Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Немец выгибался, лягал паркет пятками, мотал зажатой головой и с каждым разом дёргался слабее. Кровь уходила из него ровно, без спешки, сбегала по Сумеречной стали, скапливалась под спиной, под ляжками, расползалась тёплой лужей по гардеробной и густела. Раиса нарпочно не добивала – давала истечь. Когда он перестал биться и только мелко трясся, а потом перестал и трястись, она разогнулась.

За себя она расплатилась в склепе, с Шереметьев. Здесь висел долг иного рода, который она взяла на себя сама, без приказа, самовольно, и всё же закрыла его сполна.

За стеной, в спальне, скрипнула кровать.

– Отто? – позвал сонный женский голос. – Отто, ты где?

На то, чтобы решить, куда девать тело, не осталось ни секунды – спрятать его было негде, да и некогда. Дверь гардеробной распахнулась. Видно, жена вообразила, что муж в приступе лунатизма заплутал среди вешалок. Уйти в изнанку Раиса не успевала.

Одним взглядом женщина вобрала в себя всё сразу: чужих людей, тело мужа на полу, кровь на зеркалах, и закричала так, что зазвенело в ушах.

Вопль был настоящий, во всю глотку, и он прошил спящий дом, как пожарный набат. Внизу гавкнули собаки, хлопнула дверь, по лестнице загрохотали сапоги.

– Уходим! – рявкнула Раиса.

Прятать тело больше не имело смысла. Оно так и осталось распростёртым на полу гардеробной, под вой жены, и в этом заключалась вся цена её самовольства. Лихачёва стиснула запястье Матвея и швырнула обоих в тень. Изнанка сомкнулась над ними в тот самый удар сердца, когда дверь уже летела с петель под напором ввалившейся охраны, когда передовой часовой вскидывал карабин, ловя на мушку пустое место, где они стояли мгновением раньше. Палить было не в кого, рубить тоже. Дом очнулся слишком поздно, чтобы их перехватить, и всё же достаточно рано, чтобы застать на месте преступления двух людей в балаклавах.

Они пронеслись вихрем по дому и вынырнули далеко за оградой, у тёмной обочины загородного шоссе, где их дожидалась машина с резидентом за рулём. За спиной, над крышей особняка, занимались огни, заметались фонарики, зашлись лаем псы.

Резидент обернулся на зарево, потом на них, и лицо у него вытянулось. По плану они должны были уйти тихо, не разбудив и мыши, а за оградой полыхало, выло и металось так, будто там не ликвидировали одного беглого ублюдка, а спалили целое посольство.

– Что у вас стряслось⁈ – спросил он негромко, заводя мотор.

– Лишнего сделали, – честно ответила Раиса, забираясь на заднее сиденье. – Доложишь Коршунову как есть. Немца, что прятал Шереметьева, больше нет. Это на нас, не на тебе.

Агент помолчал, переваривая. Он понимал, чем пахнет случившееся, не выговором, а большими неприятностями.

– Ваше дело, – сказал он наконец, выруливая на шоссе. – Моё – довезти. Но барон с вас за такое голову снимет, а князь – с барона.

– Знаю, – отозвалась тенебромантка, прикрывая глаза.

Она привалилась к плечу мужа и обмякла. Магофон с записью лежал у Матвея во внутреннем кармане, храня весь след к Скуратову-Бельскому, в который Коршунов теперь вцепится мёртвой хваткой. Поручение князя они отработали безупречно.

С остальным вышло хуже. Брошенный труп влиятельного немца, кричащая свидетельница, самоуправство без приказа, да ещё так наследили… Если Габсбург поймёт, чьи именно люди явились к нему, выйдет совсем скверно.

– Знаешь, что хуже трибунала? – подал голос Матвей, глядя в темноту за окном.

– Что?

– Ничего, – он накрыл её ладонь своей. – Потому и пойдём на него вдвоём. Всё веселее, чем поодиночке объяснять князю, где мы посеяли субординацию.

Раиса слабо усмехнулась, не открывая глаз.

Машина набрала ход и понесла их прочь от зарева, в темноту.

* * *

Я стоял на угрюмском конце трассы и смотрел, как из пустого поля рождается железная дорога.

