Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Выходило, что не знает. Тишина за столом стояла вроде бы домашняя, но обманываться ею не стоило: так затихают не в покое, а когда отучились подавать голос. Ломали этих людей давно, годами, пока привычка к страху не въелась в самую кость. Дети, двое младших, ели быстро, не поднимая глаз, и затихали каждый раз, когда отец брался за бокал. Тех самых детей я утром и вызвался отсюда вытащить. Теперь глядел на них через стол и видел, что одного, похоже, спасать уже поздно. Младший, подросток лет тринадцати, косился на старшего брата и перенимал у него посадку головы, разворот плеч, ленивую барскую медлительность жеста. Учёба шла прямо за ужином, и шла успешно. На моих глазах в доме подрастал второй такой же, и мать, сидевшая напротив с пустой улыбкой, проигрывала эту тяжбу год за годом.

Старшего звали Пётр, наследник. Он сидел развалясь, по-хозяйски, и весь вечер искал случая показать отцу, какой из него вырос отменный хозяин.

Случай не заставил себя долго ждать.

Молодая служанка, разливая вино, пролила несколько капель на скатерть у его прибора. Малость, которую другой не заметил бы. Пётр перехватил её руку за запястье, вывернул так, что она охнула, и держал, косясь на отца. Проверял, видит ли тот.

– Криворукая идиотка, – процедил он, и в голосе была не злость даже, а старательность, надрыв человека, который играет жёсткость, потому что своей в достаточной мере у него ещё нет. – завтра же тебя поучат, как господам прислуживать.

Он отпустил её запястье, толкнув, и обвёл стол взглядом, ожидая одобрения. Прежде всего – отцовского.

Юсупов одобрения не дал. Он поморщился, едва заметно, и отвёл глаза к своему бокалу, и в этом коротком движении было больше презрения, чем в любом окрике. Сын перестарался, спорол горячку, превратил пустяк в дурное представление перед гостем; отец это видел, и брезговал. Не жестокостью брезговал. Расточительностью. Тем, что мальчишка шумит там, где настоящий хозяин управился бы одним жестом, не повысив голоса.

Пётр поймал эту гримасу. Я следил за ним и видел, как он её засёк, как погас, как заёрзал, ища, чем бы немедленно её перебить, заслужить иной взгляд. Капкан был устроен так, что выхода из него не было: чем сильнее сын тянулся к отцовскому одобрению, тем вернее ловил отвращение, и тем сильнее тянулся снова.

Я ел молча, и перед глазами стоял тот самый герб над заводскими воротами, о котором я думал ещё днём. Днём я прикидывал, как далеко скатился холёный делец от предка-героя. Теперь, за этим столом, видел ступень ещё ниже. У дельца, при всей его хватке, вырос крикливый наследник: спесь перенял, ума – нет, жестокость – есть, расчёта – нет. От осинки не родятся апельсинки. Огонь этого рода не просто выгорел – он тлел всё слабее из колена в колено, и Пётр был его последним, самым жидким отсветом.

Девушка ушла за вином, прижимая к боку больную руку, и я отметил её, как отмечал за день многих, кто был достоин совсем иной жизни.

Спать меня уложили в дальнем крыле, в покоях, обставленных с тем же сдержанным достатком, что и весь дом. Я разделся, погасил верхний свет и лёг, но заснуть не успел. В дверь скользнули без стука.

С лёгким интересом ожидая убийцу, я оказался разочарован.

Девушка. Молоденькая, лет восемнадцати, с тяжёлой русой косой, переброшенной на высокую грудь и лицом, на котором не было ни кокетства, ни охоты – одна пустая покорность. Не та, что разливала вино, другая, и одета она была в одну ночную сорочку, тонкую, не для осенней ночи, а для одного-единственного дела. Она затворила за собой дверь, прислонилась к ней спиной и через миг полупрозрачная сорочка скользнула на пол. Девушка опустила глаза, ожидая.

