конвои станут тем же, чем стали трубочисты и салотопни: промыслом, пережившим свою надобность. И необязательным окажется тогда не граф Меншиков, а всё, что он строил, до последнего гвоздя.

Необязательным. Ненужным…

Слово легло на ум, и от него потянуло застарелой злобой. Ненужным когда-то сделали его деда. Тот, будучи князем, правил Симбирском и правил неплохо, считая свою значимость такой же неотъемлемой, как кровь в жилах, пока собственный вассал не помог соседнему князю Сызранскому захватить ночью город. Деда не убили. Его выставили за ворота в без оружия, с семьёй и двумя сундуками, и в этом была особая мудрость победителей: мёртвого князя, ставшего мучеником, жалеют и слагают о нём песни, свергнутого так глупо – презирают и рассказывают о нём анекдоты. Виктор рос на этих анекдотах. Их пересказывали в гимназии у него за спиной достаточно громко, чтобы он слышал.

Его отец, Алексей Меншиков, начал с одного грузовика, купленного на остатки фамильных драгоценностей, и со злости, которой хватило бы на целый полк. За тридцать лет из одного грузовика выросла логистическая империя, а титул отец взял так же, как брал всё остальное, делом и расчётом. Годами он подставлял плечо князю Долгорукову: финансировал его реформы, ссужал деньги без расписок в худые месяцы, держал для него логистику, когда казённые обозы вязли в распутице, и закрывал глаза на просроченные платежи, пока другие подрядчики тянули должника в суд.

Князь расплатился графским титулом. Законно, по уложению, с грамотой и печатью, только старым родам не было дела до уложений: титул, взятый не кровью предков, а деньгами и услугами, в их глазах оставался купленным, как красиво ни оформляй грамоту. Аристократы старой крови презирали Меншиковых именно за это. «Купленный граф» был ярлыком, который Виктор слышал с детства, сперва в гимназических коридорах, потом в приёмных и на раутах, где его произносили уже не вслух, а взглядом. И каждый раз, когда очередной долговязый князь смотрел на него сверху вниз, в прямом смысле и во всех остальных, в Викторе что-то сжималось и просилось на выход.

Разбогатев, отец нашёл того предателя-вассала. К тому времени это был стареющий род, давно проевший полученную от нового господина награду и живший на заёмные деньги. Отец не стал посылать к ним наёмных убийц. Он поступил умнее. Через подставных лиц он скупил долги всего рода, до последнего векселя, перекрыл им кредит во всех банках, куда дотягивались его деньги, разорил их управляющих, перекупил их торговых партнёров и в назначенный им самим час предъявил всё разом к оплате. Род обанкротился целиком, с поместьями, мануфактурами и приданым дочерей, а кого не спасли родственные браки, те отправились в долговую тюрьму, и отец следил, чтобы выкупать их было некому. Сам вассал сгнил там на второй год. Всё вместе растянулось на семь лет, и отец не торопился умышленно, чтобы старик успел понять, кто и за что его раздевает.

Виктору было четырнадцать, когда отец впервые показал ему эти бумаги и объяснил, в каком порядке они выстрелили. Урок он усвоил с одного раза, как осознают боль от ожога. Значимость не дарят и не возвращают по душевной доброте. Её берут силой и держат, вцепившись зубами, если нечем больше. Кто однажды позволил отнять у себя вес, того затопчут, и правильно сделают.

Теперь значимость собирались отнять у него самого. На этот раз обходились без предательства и без выстрелов. Железная дорога отодвигала его сама, тихо и вежливо, как избавляются от отслужившей своё вещи.

Бить следовало сейчас! Не по дороге, как таковой, она ещё мелочь. По первому проекту, пока его ещё можно перечеркнуть, прежде чем за ним потянутся все остальные.

Ярость поднялась и осела внутри, не дойдя до головы. Он придвинул чистый лист и стал думать так, как думал всегда, когда прямой ход закрыт наглухо. Пережать нечего, кредитора нет, дорога пойдёт по чужой земле, под охраной чужих Стрельцов, под крылом трёх Бастионов, и любая грубая работа, любой налёт или поджог приведут к нему быстрее, чем просохнут чернила на приказе. Значит, работать предстояло чужими руками и за счёт чужих интересов, как работал отец, только тоньше.

Кому ещё эта дорога ложилась поперёк горла? Он начал писать. Плотогоны и баржевые товарищества, у которых рельсы отберут большую долю волжского транзита. Ямщицкие артели, которым конец придёт первым, хотя проку с них немного. Князья, мимо чьих земель прошёл маршрут и чьи таможни усохнут. Старая знать, для которой владимирский выскочка хуже чумы и которая обрадуется любому поводу осадить его. И отдельной строкой граф вывел Новгород. Двигатели делал Посадник, человек торговый до мозга костей, а у всего торгового есть своя цена и свои конкуренты.

