Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

– Ты принесёшь мне клятву служить верно и честно, а также хранить мои тайны, – продолжил я. – Её нарушение означает смерть, и не казнь по моему приказу, а смерть мгновенную от магии, что свяжет тебя с твоим словом. Взамен ты получаешь жизнь, работу и достойное жалованье.

При упоминании денег испанец приободрился.

Из ящика стола я достал кинжал: короткий, узкий, с тёмной рукоятью. Хоакин посмотрел на лезвие, потом на меня, потом снова на лезвие.

– Это обязательно, Ваше Высочество? Может, булавкой обойдёмся? – на его губах мелькнула обезоруживающая улыбка.

– Ты же храбрый идальго, – в тон ему ответил я. – Мужайся.

– Надеюсь, вы его хотя бы моете между гостями.

Он протянул левую ладонь. Я провёл кинжалом по его коже, потом по своей. Со стороны ритуал выглядел точь-в-точь как то, что делают дворовые мальчишки с перочинным ножом, клянясь в вечной дружбе. Разница в последствиях: мальчишки забывают клятву через неделю, а здесь магия выжигает сердце. Он произнёс нужные слова, кровь смешалась, и знакомое покалывание магической клятвы прошло по запястьям обоих. Формула та же, какой я связал Тимура Черкасского и многих других. Печать встала на место.

Хоакин вздрогнул, когда магия прошла через него, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Лицо Велы оставалось серым, кровь под носом подсохла, пальцы подрагивали, но голос, когда он заговорил, зазвучал связно.

– Ах да… Кейван, – произнёс испанец и сглотнул. – Менталиста зовут Кейван. Это я ухватил до того, как связь оборвалась. Не кличка, настоящее имя.

Коршунов отлепился от стены и вытащив блокнот. Ручка в его ладони замерла над чистой страницей.

– Что ещё ухватил? – спросил я.

– Обрывки, – Хоакин потёр виски. – Квартира. Московская. Обруч он носил постоянно, снимал только на ночь, потому и всплывает дом. Вид из окна, обстановка, этаж… Адреса я не считал, психометрия так не работает: серебро хранит образы, ощущения, лица, а не названия улиц.

– Что за образы?

– Окно двустворчатое, широкое. Из него виден подъезд с козырьком, чугунная решётка ограды, за ней клёны, старые, кроны смыкаются над мостовой. Из окна виден голубой небоскрёб. Дверь подъезда из тёмного дерева, номерной знак на стене, цифры мелькнули и ушли, разобрать не успел. Внутри скромно, почти голо. Человек, который там жил, обходился без вещей, как солдат на постое, которому в любой час могут скомандовать сниматься.

Я выразительно глянул на Коршунова и тот кивнул.

– Ещё кое-что, – Хоакин облизнул губы, и голос его чуть окреп, как у рассказчика, добравшегося до самого жирного куска. – Рядом с Кейваном порой находился второй. Длинный, сухой до неестественности. Лицо без единой морщины, гладкое, восковое. Я такие видел только на манекенах в витринах дорогих магазинов. Шляпа широкополая, чёрное пальто до пят, а руки жилистые, крепкие, как у трудяги, который всю жизнь пашет от рассвета до заката. Кейван называл его «Могильщик».

У Коршунова ручка дрогнула и замерло на полуслове.

– Тот самый некромант, – заметил Родион.

– Угу, – отозвался я.

– Некромант, – подтвердил Хоакин. – Эти двое вместе устроили подобие Гона, я считал это с обруча до того, как менталист врезал. Кристалл внутри мёртвой туши огромного Гуаха, тысячи тварей, и Кейван пробудивший его на время.

Обруч – с места искусственного Гона под Гавриловым Посадом, фотография – из Детройта. Одна нить связывала оба конца, и теперь у нити появилось имя.

– Теперь о тебе, – сказал я. – Пойдёшь в разведку. Перевоплощение, чтение людей и вещей, повадки афериста – здесь всё это пригодится больше, чем где бы то ни было. Ну а это твой начальник – Родион Коршунов.

Хоакин посмотрел на нового шефа, потом на меня. До него, кажется, впервые дошло, что ему предлагают не кандалы с длинной цепью, а настоящее дело.