Подарок. Выродок Юсупов прислал мне подарок…

Я не сразу понял, что это проверка, а поняв, едва не усмехнулся в темноту. Старик не оставлял попыток измерить меня по себе. Днём прощупывал, далеко ли зашла моя разведка. Теперь прощупывал, далеко ли зашёл мой идеализм. Великий князь ходит по заводам, морщится на синяки крестьян, толкует про волю да про достоинство, а ну как подсунуть ему ночью красивую подневольную девку? Откажется ли? Или окажется таким же, как и все, и можно будет завтра, на дебатах, глядеть на него уже без всякого почтения, как на лицемера, который других учит совести, а сам красивой девки не упустит?..

– Оденься, – приказал я.

Она вскинула на меня глаза, и в них плеснул чистый, животный страх. Не стыд. Страх.

– Не по нраву ли я вам, барин? – выговорила она шёпотом, и руки у неё дрогнули, готовы угодить, лишь бы не вышло, чего она боялась пуще всего.

– Оденься, – повторил я твёрже. – И сядь вон там. Никто тебя не тронет.

Она послушалась и опустилась на край скамьи у стены, сжавшись в комок, не понимая, что за беда на неё свалилась и чем эта беда обернётся к утру.

– Слушай меня. Дело не в тебе, девочка. Мне не по нраву, когда живого человека под страхом загоняют в чужую постель, как вещь, которую можно подарить и забрать.

Она глядела на меня, не веря. За годы службы в этом доме её, должно быть, ни разу не миновала рука, которая не била и не брала силой.

– А чтоб тебе не влетело, – добавил я, – поутру скажешь им, что было всё, как велели. Что князь остался доволен и продержал тебя до рассвета. Так будет вернее. Уходи и спи спокойно.

Она кивнула, всё ещё не понимая.

– И вот ещё. Поверишь сейчас или нет – дело твоё, но скоро тут многое переменится. И вот этого, – я повёл подбородком на дверь, на весь спящий за ней дом со всеми его грехами и мерзостью, – этого больше не будет. Запомни, что я сказал.

Больше я ей ничего не объяснял. Объяснять перепуганной девчонке расклад было незачем, да и не поняла бы она этого. Вскоре она покинула комнату, а сам я лёг и уснул быстро, вполуха сканируя обстановку, по давней походной привычке.

Утром я поднялся затемно, оделся, побрился у зеркала холодной водой, не торопясь, и осмотрел в зеркале человека, которому сегодня предстояло при всём Содружестве разбить Юсупова на его же поле. Выражение лица было ровным, уверенным. К дебатам я был готов давно.

Закончив, глянул на часы. Прикинул время. На Рыбинском сейчас уже светало, и брат выводил Стрельцов на воду.

Синеус начинал зачистку гнезда.

Глава 14

Утро на Рыбинском море выдалось серым и низким, и барон Стефан Пожарский встретил его стоя на платформе из шести судов, стянутых бортами в одно неповоротливое целое.

Под ногами вздрагивали доски, перехлёстнутые тросами и скобами. Рыбинское море, не море вовсе, а когда-то разлившаяся паводком Волга, что проглотила целый городок, лежало под платформой мутной, тяжёлой массой, и где-то в тридцати метрах под килем, в утонувшей церкви и утонувших избах, ждало гнездо. Синеус положил ладонь на обломок хрящевой пластины Стриги, привязанный к поясу. Холодный, шершавый кусок брони служил ему якорем: через него остеомантия раскрывалась шире, и кости под толщей воды читались внятнее.

За спиной командира расчёты разбирали палубу на сектора, и делали это без единого лишнего слова. Огневые пары вставали по сцепленным бортам там, где барон расчертил их ещё на бумаге: первый номер с пулемётом к планширю, второй на полшага позади, с запасными лентами под рукой. Десятники проходили вдоль строя, проверяя, и проверять, по правде, было нечего. За три месяца единые протоколы вросли в людей так глубоко, что расчёты разбирались по местам без команды и без суеты, точно хорошо пригнанный механизм. Гидроманты держались отдельной кучкой у кормы, бледные и сосредоточенные, и один из них уже пробовал воду ладонью, прислушиваясь к чужой стихии. Рядом стыли криоманты, и от их рук тянуло знобким холодком даже сквозь брезент курток. Корпус, который Пожарский сшивал из разнобоя шести полков, стоял перед ним готовый и ждал отмашки.