Цепь крепка, пока крепко каждое звено. Звенья же бывают разные.

* * *

Вторые сутки дозор Стрельцов стоял на северном плёсе[1]1
  Плёс – широкое водное пространство или часть водоёма, отличающаяся большей (по сравнению с соседними водными участками) глубиной.


[Закрыть] Рыбинского моря, и вторые сутки сержант Лычков не мог отделаться от ощущения, что вода смотрит на него в ответ. Середина сентября выдалась стылой, по утрам мелководья у берега затягивало тонкой ледяной плёнкой, хотя днём в основном ещё пригревало. Рыбы в последние недели тут было слишком мало, сетей местные не ставили, и за двое суток над плёсом не пролетела ни одна птица. Тишина висела такая, что слышно было, как у соседней лодки вода лижет борт. Металл снаряжения холодил пальцы сильнее, чем положено по погоде, а оба приданных мага жаловались на покалывание в кистях, словно от крапивы, что сигнализировало присутствие Бздыхов. Местные звали эти места гиблыми и обходили десятой стороной. Иван, отслуживший на кромке Пограничья пятнадцать лет, в приметы не верил, зато верил собственной шкуре, а шкура с первого часа на берегу зудела, точно по хребту бегали муравьи.

Работала пока колдовская техника, не люди. Над плёсом по ровной сетке покачивались заякоренные буи-детекторы системы Арсеньева и Сазанова: железо, медь и кристалл Эссенции в каждом, диск ловит искажения вокруг немёртвой твари и шлёт импульс на берег. На командном пункте, в блиндаже из свежих брёвен, лейтенант Глазов вторые сутки сводил эти импульсы в карту дна. Лычков стоял у него за плечом и смотрел, как карта наливается отметками.

Приёмник стерёг молодой артефактчик Сёмин, из тех, кого технический директор Бастиона Арсеньев натаскивал лично, и за двое суток на берегу парень помянул учителя не раз. От него Лыков и услышал, что штука эта старше, чем кажется. Первый такой диск, если верить мастеру, своими руками ладил сам Великий князь, когда был ещё простым воеводой, а Угрюмиха обычной деревенькой на отшибе. Те же пластины, та же медь, тот же кристалл в серёдке, запечатанный медным узором. Только у него диски слали сигнал не на бумагу, а на колокол: полезет ночью тварь через околицу – кристалл вспыхнет, импульс уйдёт на куб, а куб сам ударит в набат. Так, сказывали, и спасали баб с детьми, покуда мужики добегут до тына. Арсеньев и Сазанов звон убрали и переработали назначение артефактов. Идея, выходит, княжья, её лишь повернули по-своему.

Лыков слушал вполуха, но в память отложил. Что нынешний хозяин восьми княжеств когда-то сам гнул медь в безвестной деревне, верилось туго и легко разом. Туго, потому что таких князей он за пятнадцать лет на кромке не встречал, все они на его веку держались подальше от горна и от грязи. Легко, потому что байки о том, как Великий князь месил ту же грязь, что и его бойцы, ходили по всему Пограничью, и в них, в отличие от прочих небылиц, сержанту отчего-то верилось.

– Сорок три очага, – произнёс лейтенант Глазов, ведя карандашом вдоль россыпи пятен. – Самое малое сорок три, и это только то, что сеть берёт уверенно. Северный плёс горит гуще всех остальных вместе взятых.

– А тут чего пусто? – Лычков ткнул пальцем в длинную полосу, где отметки обрывались.

– Не пусто. Глубоко, – офицер постучал карандашом по полосе.

– Ямы что ли?.. – понимающе протянул сержант.

– Ямы у тебя в огороде, Лычков! А в водоёме впадины или провалы.

– Вон оно чё…

– Да… Впадины до тридцати метров, импульс вязнет после двадцати. Контур скоплений сеть рисует, а нутро не видит. Что там и сколько там, отсюда не прочесть. Глядите, как ямы… Тьфу-ты, ну всё, теперь не отвяжется.…Ложатся: ровной лентой, с изгибами. Старое русло. А вот здесь, – карандаш обвёл место, где лента расползалась в широкое пятно правильных очертаний, – здесь они сходятся к чему-то квадратному.