– Разведка… – повторил он и посмотрел на меня исподлобья, как бездомный пёс, которому протянули кость и которому слишком хочется поверить, что вторая рука не прячет палку. – Шпионить.

– Ты и так всю жизнь этим занимался, – ответил я. – Только бесплатно и на себя. Теперь будешь за жалованье и на дело.

Коршунов поднял голову от блокнота и посмотрел на испанца долгим взглядом. Перевёл глаза на меня и едва заметно кивнул: логику он ухватил без объяснений.

– Выйди за дверь, Хоакин, – велел я. – Подожди в коридоре.

Испанец встал, покачнулся, ухватился за спинку стула. Выпрямился, одёрнул испачканную кровью рубашку, расправил плечи, и будь в комнате зеркало, оттуда глядел бы уже не полумёртвый арестант, а побитый, перепуганный, связанный клятвой, зато вполне живой идальго с перспективой. Привычка держать спину прямой в любых обстоятельствах была, пожалуй, единственным подлинным, что у него имелось.

Дверь закрылась. Мы с Коршуновым остались одни. Родион молчал, собирая слова, потому что привычные не годятся.

– Ты услышал достаточно, – произнёс я, не оборачиваясь.

– Так точно, Прохор Игнатич, – подтвердил Коршунов. – Разобрал немного. Имена те мне ни о чём не говорят, Ваше Высочество. Испанец нёс околесицу про тысячу лет и чужую душу, и я решил, что это горячка после удара. Потом увидел ваше лицо.

Пауза повисла на три удара сердца.

– Ваше лицо сказало, что никакая это не горячка.

Я отвернулся от окна. Стол, с которого я двадцать минут назад смёл локтем всё, что стояло, уже выглядел так, будто ничего не случилось: Коршунов успел собрать бумаги аккуратной стопкой, чернильницу вернуть на место, а нож для конвертов положить параллельно краю. Если бы мир рухнул, Родион первым делом рассортировал бы обломки по размеру.

Коршунов был связан клятвой ещё с момента приёма на службу, так что секрет с ним уже не уйдёт. Оставалось объяснить, какой именно секрет.

Я заговорил.

Рассказывал коротко, без отступлений, сухим тоном, каким зачитывают потери. Начальник разведки слушал, не перебивая. Лицо неподвижное, только желваки перекатывались на скулах. Блокнот лежал закрытым. Ручку он положил на стол.

– Как уже говорил, как именно я возродился, не знаю, – закончил я. – Механизм неизвестен, и врать не стану. Умер и проснулся. Всё, что между, пустота.

Коршунов смотрел на меня, и за его серыми цепкими глазами, привычными отсеивать ложь от правды, одна за другой складывались в рисунок разрозненные детали. Нечеловеческая опытность двадцатитрёхлетнего парня, которая не вписывалась ни в какое образование. Архаичная жёсткость, манера править и воевать так, будто за плечами долгие годы. Знание вещей, которых ни один человек его возраста знать не мог. Все те странности, на которые Родион натыкался раз за разом и которые списывал на гениальность, удачу, загадку натуры.

Загадка получила имя.

– Хродрик, – повторил он медленно. Потом до него дошло, и голос сел. – Империя… Рюрик!

Коршунов встал из-за стола. Вышколенный, всё повидавший начальник разведки, прошедший войны, увольнение и десятки лет грязной работы, человек, который понапрасну не гнул спину ни перед кем, опустился на колени. Перед ним стоял человек, который построил империю. Не потомок, не наследник – тот самый, первый, чьё имя вырезано на фундаменте державы

– Встань, – произнёс я, и голос мой прозвучал глуше, чем хотелось. – Родион, встань.

Он поднял голову. Глаза блестели, и этого я от него не ожидал.

– Ваше Высочество, – начал он.

– Я всё тот же человек, – поправил его я. – Мы достаточно друг друга знаем, чтобы сейчас не вводить лишний официоз. Ты строил эту разведку с нуля, и без тебя половины того, что мы имеем, не существовало бы.