Передо мной убегала к горизонту насыпь – длинная ровная земляная спина, рассёкшая луг и нырнувшая в перелесок. Неделей раньше здесь было одно разнотравье да овражек, через который мужики таскали воду из ручья. Теперь под ногами лежало готовое полотно, выведенное под уровень, с пологими откосами и кюветами по бокам. Артели с лопатами и тачками выгрызали бы это месяцами, надрывая хребты и пропивая жалованье. Геоманты управились за дни. Я разглядывал их работу и в который раз ловил себя на странном: за тысячу лет эти люди порастеряли половину знаний, какими владели мои чародеи, а оставшейся половиной выделывали такое, от чего моим волхвам полезли бы глаза на лоб.

За насыпью начинался труд, которому никакая магия была не подмога.

Бригада укладывала путь. Двое волокли шпалу, тяжёлую, просмолённую, роняли её поперёк балласта. Следующие ровняли по шнуру, накатывали рельс и в четыре молота, звонко, забивали костыли – раз-два, раз-два, железо по железу, чисто и зло. Сзади подбивали под шпалы щебень, трамбовали, чтобы путь не гулял под колесом. Машина тут не работница – всё руками, всё спиной, и в этом весь мой расчёт. Геоманты гонят полотно, сотни пар рук одевают его в сталь, и этим людям идёт честная плата.

На этот счёт меня жизнь уже учила. Армия работников, которой задолжали, в один прекрасный день берёт да перекрывает построенную дорогу, и потом остаётся только расхлёбывать чужую скупость. Оттого жалованье шло крепкое, в срок, и часть его люди по моему совету откладывали на сберегательный счёт в ИКБ.

Платил я наёмным артелям. Крепостных пока не трогал – реформа ещё не воплотилась, и сгонять на стройку вчерашних крепостных, я не намеревался.

Сразу две бригады трудились над проектом. Одна ползла навстречу от Владимира, эта – от Угрюма. Так получалось, очевидно, вдвое быстрее, а место, где две колеи сойдутся посередине, обращалось в проверку на честность всей затеи: легла ли разметка, встал ли путь в один уровень и в одну ось, или геодезисты где-то соврали, и весь рельс пойдёт винтом. Люди Фишера расставляли вдоль насыпи реперы, колышки с метками, по которым выверяли высоту и направление, чтобы встречные нитки поцеловались точно, а не разъехались в стороны.

– Опять сырость, – буркнул сбоку Бирман, поднимая высокий воротник куртки. – К ночи туман осядет, балласт намокнет, подбивка поплывёт. И сроки. Им всё сроки подавай, а грунт сохнуть по приказу не желает. Опять эти ваши поезда, прости господи.

– Это не игрушка князя, Карл, – отозвался я, не отрывая глаз от бригады, – а опора державы.

– Тем хуже, стало быть, – он шмыгнул носом, но в гроссбух косился остро.

Я давно раскусил эту повадку: брюзжит без передышки, а проект тянет без единой промашки. Нытьё его я приучился пропускать сквозь себя, как воду сквозь решето, зато работу оценивал высоко. Тот, кому не угодишь ничем на свете, и собственной халтуре спуску не даст, а заодно подметит чужую раньше прораба.

Фишер был скроен из другого теста. Тот расхаживал по уложенной колее, словно один из аудиторов Стремянникова: доберётся до стыка, опустится на корточки, огладит накладку, костяшкой простучит рельс, прислушается к отзвуку, мотнёт головой и гонит работяг перебивать заново костыль. Чужой укладке он не верил ни на ломаный грош и каждое сочленение проверял собственными пальцами. Я подмечал за ним эту черту и про себя кивал – иначе и нельзя. Мост держится не на чертёжном листе, а на последнем заклёпанном болте, и человек, который чует эту истину кишками, на вес золота.

Вдали, по гребню насыпи и в перелеске, дежурили Стрельцы Синеуса. Посты через сто метров, патрули по секторам, дозоры с магофонами. Дорога – мишень длинная и неподвижная, растянутая на тридцать километров через леса, где балуют Бздыхи. Охрана трассы была не довеском к стройке, а её частью, такой же, как шпалы и рельсы. Брат соображал это не хуже меня и расставил своих так, что и мышь не прошмыгнула бы незамеченной.

Один из инженеров поднёс рапорт со стороны Владимира. Я пробежал глазами: работа кипит, бригада идёт с опережением на полкилометра, переправу через Клязьму геоманты клянутся взять к исходу месяца. Два встречных движения, два конца одной дороги, ползущие друг к другу через поля и перелески, и оба я держал в одной голове, как держит полководец два крыла единого войска. Где-то посередине, у безымянного пока разъезда, им предстояла встреча.