– Городок там утоп, господин лейтенант, – подал голос от печки ефрейтор из местных. – Дед сказывал. На месте моря допрежь долина была, речка, городок при ней и сёла кругом. Потом паводок страшный пришёл, за неделю всё подняло. Кто не успел уйти, тот там и остался. Оттого место и гиблое, столько народу разом в воде сгинуло.

Глазов и Лычков переглянулись. Гнилые места твари любили, это знал каждый Стрелец, а места массовой гибели любили особо.

– Сетью больше не возьмём, – решил лейтенант. – Будем опускать зонды прямо в ямы… – тяжёлый вздох вырвался из его груди, – и снимать с грунта. Три точки, по убыванию глубины. Лычков, ваша лодка рабочая. Спуски короткие, начнём по темноте.

К полуночи рабочая лодка вышла на первую метку. Шли на вёслах, обмотанных тряпьём, лодка сопровождения держалась в полусотне метров позади. На ближнем берегу, напротив ямы, залегли два ударных звена с криомантом поддержки: если тварь полезет на мелководье, встречать её предстояло им. Лычков сидел на руле и считал то, что привык считать: людей и патроны. Восемь стволов на бортах, два мага, один ныряльщик. Маловато на сорок три очага, утешало лишь то, что воевать никто не собирался.

Молодой Овдокин уже сидел на банке раздетым до исподнего и дышал ровно, глубоко, прокачивая лёгкие. Лучшая дыхалка в группе и самая спокойная голова под водой. На груди у него тускло отсвечивал дыхательный амулет, резервуар на кристалле Эссенции, держащий у лица пузырь свежего воздуха. Минут на семь глубокого спуска, не больше, и эти семь минут задавали жёсткие рамки всей работе. На шее висел второй амулет, связной, в дополнение к рывковым сигналам по линю.

– Невзоров, давай, – вполголоса скомандовал Лычков.

Гидромант, сухой и длинный как палка, опустил ладони к воде, и Лычков скорее почуял, чем увидел, как над ямой умерло течение. Поверхность сделалась гладкой, как стол. Следом за дело взялся Зимин: криомант обнял водолаза за плечи, и по коже Овдокина побежал сизый налёт, переохлаждённая рубашка у самого тела, гасящая живое тепло. Тварь чует жизненную силу и кровь, объяснял Зимин ещё на берегу, а подо льдом не чует ни того, ни другого.

– Пошёл, – сказал Лычков.

Овдокин перевалился через борт без всплеска, принял зонд, бочонок на лямках с кристаллом в торце, и ушёл по грузовому линю вниз. Лычков держал верёвку в кулаке и слушал амулет. Обе магии теперь горели в полную силу, и каждый, кто сидел в лодке, понимал, что это значит: для всего, что водится внизу, лодка светилась сейчас, как костёр среди ночного поля. Несуществующие песочные часы начали обратный отсчёт.

– Грунт, – глухо доложил амулет голосом Овдокина. – Ставлю зонд… Стоп. Тут не грунт.

– Доклад! – потребовал Лычков.

– Дерево под руками. Тёсаное, – в голосе водолаза не было паники, одно ровное удивление человека, привыкшего докладывать что есть. – Венец сруба, мохом порос. Дальше кровля провалена… колесо какое-то. Колодезное, что ли. Я на избе стою, сержант. На крыше избы… Зонд поставил, пишет.

Лычков молча загнул палец: первая минута из семи. Амулет шуршал ровным дыханием.

– Они тут, – сказал Овдокин после паузы. – В соседних избах на стропилах сидят. В проёмах. Не шевелятся, смотрят… Илом смотрят, глазниц нет. Худые, вздутые. Десятка два вижу, дальше темно.

– Зонд?

– Пишет… Дописал.

– Наверх, – Лычков потянул линь, и на корме разом подобрались двое стрелков.

Овдокина втащили через борт на счёте «пять минут двадцать», когда Невзоров уже цедил сквозь зубы, что снизу к месту спуска неспешно стягиваются крупные тела, идут на магию, как мотыль на свет. Водолаз стучал зубами, пальцы его были синими и не гнулись; Зимин снял с него стужу и принялся растирать ему кисти со сноровкой человека, делавшего это сотню раз. Оба мага защёлкнули на запястьях аркалиевые цепочки, и Лычков физически ощутил, как лодка погасла, перестала светиться для дна. Только тогда взялись за вёсла.

На вторую метку пришли уже погашенными, отдышались, и едва маги сняли аркалий и зажглись для спуска, Невзоров вскинул голову.

– Внизу неспокойно, – гидромант держал ладонь над водой, как над печью. – Идут по дну. Широко идут, цепью, через руины. Не к нам… поперёк. Прочёсывают.