Коршунов поднялся. Одёрнул рубашку, провёл ладонью по лицу, стирая выражение благоговейного страха, которое ему самому казалось недопустимым. Выпрямился, и через десяток ударов сердца передо мной снова стоял начальник разведки, собранный и готовый работать.

– К делу, – произнёс я. – Испанец. Да, жулик. Да, доверять ему пока нельзя. Да, при первой возможности стянет серебряные ложки. И всё это делает его идеальным кандидатом для твоего ведомства.

Коршунов моргнул, пытаясь осмыслить логику.

– Лучшие охотники на преступников выходят из бывших преступников, потому что знают ход мысли своих прежних коллег. Хоакин умеет перевоплощаться, читать людей и вещи, врать так, что ему верят даже те, кто знает, что он врёт. В разведке эти навыки стоят дороже всего нашего арсенала. Тебе на перспективу нужен заместитель, Родион, и под твоей рукой из этого гаврика может выйти толк. Риск невелик: клятва держит крепче кандалов.

– Допустим, – проговорил Родион, и по тону слышалось, что допущение далось ему не без усилия. – Заместитель из бывшего шаромыжника… Кадровая политика нетривиальная. Я запру серебро, – добавил он сухо.

– По оперативной части. Обруч оставил горячий след. Кейван предупреждён, знает, что его прочли, знает, что обруч у чужих. Нити, которые вытащил Хоакин: имя, московская квартира, внешность Могильщика, связь с Астраханью. По ним и пойдём.

Коршунов раскрыл блокнот и вернулся к записям.

– Квартиру в Москве ищем по образам. Это центр, если судить по обстановке. Я бы сказал, что Арбат, но район можно сузить. Через Астрахань попытаемся установить полную личность: Кейван там появлялся, кто-то мог запомнить. Могильщик, – добавил Родион. – Мы получили его примерный портрет, хотя до этого никто не знал, как он выглядит. Без имени шансы невелики, но попробуем, ядрёна-матрёна, попробуем…

– Работай. Круг знающих о Хродрике: ты и Хоакин, оба ограничены клятвов. Пусть так и остаётся.

Коршунов захлопнул блокнот и убрал во внутренний карман. Посмотрел на дверь, за которой в коридоре сидел связанный клятвой испанец, допивая чай и приходя в себя после двух ударов, чуть не стоивших ему жизни.

– Шулер, – произнёс Родион задумчиво. – Ладно. Посмотрим, что из него выйдет. Ваше… – он запнулся, и в этой запинке, длившейся полвздоха, уместилось всё, что он передумал за последние четверть часа. – Прохор Игнатич. Разрешите идти.

– Иди.

Дверь закрылась.

За окном темнело, и часовой на крыльце запалил фонарь, и жёлтый круг лёг на мокрые доски двора. Повернув на пальце перстень, я ощутил тёплое серебро, чуть подрагивающее, как бьётся пульс, если прижать палец к запястью. Имена на внутренней стороне ободка я знал наизусть: жена и дочь, мертвы тысячу лет, но перстень помнил их обеих.

Новые нити уходили в работу вместе с Коршуновым. По ним и двинемся. Ночь наступала, и впереди ждало много дел.

Глава 10

Сводка лежала на столе, и граф Меншиков отказывался к ней прикасаться, глядя на документы, точно на гадюку.

Жилин положил папку ровно, как клал всегда, сдвинул к левому краю столешницы, рядом с подставкой для визиток и стопкой счетов-фактур. Помощник выучил привычку шефа: входящие бумаги слева, исходящие справа, на середине пусто. Чистая полировка тёмного красного дерева между двумя стопками означала контроль, и Меншиков терпеть не мог, когда на ней что-нибудь оставалось. Помощник графа отступил к двери и замер.

Двумя пальцами Виктор Алексеевич подтянул папку, раскрыл, пробежал первую строку и вторую. Закрыл, сцепил пальцы перед собой и уставился в окно. Внизу, на стоянке, грелись на июньском солнце четыре тяжёлых тягача с полуприцепами, украшенные логотипом «Транзит-Содружество» на бортах: синяя стрела, рассекающая карту. Буквы на ближнем выгорели, и стрела выглядела тусклее, чем ещё год назад.