Глава 5

Вошли они вдвоём и встали посреди кабинета с видом солдат, которых поставили к стенке для оглашения смертного приговора. Раиса держала спину прямо, руки убраны за поясницу, подбородок приподнят ровно настолько, чтобы взгляд прошёл поверх моего плеча и упёрся в стену. За её плечом, на полшага позади, замер Матвей. Высокий и неподвижный, только желваки под скулами ходили туда-сюда, выдавая, чего стоило ему это спокойствие.

Я не торопился: разглядывал обоих и молчал. Пусть постоят и поварятся в собственном соку.

Тому, кто пришёл получать своё и заранее настроился на худшее, полезно выждать. Минута такого ожидания изматывает сильнее окрика: она сбивает заготовленную браваду и оголяет то, что скрывается под ней. Этому меня научили не книги, а собственный опыт командования.

Коршунов сидел сбоку, у края стола, сложив руки поверх тонкой папки. Изучал он их, сощурившись. Старый волкодав, полжизни бравший след, по одной позе умел сказать, врёт перед ним человек или говорит начистоту. Сейчас этот нюх работал вовсю.

За окном стыло серое сентябрьское утро. Свет, процеженный сквозь низкие тучи, лёг на бумаги плоско, без единой тени, и от этого кабинет выцвел, будто снимок, пролежавший на солнце десяток лет. В печи дотлевало берёзовое полено. Кроме его редкого потрескивания, в кабинете не было ни звука, и оттого пауза наливалась тяжестью с каждой прошедшей секундой.

– Докладывайте, – сказал я.

Рапортовала Раиса ровно, без украшений и без запинок, давно отучившись себя жалеть. Информация оказалась в меру интересной и довольно полезной, открывая перед нами сразу две новые нити.

– Это всё, что касается основной миссии, – заключила она. – Дальше – не по делу.

– Внимательно слушаю.

Дослушав, я уже знал, к чему она ведёт, потому что Коршунов доложил мне суть ещё накануне. Хотел я одного – услышать это от исполнителей, в лоб, без причёсывания. Прямота человека проверяется как раз там, где ему выгоднее смолчать или исказить факты.

Лихачёва подробно рассказала о том, что узнали от Шереметьева о хозяине дома, и как поступили с ним дальше.

– Решение убить немца я приняла сама, – сказала тенебромантка, и голос её не дрогнул. – Знала, что приказа убивать его не было. Матвей меня отговаривал. Я настояла. Он пошёл со мной.

Договорив, Раиса умолкла и стала ждать. Крестовский за её плечом не шевелился, только дышал тяжело, через нос.

Вот тут вступил Коршунов.

– Ну что, соколики, – протянул он, поднимаясь со стула, и голос его налился металлом, какого я от него давно не слыхал. – Сработали «гладко», нечего сказать. Домушник в чужую форточку и то тише лезет. Профессионал тем от мясника и отличается, что после него ни брызг на стене, ни визга на весь квартал. А вы, ядрёна-матрёна, натоптали так, что хоть экскурсии води!

Барон прошёлся вдоль стола, рубя ладонью воздух.

– Взять языка, выпотрошить, прибрать и уйти – азбука ремесла. С первой её частью справились на пять, спорить не стану. А вторую завалили, как мальцы. Жена-свидетельница в лицо вам глядела. Хорошо хоть маски догадались не снимать, умники чёртовы. Тело брошено в чужом доме, теперь его осмотрят. Что если найдут улики? О том вы подумали⁈ Работой разведки тут и не пахнет, чистый пожар на пороховом складе, да ещё при открытых дверях.

Он остановился и сменил тон с командирского на деловой, без перехода, как умел только он.

– И вот к чему ваш пожар привёл, расскажу по моей части. В Прусской Конфедерации шум до небес. Зарезали аристократа из ближнего круга Габсбурга, да не в кабацкой драке, а у него в доме, ночью, тихой сапой подобравшись сквозь всю охрану. Люди герцога сейчас землю роют, ищут, чьи это руки. И это бы полбеды. Хуже другое: ищут заказчика, кто отдал приказ. А ниточка, как ни верти, тянется в одну сторону, – Коршунов глянул на меня. – Молитесь, чтоб та ниточка оборвалась и не привела к нам незваных гостей.