Амулет связи отозвался голосом Глазова с берега: сеть показывала то же самое, масса не отсиживалась в гнёздах, а ползала по ямам. Лычков пожевал губами и велел работать. Спуск вышел дёрганый. Овдокин успел поставить зонд среди затопленной улицы и доложить, что стоит между частоколами, у заваленного сруба, и что твари здесь набито гуще прежнего, в каждом подклете[2]2
  Подклет – устар. то же, что подклеть; нижний (обычно нежилой) этаж деревянного или каменного дома; нижний этаж храма.


[Закрыть], в каждом проёме. На четвёртой минуте гидромант Невзоров рванул ладонь от воды и потребовал подъёма, не объясняя; водолаза выдернули, маги защёлкнули аркалий, лодка ушла с метки длинными тихими гребками.

– Что там?.. – спросил Лычков уже на отходе.

– Бздыхи повернули, – неохотно ответил Невзоров. – К нам пошли. Раньше, чем должны были почуять.

Лычков промолчал, но про себя отметил недоброе. Бздых – хищная тварь, тварь всегда охотится, это он знал лучше многих, но охотится она глупо и жадно. Бежит на тепло и кровь, тычется наугад, пока не наткнётся на добычу носом. Эти шли иначе. Шли цепью, ровным гребнем через руины, прочёсывали дно так, словно им приказали, и повернули к лодке раньше, чем человек на дне мог бы их раздразнить. Не голодная слепая хватка, а целенаправленный поиск. Группа работала чисто, придраться было не к чему, и всё-таки осадок лёг на душу, как ил на дно.

Третья яма была последней, самой глубокой и самой жирной по карте, то самое квадратное пятно, сердце утонувшего городка. Подошли за два часа до рассвета. Маги зажглись, Овдокин ушёл вниз, и с первых же секунд его доклад зазвучал иначе.

– Стена подо мной… каменная кладка, вверх уходит. Это колокольня, сержант. Церковь тут стоит, из дна растёт, – амулет дышал чаще обычного. – Кругом площадь. Избы по кругу, кольцом, как ставили… И всё это… всё обросло. Как короста на ране, сплошняком. Они везде. Ставлю зонд.

– Ставь и дуй наверх, – Лычков перехватил линь поудобнее.

– Зонд пишет… – Овдокин осёкся, и пауза вышла длиной в удар сердца. – Они не сидят. Они сходятся. Все разом, со всех сторон, ко мне…

– Снизу масса! – Невзоров не доложил, а вскрикнул, отшатываясь от борта. – Единым валом прёт, под лодку!

– Отступайте! – рявкнул в амулете лейтенант Глазов.

– Тяни! – взревел Лычков, и линь обжёг ему ладони.

Вода вокруг бортов вскипела. Первый трухляк перевалился через планширь раньше, чем кто-то успел выстрелить: вздутый, в зеленоватой слизи, с глазницами, забитыми илом, он вцепился в ногу ближнего стрелка, и того спасло лишь то, что сосед отсёк твари башку ударом топора. Дальше всё слилось в грохот. Автоматный огонь рвал лезущих в клочья, отделение било в упор, почти не целясь, потому что целиться не требовалось, твари пёрли отовсюду. Зимин, выкрикнув что-то злое, выплеснул остатки сил: по планширю с хрустом выросли ледяные шипы, а вокруг корпуса легла корка, отжимающая воду, и лезущим стало не за что цепляться. Невзоров широкими взмахами опрокидывал водными валами тех, кто всполз, смывая их обратно. С ближнего берега в створ ударили звенья прикрытия, трассеры стелились над самой водой, и криомант поддержки морозил мелководье, но до лодки, стоявшей над тридцатиметровой ямой, им было не достать. Лодка отбивалась, как могла.

– Овдокин у борта! – крикнул кормовой, и Лычков, бросив руль, метнулся туда.

Каким чудом ныряльщик пробился на поверхность, сержант не понимал, но был рад до трясучки. Радость, увы, продлилась недолго. Овдокин уже наполовину перевалили через планширь, рука его слепо шарила по банке, ища опору, и тут из пены у самого борта поднялось то, чего Лычков прежде не видел. Тварь была крупнее прочих вдвое, Стрига, перекорёженная, в костяных наростах и хитиновых пластинах, густо обросших ракушкой; меж наростов мотались клочья бурых водорослей, из щелей панциря сочилась муть. Перехлестнувшись через борт, она сгребла Овдокина поперёк туловища и рванула на себя разом и за линь, и за ногу, сдирая с неё кожу. Лодку вздыбило одним концом в воздух, едва не опрокинув.