«Пилотный участок Угрюм – Владимир собран. Уровень и ось обеих колей сошлись в стыке. Щебёночная подушка утрамбована, шпалы уложены, рельсовое звено закреплено. К Мурому начата разметка трассы».

Несколько секунд Меншиков сидел неподвижно, и Жилин, не раз видевший это поведение, уже привычно начал отодвигаться к дверному косяку. Граф вскочил, стул отъехал назад, ударившись о подоконник, папка слетела со стола и веером рассыпалась по паркету, а кулак обрушился на столешницу так, что чернильница подпрыгнула и расплескала чёрную каплю по полировке. Визитницу смело на пол.

– Собрали! – выкрикнул Меншиков, и голос сорвался на верхней ноте, как бывало всегда, когда энергии внутри невысокого жилистого тела набиралось слишком много, чтобы выпустить её словами. – Собрали, мать его! Ты послушай, Жилин, ты послушай, что они там творят! Как будто меня тут и вовсе нет!

Помощник вжался в дверной косяк и молчал. За долгие году службы графу он научился различать оттенки хозяйского гнева и знал, что этот, верхний, самый горячий, не требует ответа. Ответ только подольёт масла в огонь, и тогда полетят уже не папки.

Виктор Алексеевич метнулся от стола к окну, развернулся, прошёл мимо кресла, не сев, рванул створку шкафа, захлопнул, прошёлся обратно. В метре шестидесяти двух роста помещалась энергия на троих: скулы заострились, тёмные глаза смотрели на Жилина снизу вверх, и помощнику хотелось пригнуть голову. Костюм от лучшего московского портного топорщился на лопатках, обтягивая напряжённые мышцы.

На третьем развороте граф замер у окна и упёрся ладонями в подоконник. Внизу, на стоянке, стояли его машины. Из четырёх окон кабинета три выходили на стоянку, и на каждом тягаче повторялся тот же логотип. Тридцать тысяч машин от Пскова до Благовещенска, базы в каждом втором княжестве, охрана в десятки тысяч стволов, конвои, кормившие половину торговли центра. Всё это вместе давало Виктору Меншикову то, ради чего он перешагнул бы через любого: когда князь звонил в «Транзит», он просил, когда купец хотел протащить груз через три княжества, он платил и ждал, а когда граница закрывалась, Меншиков звонил, и граница открывалась лично для него. Значимость! Значимость… Единственная твёрдая валюта, которую граф копил с тем же упорством, с каким белки зарывают орехи в лесу.

А теперь по земле, где стояли его склады, где колеи были протёрты его колёсами, где каждая таможня знала его имя, легли рельсы, и легли аккуратно, бесшумно, будто его и вовсе нет.

Ухватившись обеими руками за каминную полку, граф постоял, упираясь лбом в холодный камень. Дышал через нос, шумно, прерывисто.

За время стройки граф ударил по врагу трижды, разными способами. Ни один не попал в цель.

Оторвавшись от камина, граф подобрал с пола один из листов сводки, разгладил на столе и ткнул пальцем в строку. Палец подрагивал.

Первый удар шёл через главу Купеческой гильдии Содружества Рябушкина. Лозунг, который Меншиков запустил через подконтрольных ему купцов, был до красоты прост и до неприятности правдив: дорога пустит по миру тысячи людей, извозчиков, конвойных охранников, кладовщиков, грузчиков, всех тех, кто кормился за счёт колёс, зарабатывал горбом свои копейки, растил на эти деньги детей. Рельсы отберут у них хлеб и выбросят на улицу. Довод работал, потому что содержал часть правды, а это в руках умелого человека режет не хуже прямой лжи.

Расчёт строился на том, что гильдия подхватит лозунг, купцы понесут его в княжеские приёмные, а князья, напуганные перспективой голодных толп, сами надавят на Платонова. Первую неделю так и шло: Рябушкин, в обмен на кое-какие уступки, послушно вынес тему на заседание гильдии, торговые газеты подхватили, и в двух княжествах мелкие ямщицкие артели устроили сход, на котором потребовали от своих князей «оградить трудовой люд от рельсовой напасти».