В кабинете повисла тишина. Лихачёва стояла всё так же прямо, готовая принять второй удар, теперь уже от меня. Лицо Крестовского окаменело окончательно. Барон своё высказал, и настал мой черёд.

То, что хвост от берлинского дела тянется ко мне, я взвесил ещё накануне, выслушав Коршунова, и большой беды в этом не нашёл. Габсбург и без того после совета Бастионов и его демарша с Арбитрами в Детройте точил на меня зуб, так что одним поводом больше, одним меньше – разница невелика. Куда важнее было другое, и об этом думали сейчас все четверо в комнате, хоть вслух не говорил никто.

Они ждали кары за то, что добили мерзавца, которого я сам приговорил бы, попадись он мне под руку. И ошибались.

Мне вспомнился отец, и то, как он вколачивал в меня, ещё мальчишку, простую истину: с подлецами не торгуются, их уничтожают. Он говорил это, опираясь на топор, и в глазах у него не было и тени того лукавства, какое я нынче читаю в глазах здешней знати, что научилась прятать любую низость за разговорами об эфемерных привилегиях аристократа. Раиса с Матвеем сделали ровно то, чему меня учил отец. Винить их за саму суть содеянного я не мог и не стал бы.

Разноса за это не последовало.

– Немца того жалеть не стану, – сказал я, выходя из-за стола. – Тот, кто покупает детей для забавы, мне не подданный чужого государя, а враг. Гильдия и вся её клиентура – гнильё одного сорта, и давить их нужно повсеместно. Убили – правильно сделали. Решение принять самой, на месте, без приказа, и ответить за него – за это я не наказываю. За это хвалю.

Я смотрел на Раису в упор.

– Запомните, исполнитель ждёт приказа и прячется за ним, чуть запахнет жареным. Командир решает сам и сам за это держит ответ. Вы решили сами, значит, уже переросли роль исполнителей. Это первая ступень, без которой выше не поднимешься

Помолчав, я дал словам осесть и сменил тон.

– А теперь к делу. Что убили его, как вы уже поняли, за это я не в претензии. Отвечать вам придётся за то, как это произошло.

Я зашёл им за спину и заговорил тихо, почти буднично. Так распекают не врага, а своего, проштрафившегося.

– Сработали грязно, шумно, попались на глаза свидетелю, бросили тело там, где его нашли, оставили след, по которому уже рыщут. Разведчик на чужой земле силён ровно одним – тем, что его там словно бы и нет. Стоит такого заметить, и конец и ему, и общему делу. Вас заметили. Это провал ремесла, и за ремесло я с вас спрошу строго.

– Виновата, – сказала Раиса. – Спорить не буду.

– Тихо, – цыкнул я.

Вернувшись за стол, положил ладонь на столешницу.

– Слушайте моё решение. Накладываю на вас обоих дисциплинарное взыскание. Оба временно отстраняетесь от оперативной работы. Будете сидеть в Угюме, тренироваться и набираться ума-разума, пока я не решу иначе.

Матвей чуть качнул головой, принимая. Раиса не ответила ничего, что само по себе было ответом.

Дальше я перевёл взгляд на Коршунова и сделал короткий жест к двери. Старый разведчик понял без слов – он всегда понимал такие вещи раньше, чем их произносили вслух. Барон подхватил со стола свою папку, кивнул мне и вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь.

– С каждым поговорю отдельно, – сказал я. – По одному. Раиса, подожди в коридоре. Матвей, останься.

Раиса вышла, не глянув на мужа. Дверь у меня в кабинете тяжёлая и плотно обита, так что из-за неё не пробивается наружу и крик: я строил Угрюм с расчётом, что говорить здесь придётся о всяком. То, что прозвучит сейчас, в коридор не уйдёт.

Крестовский стоял передо мной, мрачный, как гробовщик, и смотрел в пол. Метаморф, способный за миг обернуться трёхметровым чудовищем, в человеческих чувствах был беспомощнее ребёнка и оттого молчал, подбирая слова.

– Говори, – сказал я. – Тебя с порога что-то гнетёт, я же вижу

– Верно, Ваше Высочество, – выдавил он наконец. Голос шёл откуда-то из груди, глухой, надсаженный. – Прохор Игнатьевич… я не за себя прошу. И не жаловаться буду. Накажете сверху, приму, сколько ни дай, всё снесу.