Двое стрелков повисли на водолазе, третий рубанул тесаком по панцирю с такой силой, что от удара отлетел кусок брони и брякнул о доски, четвёртый всадил очередь в упор, туда, где у твари полагалось быть шее. Тварь даже не вздрогнула. Линь лопнул с гитарным звоном, чьи-то пальцы сорвались с мокрого плеча, и Овдокин ушёл за борт спиной вперёд, не вскрикнув. Лодка упала обратно на поверхность озера в брызгах воды и кроваво-чёрной пены.

– Серёга! – заорал кто-то не по уставу.

Амулет связи булькнул на общей волне и смолк. Лычков перегнулся через покрытый льдом планширь и увидел лишь чёрную воду, сомкнувшуюся без следа.

– Аркалий! – он сорвал голос. – Маги, аркалий, мать вашу!

Зимин и Невзоров, оборвав плетения, защёлкнули цепочки, и лодка погасла, начав судорожно отплывать. Перемена случилась не вдруг, твари лезли ещё с полминуты, по инерции, а остались позади. Стрельба с берега смолкла. Стало слышно, как с бортов лодки капает вода.

Зонд третьей ямы остался на дне, но данные его ушли на приёмник. Овдокина искали до рассвета, насколько хватало смелости держать у воды хотя бы фонари. Не нашли ничего, ни тела, ни амулета, ни обрывка линя. Как с теми пропавшими судами, о которых рассказывали в Угличе. Ни одного тела с них так и не подняли.

На берег возвращались молча. Зимин баюкал руки с побелевшими, тронутыми обморожением пальцами, Невзоров сидел серый, постаревший за ночь лет на десять. Лычков смотрел на воду и складывал в голове то, для чего у него не хватало учёных слов. После первого же спуска твари принялись рыскать по дну, будто знали, что люди вернутся. К третьей яме они уже не рыскали, они ждали в засаде и ударили разом, единым кулаком, прицельно под лодку, и водолаза взяли не случайной хваткой, а как берут языка, рывком и без шума. Не даром Стрельцы-ветераны говорили, что Бздыхи умнее, чем кажутся. Возможно хотели обратить ныряльщика, чтобы понять людской замысел…

Так или иначе, бездумные твари так не охотятся. Так охотятся твари, за которыми кто-то стоит. И ещё одно не давало сержанту покоя, самое, пожалуй, поганое: гнёзда в сердце ямы стояли ровным кольцом вокруг большого посередине, избы вокруг площади, церковь в центре, и в этой ровности было что-то от строя. От гарнизона, разведённого по постам.

Барон Пожарский принял доклад в лагере под Муромом на следующий день. С командного пункта уже свезли карту сети и зондовые записи всех трёх ям; на стол легли мешок с Эссенцией, вынутой из положенных у берегов тварей, и мешок, из которого Лычков выложил отколотый кусок панциря Стриги. Под ракушечной коркой темнела пластина, на кость не похожая, скорее на хрящ, наросший поверх костяной основы. Брони такой у Бздыхов прежде не водилось, это Лычков знал твёрдо.

Докладывая, сержант по привычке ждал казённого разбора, сколько убили, сколько Эссенции сдали, отчего потеряли бойца. Барон слушал иначе. Он расспрашивал, как именно цепь шла по дну на второй яме, поперёк или вдоль русла. С какой стороны масса пошла на лодку и сходилась ли она с дальних гнёзд или поднялась из ближних. Как стояла колокольня относительно кольца изб и какая из ям горела на карте ярче до спусков. Такие вопросы задаёт не штабная крыса, понял вдруг Лычков, такие вопросы задаёт человек, сам деливший с тварьём один воздух.

Потом командир взял обломок панциря. Взял странно, не разглядывая, а ощупывая, пробежал пальцами по хрящевой пластине, по костяной подложке под ней, прикрыв глаза, словно читал кончиками пальцев то, чего не видно глазами. Положил обломок на карту сети, рядом с квадратным пятном, и надолго застыл над кольцом очагов, обнимавшим центральную отметку.

– Гляди, как легли, – барон обвёл пальцем кольцо отметок. – Густо по краю, узлом в середине. Гнёзда так не нарастают, сержант. Так их расставляют для охраны. Жнец там. К лысой бабке не ходи…

Лычков ничего не ответил. Сказано было то самое, что он всю обратную дорогу таскал в себе, не умея выговорить.

Выходя, Лычков обернулся с порога. Обломок панциря лежал на столе, тяжёлый, обросший ракушкой, и с него на бумагу натекла тёмная лужица. Сержант думал вовсе не о нём. Он думал о том, что у Овдокина под Угличем осталась мать и что хоронить ей будет некого.