Платонов не стал ни отнекиваться, ни отбиваться словами. Перебил лозунг делом. Глава его пресс-службы Самойлова выложила на всеобщее обозрение простую вещь, скучную, как бухгалтерская ведомость, и оттого весьма убийственную: поезд довозит груз до станции, а от станции до двери его тянут всё те же возчики на тех же лошадях и грузовиках, склады на станциях грузят по-прежнему, вдоль всей линии нужны обходчики, ремонтники, стрелочники, охрана составов и станций. Те самые руки, которые лозунг хоронил, на дороге ожидали рабочие места в той же области снабжения и логистики, под крышей и с регулярным жалованьем. Тут же было объявлено, что набор людей для обучения будущим железнодорожным специальностям уже идёт вовсю, что создало определённый ажиотаж среди наиболее хватких людей.

Меншиков целил в страх людей потерять заработок, а тем вместо страха раздали адреса контор, куда следует идти наниматься. Чужие цифры придавили лозунг, и от лозунга не осталось даже приличного огарка.

Лист полетел на стол, за ним потянулся следующий. Во рту горчило.

Ценами «Транзит» ударил проще. Вдвое задрал ставки на тех маршрутах, по которым Платонов тянул рельсы: хочешь груз завтра, плати по новому прейскуранту, а хочешь дёшево – жди, когда они свой поезд достроят. Приём был из старого арсенала, Меншиков обкатывал его годами: взвинчиваешь цену, купец воет, вой доходит до князя, князь давит на того, кто мешает, помеха исчезает, ты снижаешь ставку и выглядишь спасителем. Работало, потому что любой торговец думает ближней неделей. У него капуста на складе вянет, оплата контрагенту горит к четвергу, хозяин помещения стучится в пятницу с квитанцией. Какие ему рельсы, которых ещё незнакомо сколько ждать? Ему груз довезти до покупателя нужно вчера, и если для этого надо пойти к князю и потребовать заткнуть дорогу Платонова, он пойдёт и потребует, потому что завтрашний убыток кусает сильнее неопределённой будущей выгоды. На этом держался весь расчёт.

Граф стиснул зубы, провёл ладонью по щеке и задержал руку на подбородке, царапнув ногтем трёхдневную щетину.

Расчёт оказался дрянным. Он задирал цену, а купцы не шли к князю, купцы шли к себе за стол и брали карандаш. Разница между новым тарифом «Транзита» и стоимостью перевозок с помощью будущих вагонов, предусмотрительно обнародованный всё той же пресс-службой, ложилась на бумагу двумя столбцами, и второй столбец бил первый наголову, без всякого усилия со стороны Платонова. Каждая накрученная копейка превращалась в строчку рекламы для дороги, за которую граф платил из своего кармана. Это было сродни тому, как если бы владелец трактира, желая разорить конкурента через дорогу, повесил на свою дверь табличку «У нас в три раза дороже» и удивился, что очередь выстроилась не к нему. Платонов фактически тут ничего не предпринимал: Меншиков собственноручно, на собственные деньги объяснил каждому купцу Содружества, от чего избавят рельсы. Першило где-то за грудиной, в том месте, где у нормальных людей живёт стыд, а у графа Меншикова образовалось пустое, обожжённое пятно. А ведь идея казалось такой ловкой и эффективной…

Третий удар шёл через Великий Новгород. Двигатели для тепловоза поставлял новгородский Бастион, и Меншиков попытался давить на Михаила Посадника: ваши двигатели убивают весь рынок грузоперевозок, под удар попадут ваши же продажи движков для моих грузовиков, и перевозки ваших же товаров. Посадник должен был испугаться потери грузового сектора и придушить поставку тепловозных двигателей ради сохранения автомобильных. Так выглядел расчёт.

Посадник не испугался. Он даже не отказал. Тихо, без объяснений, свёл в столбик волжскую торговлю и заказы на тепловозные двигатели по одну сторону, потерю части грузовиков по другую, увидел, куда клонится перевес, и остался в стороне. Не встал за Меншикова, не встал за Платонова. Взвесил своё, выбрал свою выгоду, а графа с его страхами обошёл вниманием, как обходят грязное пятно на тротуаре.