Он закурил, выпустил дым в стылый воздух и оглядел свою сцену.

Военные корабли из немногочисленного ярославского и костромского флота оттесняли к берегам купеческие баржи и суда, что не успели уйти ранее. Капле́й[5]5
  Капитан-лейтенант – высшее из званий младших офицеров ВМФ.


[Закрыть], которого барон ещё накануне добыл у военной флотилии, разводил их в стороны без церемоний, и купцы на палубах крестились, не понимая, что за чертовщина творится на их торговом пути. Один шкипер, рыжебородый, перегнулся через фальшборт и смотрел, открыв рот, на ряд военных лодок, гидромантов в их числе, и на командира в куртке с сигаретой в зубах. Синеус коротко усмехнулся. Зрелище, что и говорить, для торгового человека невиданное.

– По местам! – бросил он, и амулеты на шее офицеров дрогнули в ответ.

Операция началась по плану.

Суда сбросили концентрат точечно над окраинами утонувшего городка. Гель Зарецкого, переработанная Дымянка, при встрече с водой расходился взвесью, и гидроманты держали эту муть и гнали её внутрь, по улицам, по проулкам между утонувших срубов, к самому центру. Вели поток в связке, передавая его от мага к магу, и там, где один уставал держать течение, его подменял сосед, не дав мути расползтись. Вода побурела. Первые твари полезли наверх, по затопленным коридорам, выдавленные едкой взвесью, – ошалелые, облепленные илом и ракушками, с отваливающимися на ходу пластинами. На отмелях, в огневых мешках, их встречали тепло, но вовсе не хлебом и солью.

Тварь выволакивалась из бурой воды на илистый склон, ослеплённая, с разъеденной гелем мордой, скребла клешнями по топкому берегу и подставлялась вся, от загривка до брюха, ещё прежде чем находила, куда ползти. Огневые пары держали этот срез отмели под перекрёстным огнём и раньше времени не открывались: под водой свинец вяз и почти не брал, оттого ждали, пока та вылезет целиком, и только тогда первый номер давал длинную очередь, по сочленениям, по мягкому стыку меж пластин. Хрящевая броня местами держала пулю; тогда свинец высекал из панциря искры и костяную крошку, тварь дёргалась и лезла дальше, а второй номер уже смещал прицел ниже, под сустав, и валил её на бок. Добивал чаще Стрелец со штуцером или огнемётчик: короткий язык пламени по облепленному илом хребту, и Бздых оседал, дымясь и шкворча у самой воды. На каждый десяток шагов берега приходился свой расчёт и своя растущая груда подёргивающихся туш у кромки. Никто не суетился, никто не палил впустую.

Синеус прошёлся взглядом по линии. Ни один ствол не бил вхолостую, ни один не лез в чужую полосу; то, что он вбивал в людей последние месяцы, не давало им сбиться и в этой ровной, будничной мясорубке у воды. Несло палёным, тиной и сладковатой гнилью разъеденного нутра, и к этому смраду здесь притерпелись все, кроме купцов на отжатых к берегу баржах.

Барон проводил остеомантией одного Трухляка от самого дна. Тот шёл вверх по утонувшей улице, спотыкаясь о затопленные брёвна, гель выедал ему некротические рецепторы, и тварь рвалась прочь от боли, поднимаясь наверх, к свету. Скелет её Синеус читал внятно, до последнего хрящевого нароста. Трухляк выбежал на отмель, ослеплённый, и тут же напоролся на залп. Барон отпустил его кости и перевёл внимание дальше. Один из сотен. Стрелецкий корпус работал, как надо.

На волжском участке, выше и ниже Рыбинского моря, бушевал огонь.

Криоманты к тому часу уже сковали мелководье до дна, оставив незамёрзшие коридоры, и по этим коридорам, спасаясь от магии, побежали твари – прямо на выходы, где их ждали. Лёд служил здесь не оружием, а изгородью. Морозом колонию было не извести, и криоманты и не пытались это сделать. Они лишь сгоняли Бездушных с насиженных глубин, выдавливали их туда, где на самой кромке, монстров уже ждал огонь.