– Говори, – повторил я.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла такая мука, что мне на миг стало не по себе.

– Она берега теряет, князь. Раньше – нет, а теперь теряет, – Матвей сглотнул, подыскивая. – Раньше как было. Цель есть – подошла через тени, прирезала, ушла. Чисто, быстро, никаких следов. Этому её учить не надо, это она лучше всех умеет. А там, в Берлине… она не так сделала. Старика этого, Аркадия, она не убила. Она его… долго. Тянула, сколько могла. И немца не зарезала разом, как прежде. Запытала.

Он замолчал, набирая воздуху, как перед тяжёлым.

– И ведь не впервой, князь. Сейчас только громыхнуло на весь Берлин, оттого и попались, а до того… был раз, был другой. Помельче, потише, но нутро то же самое. Она их теперь не убивает, а рассчитывается с ними, медленно, чтоб каждый успел понять за что умирает. Она и судья, и тот, кто приговор приводит. А это уже не работа, князь. Её саму это грызёт изнутри, и чем дальше, тем хуже.

Слушая, я по привычке собирал картину из недосказанных кусков, не выпуская наружу ничего. Кусков головоломки было немного, и складывались они скверно. Фонд перемолол её и выплюнул обратно уже не вполне человеком. Аркадий же – тот самый, кто когда-то отправил её туда, купив в долговой тюрьме, как скот на бойню. Мир, который тебя ломает, оставляет внутри избыток боли, и боль эта рано или поздно ищет, куда выйти; проще всего ей хлынуть на того, в ком узнаёшь собственного мучителя или такого же, как он. Раису в Берлине и прорвало. Кромсая ублюдков, она отбирала у них власть над чужой судьбой, какую когда-то имели над ней самой. Таким образом она хоть на минуту переставала быть жертвой и становилась той, в чьих руках теперь лежит чужая жизнь.

Породу эту я знал. Встречал в прошлой жизни, среди собственных воинов: вернётся боец из плена цел с виду, руки-ноги на месте, а внутри трещина, и годами её не разглядеть, пока в один день она не выйдет наружу. Один спивался тихо, год за годом. Другой замолкал намертво и уносил всё, что видел, с собой в могилу. Третий вымещал свою боль. Растягивал чужую смерть, отводил душу там, где хватило бы одного удара, и называл это про себя справедливостью. Вслух я не обронил ничего из этого.

Я смотрел на Матвея и видел не доносчика, выдающего жену, а мужа, который сам себя сейчас казнит за то, что пришёл. Руки его, способные дробить камень, висели вдоль тела беспомощно, пальцы то сжимались, то разжимались. Он сделал самое трудное, что мог сделать такой человек, – переступил через страх, что любимая сочтёт его предателем, ради того, чтобы её вытащить из омута. За это я зауважал его ещё больше.

– Ей помощь нужна, – закончил Матвей. – Я в этом ничего не смыслю, я боец, не лекарь. А вы помогли Гавриле, когда того после Астрахани трясти стало. И Федоту помогли после Минска. Помогите и ей. Прошу!

Долгое время я молчал, глядя в огонь. Потом покачал головой.

– Не я помог Гавриле и Федоту. Анфиса. Я только направил их к ней.

Сказал это не из скромности, хотя была тут и она, а потому, что, произнося имя вслух, я уже понимал, как поступлю. Девчонку-эмпата мы вытащили из той же гильдейской «лечебницы», что и саму Раису. Анфиса знала этот ад изнутри, и оттого вскрывала чужие душевные узлы там, где спасовал бы любой учёный лекарь. Она подняла Гаврилу из ямы, где по ночам ему снились невзорвавшиеся мины и мой Металлический вихрь, перемалывающий врагов в труху. Отогнала страх Ярославы, что месть превращает её в чудовище.

– То, что ты пришёл ко мне, – это нормально, – сказал я Матвею. – Ты за неё тревожишься, и сделал ровно то, что должен сделать мужчина, у которого жена тонет, а сама за помощью не пойдёт из гордости. Если бы берега начал терять уже я, я бы хотел, чтобы Ярослава меня остановила. Даже наперекор моей воле.

Метаморф отвёл взгляд, и плечи его чуть опустились.

– Надеюсь, она посмотрит на это так же, – проговорил он совсем глухо.