Кулак Меншикова ударил по столу ещё раз, глуше. Чернильница дёрнулась, звякнув. Жилин у косяка уловил, что второй удар вышел тише, и ему стало не спокойнее, а холоднее под рубашкой: когда граф переставал кричать, начиналась настоящая работа.

Самое скверное в новгородской истории было не то, что Посадник отказал. Если бы отказал, в отказе содержалось бы уважение, признание, что предложение заслуживает ответа. Посадник же обошёлся без ответа. Он взвесил, посчитал, выбрал то, что выгоднее, и двинулся по своим делам. В его расчётах Меншиков фигурировал не как противник и не как союзник, а как погрешность, которую можно не учитывать. Графа фактически уже списали с игральной доски. От этой мысли его корёжило так, что хотелось убивать, потому что привык быть гирей на чужих весах, а Посадник смахнул его с чашки, как крошку со скатерти.

Упираясь костяшками в столешницу, Меншиков смотрел на разлетевшиеся листы сводки. Жилин стоял у двери и ждал, потому что годы слубу графу вымуштровали в нём одно точное знание: за взрывом наступает тишина, а после затяжной тишины Виктор Алексеевич отдаёт распоряжения.

Все три захода провалились, и осколки трёх его планов складывались в картину, от которой Меншикова перекосило. Его тонкую, выверенную, многоходовую игру переломили в лоб, как сухую палку через колено. Там, где он доставал, Платонов отвечал прямым ударом, а там, где не доставал, дорога оказывалась слишком явно выгодной, чтобы задушить её шёпотом. Коварство не берёт того, кто на хитрые схемы отвечает грубой неприкрытой силой, а значит, все мягкие рычаги влияния кончились, ведь первая дорога тем временем легла в стык.

– Жилин, – позвал граф, не оборачиваясь. Голос у него выровнялся, и помощник, привыкший бояться крика, от этого ровного голоса побледнел заметнее.

– Слушаю, Виктор Алексеевич.

– Выйди. Через час зайдёшь.

Жилин опустился на корточки, подобрал листы с паркета, выровнял стопку, защёлкнул папку и прикрыл за собой дверь. Помощник давно развил уникальный навык: он умел закрывать дверь в кабинет начальства так, чтобы петли не скрипнули, каблуки не стукнули, а воздух, не дай бог, не шевельнул бумаги на столе. В иные дни этот навык спасал ему карьеру вернее любого коммерческого таланта.

Граф остался в кабинете. Подошёл к окну. Внизу на асфальте стояли грузовики, и синяя стрела на борту ближнего припылилась до серого, как будто кто-то стирал её ластиком. Он смотрел на эту стрелу, подолгу, пустыми глазами, и то, что шевелилось у него внутри, кто-нибудь другой обозвал бы отчаянием, а Виктор Алексеевич обзывал сырьём, и обращался с ним соответственно.

Насчёт сырья его просветил отец. Алексей Меншиков сформулировал это коротко, когда Виктору было четырнадцать: ярость, которую выплёскиваешь, выдыхается за вечер, а та, которую копишь внутри, работает годами. Отец удерживал свою семь лет. Семь лет он методично, без единого повышенного тона и без единого скандала, разорял потомков человека, чей дед отнял у Меншиковых Симбирск. Отец пережил его на двадцать два года.

Виктор Алексеевич оторвался от окна, сел за стол, вытер чернильную каплю с полировки носовым платком и аккуратно положил платок рядом. Расправил пальцы на столешнице.

Задушить дорогу снаружи не вышло: ни лозунгами, ни задранными ценами, ни чужими руками. Каждая мягкая петля срывалась раньше, чем успевала затянуться на шее молодого князя-мерзавца. Платонов не играл в эти игры. Он строил, и строил быстрее, чем ему успевали помешать. Оставалось одно: пускай дорога убьёт себя сама, на глазах у всех, и так, чтобы это списали на инженерный просчёт, а не на чужое вмешательство. Рельс, не выдержавший нагрузки, шпала, просевшая в размытый грунт, крепление, ослабшее на повороте. Одна-единственная инженерная катастрофа на первом же гружёном составе, многочисленные жертвы, от которых сам Платонов отшатнётся, а купцы побегут забирать деньги, вложенные в облигации, и идея рельсового пути будет похоронена на десятилетие. Кто после этого вложит деньги в ноу-хау, которое буквально рушится под колёсами?..