Именно здесь сражались рыцари Ордена Чистого Пламени. Те самые, что не так уж давно стояли с Синеусом плечом к плечу под Детройтом, и которых он сам, помня их выучку, выпросил у Дитриха на эту охоту. Вёл их комтур Бронислав Стойкий, белорус, отданный в послушники ещё мальчишкой и поднявшийся в Ордене до своего чина. Со Стрельцами он говорил на одном, понятном без толмача наречии, и оттого магия рыцарей и свинец стрелков на волжском участке складывались в единый ритм без накладок и без той ревнивой грызни, что обычно отравляет работу чужих друг другу отрядов.

Работали они звеньями, слаженными тройками: один держал защитный барьер, второй орудовал зачарованным клинком в ближнем бою, не подпуская врагов ближе, а третий прикрывал собратьев и добивал тварей магией; и серебряный орденский крест темнел на сюрко под брызгами крови и воды. Зрение рыцарей изрядно отличалось от зрения обычных Стрельцов. Пироманту, например, открывалось тепло живого мира, а у самой кромки незамёрзшего прохода в этом тепле зияли провалы стылой пустоты, мертвее окружавшего их льда; по ним, по холоду, которого внутри живого быть не может, такие маги и читали тварь, ползущую наверх вслепую, прежде чем та выламывалась на свет. Пиромант выжигал воздух перед коридором добела, и Трухляк, выскочивший на лёд, успевал сделать два шага обугленным остовом, прежде чем рухнуть.

Тонкость их ремесла Синеус оценил отдельно. Жечь без разбора здесь было нельзя: лёд работал на людей, гнал к ним добычу, и расплавь его сгоряча – рухнет весь загон. Рыцари-пироманты управляли пламенем так, что в полуметре от кипящего добела воздуха лёд даже не подтекал; температуру они держали с точностью, недоступной обычному магу, и стылые стены оставались целы. Одна Стрига, взвившаяся над струёй огня, метнулась к самому Брониславу поверху, и комтур не отшатнулся, не ударил вслепую. Вместо этого он повёл рукой, и от пальцев протянулась нить огня тоньше волоса и горячее раскалённого прута, что прошла сквозь сочленение клешни, и конечность отвалилась обрубком, а сама тварь, ещё живая, рухнула под добивающий залп с фланга.

Работу рыцарей Ордена можно было сравнить с ремеслом хирургов. Когда у одного сила шла на убыль, тот без слова отступал на шаг, и второй немедля занимал устье прохода, так что коридор не оставался открытым ни на удар сердца. Боевых магов Синеус перевидал на своём веку без счёта, и большая их часть рвалась геройствовать поодиночке, на показ. Эти умели воевать единым строем, не зря их так хвалил старший брат. За тем он их и позвал. Дисциплина у них была железная, и этим выгодно отличала их от многих иных военных подразделений.

Рядом проходили выпускной экзамен сводный батальон новобранцев под прикрытием Муромского полка. Единые сигналы, ротация огневых пар, как учил подполковник Панкратов, ни одного лишнего движения. Связь шла почти без голоса, ведь в таком грохоте пальбы и не услышишь ничего: десятник вскидывал кулак, амулет коротко вздрагивал на шеях звена, и линия отвечала перестроением, понятным без окрика. Новички, первый выпуск тренировочного центра, держался поблизости от муромцев на тихом краю, и Терентьевские ветераны показывали мальчишкам, как оно бывает по-настоящему. Один из новичков, совсем ещё юнец, повёл стволом за вынырнувшим Трухляком чуть дальше, чем держал сектор, и тут же ощутил ладонь соседа-ветерана на плече. Тот не прикрикнул, лишь придавил мальчишку, возвращая его обратно. Юнец выдохнул и со следующей тварью сработал уже чисто, без спешки и без промаха. То, что барон месяцами вколачивал в шесть разных подразделений, наконец срослось: они работали как единое целое, без сбоев и заминок.

Дальше операция, как это и бывает в жизни, пошла не так, рассчитывало командование.

Часть скоплений сидела в подклетях древних домов и провалах так плотно и так глубоко, что наверх их было не выдавить, а огнём с поверхности – не достать. Выманить их на берег целиком не вышло. Десятки костных структур стягивались в один плотный кулак на глубине под ними. Синеус чувствовал это всем нутром, безотчётным холодком чужого взгляда в спину.

Молодой гидромант рядом с бароном побледнел.

– Барон, они… они не лезут наверх. Они вниз уходят. Сбой какой-то…

– Это не сбой, – отозвался Синеус ровным голосом. – Дыши, парень, дыши. Это марафон, а не спринт.

Спокойствие командира на фоне явного провала пугало мальчишку больше самого провала. Пожарский спокойно воспринял изменение обстановки и тут же адаптировался. На совещании барон обещал офицерам иное средство, чем вызвал нешуточный интерес. Теперь оно пошло в дело.

С кормы судов покатились первые глубинные бомбы.

Первую он навёл сам: нащупал остеомантией самое плотное скопление, дюжину костяков, сбившихся в один тяжёлый узел, и кивнул. Болванку столкнули за борт прямо над ним, и спустя несколько секунд глубину тряхнуло так, что судна подпрыгнули на воде. Снизу вспух тугой горб, разошёлся кольцами и опал, выбросив на поверхность мутный фонтан ила, щепы и рваных кусков панциря. Барон проверил скопление остеомантией ещё раз: половина костей в нём осыпалась крошевом, остальные сильно пострадали.

На отжатых к берегу баржах эту картину наблюдали во все вытаращенные глаза. Рыжебородый шкипер, и без того не находивший себе места с момента блокировки моря, при виде вспухшего над водой горба отшатнулся от борта и закрестился истовее прежнего, а следом за ним торопливо осенили себя крестом и его матросы.

Заказывал глубинные бомбы барон в Детройте, через грузного директора мануфактуры с рыжеватыми бакенбардами, чьи контакты в своё время дал брат. Пороховой заряд и кристаллы Эссенции работали вместе, и в этом крылся весь расчёт: взрыв давал силу, магия её множила.

Вторую и третью тяжёлую болванку скатили следом. Била такая бомба не осколком и не пламенем: рванувший на глубине заряд гнал ударную волну сквозь плотную толщу воды почти без потери силы, и та, доходя до твари кувалдой, плющила и рвала Бездушных изнутри, игнорируя крепость чужой брони. Имелись у неё и свои слабости. Чем дальше от места подрыва, тем шире волна расходилась и тем слабее давила, оттого и радиус действия у неё был короткий. Именно поэтому болванки и клали пачками, кучно, в самую гущу согнанной течениями массы, чтобы ни одна тварь не отсиделась в стороне, и всем сёстрам досталась по серьгам.

Барон наводил их прямо по чужим костям, на самые многочисленные скопления, по которым промахнуться было трудно. Подклети и затопленные ямы глушило взрывами, сердце гнезда сотрясало удар за ударом, его численность редела.

Вода в центре вспучилась.

Синеус первым нащупал это своим даром – костную массу такого размера, что прочие на её фоне были рыбьей икрой. Громадный скелет под слоем панциря всплывал из ямы, и барон опознал Бздыха ещё до того, как тот разорвал серую поверхность.

Жнец. Древний. И, холера его дери, гидромант.

Подобный ход со стороны противника барон считал мгновенно, потому что сам к нему Жнеца же и подталкивал: бомбы по логову для того и шли, чтобы хозяину сделалось невмоготу и он поднялся наверх сам, разобраться, кто там так долбит в его избушку. Синеус усмехнулся краем рта, и стоявший рядом гидромант усмешки не понял.

Туша вырвалась в серое утро настоящей горой. Панцирь шёл внахлёст, пластина на пластину, как у мечехвоста, так же называемого крабом-подковой, рябой от вросших ракушек и водорослей, бурый, в потёках ила. Спереди громоздилась рыбья башка с провалами чёрных глаз и рядами сломанных, наросших друг на друга зубов в пасти; по бокам молотили конечности-клешни, каждая в рост человека, и за тушей тянулся плоский хвостовой щит, что бил по воде, поднимая валы. Вокруг этой туши вода жила своей жизнью – закручивалась, вставала стенами, слушалась. Гидромантия…

Следующий вывод Пожарский сделал мгновенно: на глубине эта тварь была почти непобедима. Она держалась в своей стихии, и любого, кто сунется в глубину, перемолола бы в кашу, не выходя на поверхность. Бомбы принесли неожиданный, но полезный результат – вынудили Жнеца подняться наверх, на поверхность, где магия его чуть слабее.