Откинувшись в кресле, Меншиков уставился в потолок. Ярость никуда не делась, она жгла его изнутри, когда он думал о Посаднике, забывшем о его существовании, и о Платонове, который его ударов попросту не заметил. Однако огонь перестал метаться и плескать по стенам. Он сжался в ровный столб, и граф знал по отцовскому примеру, что такого запала хватит надолго.

Через час Жилин вернулся. Граф сидел за чистым столом, чернильное пятно было стёрто, визитница стояла на месте, и папка со сводкой лежала ровно, слева, закрытая.

– Мне нужен человек, – произнёс Меншиков тихо, и от тихого голоса у Жилина снова свело челюсть. – Человек, который разбирается в рельсовых путях. Трамвайный инженер или бывший инженер, но грамотный. Из тех, кого не жалко, и кого самого никто не пожалеет. Найди такого.

Жилин кивнул и вышел.

* * *

На следующий день около полудня барон Стефан Пожарский поднялся по ступеням владимирского штаба Стрельцов, кивнул часовым и прошёл в малый зал, где уже расставляли стулья и вешали карты.

Совещание барон назначил на час дня, а сам явился загодя: привычка командира, которому нужно увидеть помещение пустым, прежде чем заполнить его верными людьми. Зал невелик, с низким потолком, оштукатуренными стенами и двумя окнами на внутренний двор. Посередине стоял длинный дубовый стол, исцарапанный кружками и чернильными пятнами, оставшийся от прежнего начальства. На стене висела карта Рыбинского моря, утыканная булавками с разноцветными флажками, рядом – детекторная сетка Арсеньева и Сазанова, нарисованная на плотной бумаге, с красными кружками над каждым зафиксированным очагом. Красных кружков набралось больше сорока.

Синеус подошёл к карте и остановился. Левая рука полезла в карман за самокруткой, правая легла на край стола, нащупала кусок хрящевой пластины, отколотый от панциря крупной Стриги при разведке. Тяжёлый, грубый, шершавый и чертовски холодный. Остеомантия откликнулась мгновенно: костная основа, поверх неё хрящевой нарост, плотный и правильный, какого у Стриг прежде не водилось. Тварь обросла бронёй, и даже штуцерная крупнокалиберная пуля с определённой дистанции её уже не возьмёт.

Он положил пластину на стол, закурил и выпустил струю дыма в приоткрытое окно. До совещания оставалось двенадцать минут, и зал за его спиной был пуст. Двенадцать минут тишины, которую скоро зальют голосами спорщиков и сомневающихся.

Без пяти час в зал набились офицеры. Семеро: шесть полковых командиров и Панкратов, начальник тренировочного центра. Полковник Терентьев из Мурома, сухопарый и деловитый, сел слева и сразу раскрыл блокнот. Полковник Огнев из Владимира расположился напротив, уткнулся в карту, вежливо поздоровавшись. Полковник Дьяков из Ярославля, грузноватый, с румяным лицом завсегдатая трактиров, устроился рядом с Огневым и покосился на него, будто сверяя выражение собственного лица с чужим. Майор Веремеев из Гаврилова Посада кивнул Синеусу и сел молча. Два капитана от покровского и ковровского гарнизонов заняли стулья у стены. Их приглашали пока по привычке, потому что новички ничем себя не зарекомендовали.

Костромской полковник Златоусов явился последним, на две минуты позже назначенного, оглядел зал с прищуром, точно покупатель разглядывающий лошадь на ярмарке, и устроился в дальнем конце стола, скрестив руки на груди. Опоздание было просчитанным, и Синеус это знал: достаточно, чтобы показать, что полковнику плевать на расписание барона, и недостаточно, чтобы получить за это замечание. Мелкий бунт мелкого человека.

– Начнём, – Пожарский вдавил окурок в пепельницу. – На дне Рыбинского моря засело гнездо Бездушных. Затопленный паводком городок: улицы, частоколы, церковь с колокольней в середине. Водяные укоренились в утонувших избах и церкви. Форма логова, – палец прочертил по карте кольцо, – гнёзда вокруг центрального узла. Церковь и площадь на самой глубокой яме, тридцать метров. Скопление плотнее, чем любое наземное гнездо, которое мы встречали за последние месяцы.

Терентьев наклонился вперёд, разглядывая красные кружки.

– Во время сканирования твари рыскали по дну, предугадывая появление людей, и под конец атаковали лодку слаженно, единым валом, – продолжил Синеус. – У колонии есть командир, скорее всего Жнец, маловероятно что Кощей. Пока он жив, кольцо держится.

Он взял панцирную пластину и положил перед полковниками. Златоусов первым потянулся, повертел в пальцах, постучал костяшками.

– Кость?

– Хрящ поверх кости. Нового типа. У Стриг такого не было. Не всякая пуля возьмёт.

Тишина продлилась несколько секунд. Пластина обошла стол по кругу: каждый подержал, постучал, положил обратно. Скептицизм после этого заметно поубавился. Цифры на карте допускали споры, а кусок панциря, тяжёлый и холодный, оспорить было нечем.

– План двухслойный, – Синеус ткнул пальцем в карту. – Рядовую массу выдавить и добить, командира взять отдельно.

Зал загудел. Пожарский переждал, пока отзвучат первые возражения, и начал раскладывать по полкам.

На Волге, выше и ниже Рыбинского моря, глубины позволяли работать проще. Криоманты замораживают участок до самого дна в монолит, оставляя незамёрзшие коридоры, куда тварь побежит от мороза, а на выходе из коридоров ждут ударные группы с огнём. Огневую поддержку дадут привлечённые извне союзники, обученные работать слаженными группами. Лёд лишит врагов мобильности, а пламя добьёт.

Полковник Огнев подобрался на стуле, когда разговор свернул на химию. К нововведениям из Гаврилова Посада владимирский полковник относился примерно так же, как пожилой кот относится к новой миске: долго обнюхивал, потом ел из старой, потом всё-таки пробовал, потом делал вид, что питался из новой с самого начала. Синеус обратился к Зарецкому, главному технологу Гаврилова Посада, ещё за две недели до совещания: ему требовался состав, от которого Бездушным станет в воде не продохнуть. Задача непростая, если не знаешь прецедента. Прецедент имелся: Прохор когда-то выкуривал тварей из Мещёрского капища смесью Дымянки с серой. Принцип годился, только среда была другая.

Зарецкий прислал решение и партию геля: переработанная Дымянка, при контакте с водой расходящаяся во взвесь, которая выжигает некротические рецепторы тварей. Для Бездушных, что едкий дым в запертом помещении. Вместе с партией геля Зарецкий прислал две страницы инструкций, набранных мелким почерком. На полях стояла приписка: «При попадании в глаза промыть водой и обратиться к целителю. При попадании в рот вызвать целителя. При попадании на Бездушного вызвать огнемётчика». Юмор у Александра всегда был специфический.

– Не потравим реку? – тут же встрепенулся Огнев. – Там три деревни ниже по течению, которые живут рыбой. Если та передохнет, крестьяне нас на вилы поднимут раньше Бездушных.

– Для людей и рыб безвреден. Через сутки распадается. Зарецкий проверял, ни одна не сдохла.

– Люди тоже? – прищурился Златоусов.

– Я опускал руку в раствор на десять минут. Покалывает, не более. Крестьян не потравим, господа. Хорошо, что хоть рыба вам стратегически важна, – негромко заметил Синеус, – а то жизни моряков, помнится, важными не считались.

Златоусов и Дьяков смутились, Огнев хмыкнул, записал что-то в блокнот, кивнул.

Схема выдавливания Бздыхов на море обсуждалось подробно: концентрат сбрасывают точечно над гнёздами, гидроманты держат и гонят взвесь к окраинам затопленного городка, тварь идёт по коридорам улиц к огневым мешкам на мелководье. Под воду стрелять неэффективно, оттого и выгоняют наверх.