Барон выпрямился.

Безмозглую массу барон крушил прямо с борта судов, не сходя с места и не вступая в ближний бой. У Трухляков и Стриг защитной ауры не было, и остеомантия входила в них напрямую, без всякого сопротивления: он ломал хрящевые наросты, крошил костяные опоры, разнимал сочленения, и тварь оседала и шла на дно камнем. Чужие кости он чувствовал сквозь всю толщу воды, до последнего сустава, и наводил по ним и суда, и бомбы, работая живым сонаром над мёртвой водой. С Жнецом этот приём не проходил. Командир был полноценным магом, и собственная аура смыкалась вокруг его костей изнутри глухой бронёй, сквозь которую чужой воле было не протиснуться. Достать такого можно было только вблизи, голыми руками, ломая его силой, а не магией.

– Держать сцепку! – рявкнул барон, и платформа отозвалась под ногами. – Не дать растащить суда, бьём в упор!

В этот момент Жнец обрушился на импровизированную платформу.

Вода вокруг неё перестала быть обычной жидкостью и сделалась оружием в чужих руках. Рыбинское море выгнулось горбом, чёрная стена встала выше мачт и пошла на сцепку, а под самым днищем начала раскручиваться воронка, утягивая суда в свой зев. Сцепленные корпуса застонали, платформу накренило, людей окатило. Жнец хлестал по палубе водяными жгутами, плотными, как корабельные канаты, и один такой жгут перехватил стрелка поперёк груди, развалив на две части и швырнул корпус о мачту так, что хрустнуло на всю платформу.

Прикрытие барона держалось из последних сил, не давая сцепке развалиться. Гидроманты резали чужую волну встречной, рубили водяную стену надвое, чтобы та обрушивалась мимо бортов; работали той же связкой, что и прежде, передавали нагрузку по кругу, и ни один не надорвался в одиночку. Криоманты ловили взвесь брызг и тут же морозили её в полёте, и в Жнеца летели уже не капли, а ледяные копья. Огневые отделения били через борт в упор, не снижая темпа даже под волнами, что раз за разом смывали лёд с палубы и едва не утаскивали людей. Платформа обрастала ледяной коркой и теряла её под каждой волной. Мелочь лезла на борта десятками, цеплялась клешнями за планширь; двое Стрельцов из Мурома взялись за топоры, встретив перевалившую через нос Стригу и спихнули её обратно. Выучка держала людей там, где голый страх давно разметал бы любое сопротивление. Ещё одного стрелка с краю смыло, и он ушёл под чёрную воду без крика. Кричать на таком ветру и грохоте было без толку.

– Морозьте, суку! – приказал Синеус. – Низ ему приморозьте, чтоб не нырнул!

Криоманты ударили не холодом-оружием, бесполезным против того, кто поглотит значительную часть направленной силы, а простым физическим льдом. Слой за слоем они наслаивали его на нижнюю часть туши, по клешням, по хвостовому щиту, оковывали Жнеца морозными цепями и кандалами, что трещали и нарастали на глазах. Лёд держал тварь у поверхности. Жнец рвался вниз, в родную глубину, всей тушей, и не мог, и от бессильной ярости вода вокруг него вскипала бурым.

Синеус ринулся в бой.

Жнец навалился на сцепку всей тушей, и приморожённое криомантами брюхо легло на сдвинутые борта, как на отмель. Этим барон и воспользовался. Ждать на палубе, пока тварь дотянется до него сама, он не стал. Оттолкнулся, вырастив из-под ноги костяной упор, и прыгнул вверх, на покатую ледяную броню нижнего панциря. Лёд, которым маги сковали Жнеца снизу, держал теперь не только его самого, но и того, кто карабкался на него по этой корке.

Схватка пошла грубой, на измор, без всяких хитростей. Барон лез по живой горе вверх, под нависающие клешни, в самую гущу, туда, где гидромант силён, а добраться до него труднее всего. Цеплялся покрытыми костяной оболочкой пальцами за стыки пластин, за вросшие в панцирь ракушки, подтягивался, срывался, двигался дальше. Жнец почуял на себе чужой вес и завёл клешню через всю спину, чтобы сбросить чужака в воду. Барон прочёл это движение магией раньше, чем оно осуществилось, вжался в панцирь, и зазубренный край свистнул над самой его головой.

Распластавшись на броне, он упёрся ногой в шов панциря, выбросил из предплечья клинок длиной в руку и всем весом вогнал остриё в стык пластин на сгибе клешни. Кость вошла в кость и пробила её. Брызнувшая чёрная жижа плеснула в лицо, разъедая кожу, и он её не отёр, привычно игнорируя боль.

Жнец утробно взревел, вода вокруг него разошлась кругами, и, прогнувшись всем телом, он достал барона хвостом заведя его по спине туда, где тот вцепился. Уйти Синеус не успевал и потому не стал даже пытаться. Удар пришёлся по нему всей тяжестью. Лопатку и ключицу вмяло, плечевую кость раздробило, руку напрочь выбило из сустава, и всё это барон ощутил даже прежде, чем боль вспыхнула по всему телу. Распластанного по броне, впившегося когтями в швы, его не сорвало в воду лишь потому, что удар пришёлся вскользь и не подцепил его снизу, чтобы оторвать. Не дожидаясь, пока восстановится искалеченная рука, он нарастил поверх перебитого плеча костяные скрепы, стянул ими обломки, чтобы держали вес, и полез выше.

По тому же панцирю рядом карабкалась Стрига, одна из мелочи, что облепила Жнеца следом за бароном. Он убил её одним ударом костяного хлыста и тут же пустил тушу в дело: свои кости крошилась от ударов о броню Жнеца, и взамен он вытянул из мёртвой твари ценные рёбра, нарастил их на затупившиеся клинки и обломанные когти, обновляя оружие на ходу. С новой кромкой барон снова полез вверх, цепляясь, нанося удар за ударом, вгрызаясь в стыки брони. Каждый его удар оставлял в панцире Жнеца выбоину, каждый ответ Жнеца ломал в бароне кость или рвал мышцы, и Пожарский не считал ни тех, ни других. Он не щадил ни себя, ни тварь.

Загнав остриё поглубже в стык на сгибе клешни, он провернул его в самом суставе и налёг всем весом, придавая энергией костям непропорциональную тяжесть. Сочленение хрустнуло, лопнуло под сухой треск, выплюнув изнутри крошево панциря и тёмную жижу, и громадная конечность в один удар сердца обвисла мёртвым грузом, цепляясь за обледенелый борт уже без силы. Жнец отозвался новым водяным валом и захлестал вслепую, размашисто, теряя прежнюю точность.

Скелет Жнеца изнутри так и оставался заперт для магии Синеуса. Сколько он ни тянулся к хребту остеомантией, упирался в глухую стену ауры и соскальзывал, не находя, за что взяться. Раз нутро было закрыто, он бил снаружи, нанося Жнецу рану за раной и дожидаясь мгновения, когда измотанная аура дрогнет и пропустит его внутрь, к хребту.

Очередной взмах клешни всё же достал его.

Удар пришёлся наискось, с размаху, и барона сорвало с туши, швырнуло через всю палубу к дальнему борту. Рёбра подались внутрь с мокрым хрустом, пронзая сердце, в глазах потемнело, рот наполнился солёным. Стрельцы и маги замерли. Молодой гидромант рванулся было к нему, и один из бойцов перехватил мага за плечо.

Синеус харкнул кровью, заставляя мир перед глазами перестать качаться, упёрся ладонью в скользкие доски и поднялся на ноги.

Грудная клетка с тихим хрустом встала на место, ребро за ребром. Боль была настоящая и совершенно бесполезная. На один удар сердца за ней качнулась та самая дубовая дверь, за которой стол, мёд и павшие братья, и засов на ней стоял мёртво, как и прежде. Барон повёл плечами, сплюнул красным за борт и снова создал костяной клинок.

Стрельцы смотрели на это, почти не дыша. Они видели такое впервые. Пожарский никому не раскрывал информацию о себе, и теперь полтора десятка пар глаз глядели на барона так, будто им показали невозможный фокус. Теперь они знали, и смотреть на него будут иначе, с опаской перед тем, чему нет названия. Барону было не привыкать. Сейчас важно было одно: размен, что убил бы любого, он пережил.

Жнец, измочаленный, скованный по низу льдом, изрядно ослаб.

Он рванул с места ещё до того, как додумал мысль. Костяной выступ выстрелил из борта под его ногой и швырнул тело вперёд, через всю палубу одним длинным прыжком, поверх голов пригнувшихся стрелков, сквозь водяные жгуты, срывающие мясо. Уцелевшая рука поймала выступ панциря на лету, мышцы рванули тело вверх, и он взлетел обратно на покатую ледяную броню, не потеряв ни доли мгновения. Туда, к пробитой трещине, его несло уже не упорство, а ярость, отточенная десятками лет битв.

Напитанный энергией кулак вошёл в пробоину раньше, чем тварь почуяла его на себе. Барон всадил руку по плечо в горячее нутро Жнеца, в самую щель, что сам же расковырял, и там, где аура уже не держала, пальцы его сомкнулись на хребте. Остеомантия взялась за чужую кость изнутри.

И стиснула.

Хребет Древнего лопнул в его хватке. Взрывом пошёл весь панцирь разом: пластины срывало с туши и метало во все стороны зазубренной шрапнелью из его же брони. Маги торопливо ставили барьеры, защищая себя и Стрельцов. Пожарского вновь сорвало и бросило на палубу, руки по локоть в чёрной жиже. Скелет Жнеца, что держал под контролем всё гнездо, сложился под водой грудой битой кости и осел.

По воде прошёл короткий, затухающий импульс, тот самый, после которого Бздыхи теряют последние мозги. Кольцо их вокруг центральной, самой глубокой ямы, рассыпалось в один удар сердца. Твари позабыли тактику, заметались поодиночке, без воли и связи, и начали умирать.

На отжатых к берегу баржах команды купцов так и торчали у фальшбортов, не смея ни уйти, ни перевести дух. Рыжебородый шкипер простоял весь бой, вцепившись в борт, и теперь, когда уродливая гора осела и сгинула под бурой водой, медленно опустился на банку, разом постарев лицом; кто-то из его матросов стоял на коленях прямо на мокрой палубе. Для них это была невидаль, какой не бывает наяву: средь бела дня на мирной реке поднялось чудище из ночных кошмаров, и до конца дней они станут пересказывать внукам, как живой человек выходил биться с ним с голыми руками.

Синеус поймал этот взгляд, полный ужаса пополам с восторгом, и ответить на него было нечем. Сам он ничего подобного не чувствовал – видел одну грязную работу, оплаченную дорого, и уже прикидывал, скольких недосчитается к утру. Барон отвернулся от барж: дивиться ему было некогда.

К исходу дня артефактные сенсоры доложили одно и то же: основные скопления уничтожены или рассеяны.

Синеус знал, что это не вся правда. Отдельные особи ушли по дну, в притоки, в мелкие речки, и там осядут, и через год-другой заявят о себе новым гнездом. Нужна была постоянная патрульная служба на реках, сеть глаз и лодок по всей водной системе. Это следующий шаг, и он его уже обдумывал.

Потери он не округлял и округлять не станет. Шестнадцать убитых. Два десятка раненых. Имена он запомнит, потому что иначе быть не может.

К ночи берег ожил кострами.

Синеус сидел среди Стрельцов в куртке с рваной прорехой на груди, под которой и царапины было не сыскать. Он вертел самокрутку в пальцах, гонял её туда-сюда, глядел в огонь пустым взглядом и не видел его. Рядом отходили от боя бойцы, перебрасывались вполголоса короткими словами. Тихий говор уцелевших стелился над кострами. Один из новобранцев первого выпуска сидел чуть в стороне, уперев локти в колени, и руки у него ещё подрагивали; ветеран молча сунул ему флягу, и мальчишка глотнул, не разобрав вкуса, и коротко мотнул головой в благодарность, для которой пока не находил слов.