Я понял, чего он боится. Что Раиса сочтёт его приход ко мне за спиной предательством их с ней доверия. Развеивать этот страх я не стал – не было у меня такого слова, которое развеяло бы его наверняка.

– Иди, – сказал я. – Пришли её. И жди в коридоре.

Крестовский вышел тяжело, ссутулившись, и затворил дверь. Больше говорить нам с ним было не о чем.

Раиса вошла через минуту, и я сразу понял, что этот разговор будет потруднее. С Матвеем оказалось проще: он пришёл с болью напоказ. Раиса же встала передо мной наглухо застёгнутой, хотя под этой бронёй у неё всё ещё кипело.

– Садись, – сказал я, но она осталась стоять. – Как знаешь.

Я обошёл стол и встал напротив, так, чтобы между нами не было ничего.

– Дело военного, разведчика, любого бойца – устранить угрозу. Быстро, чисто, с наименьшими потерями для себя и для дела. Ты не пытаешь врага оттого, что тебе хочется поглядеть, как он мучается перед смертью. Ты его убираешь. Кара за грехи – работа суда. Земного, если до него дотягиваются руки, небесного, если не дотягиваются. Не твоя. В Берлине ты присвоила себе роль судьи. А твоя роль быть живым оружием. Оружие не судит. Оно бьёт туда, куда его направят.

– Красиво, Ваше Высочество, – отозвалась Раиса, и в голосе её прорезалась колючка. – Только из чужих уст это слушать странно. Вы сами себе не раз присваивали право карать, князь. Уваровых тех же вы под суд не отдали. Вырезали весь их род, до последнего мужчины. Своей рукой, замечу.

Удар был точный, и я его принял, не дрогнув. Спорить с тем, что Уваровых я положил сам, было бы неправильно.

– Положил, – согласился я. – За дело. Никон Уваров со своими родичами обманом сгонял беженцев в старый карьер и расстреливал ради наживы, десятками, а смерти списывал на Гон. Дворянский долг велит таким, как они, защищать слабого, а они выродились в бешеное зверьё и рвали тех, кого обязаны были беречь. Я устранил угрозу, – я шагнул ближе. – А как я их убил, Раиса? Быстро, в бою, клинком. Я не вязал их к столбу, не резал по живому, не растягивал им смерть на часы, питаясь чужими мучениями. Я их убрал с доски и пошёл дальше. Ты убила врага – он того стоил, не спорю, но убить можно за секунду, а ты растянула на минуты. Значит, тебе нужна была не его смерть, а его боль. Это уже не работа. Это для себя.

Что-то мелькнуло у неё в глазах, но броня держалась.

– А пытки? – бросила она, вскинув подбородок. – Когда Гильдия украла детей из приюта, вы захватили троих из их совета. Одоевского, Неклюдова, Долгорукову. Федот по вашему приказу Одоевскому ногти рвал, пока остальные не раскололись. Это вы как назовёте? Работой? Или тоже отводили душу?

– Назову инструментом, – ответил я ровно. – На кону висели жизни двух сотен детей, и у меня были часы, не дни, чтобы выбить, где их держат. Я приказал ломать Одоевского не ради справедливости и не ради того, чтобы поквитаться за поломанные ими судьбы. Я покупал его болью бесценное время. Время и детские жизни. Как только Долгорукова выложила, где усадьба и сколько там охраны, пытку я остановил в то же мгновение. Не растягивал её ради больного удовольствия. Ты в Берлине гналась за самой болью. В этом вся разница, и ты её чуешь не хуже меня, иначе не спорила бы так зло.

Лихачёва не ответила сразу. Она смотрела на меня, и я видел, как под привычной броней борются две Раисы. Одна, разведчица и боец, понимала каждое моё слово и не находила, чем крыть. Другая, та, что вернулась из гильдейской «лечебницы» не вполне собой, отказывалась слушать, потому что признать мою правоту значило признать и то, чем она стала. Челюсть у неё чуть дрогнула, и пальцы, опущенные вдоль бёдер, сжались в кулаки и разжались. Загнать человека в угол доводами я умел. Только проку от этого не было никакого – гордость в ней лишь окопалась бы глубже.

Она продолжала молчать.

– К оперативной работе ты не вернёшься, – сказал я твёрдо, – пока не пройдёшь полное медосвидетельствование у Анфисы. Это условие допуска. И это приказ, не просьба.

Раиса вскинулась, и в глазах у неё полыхнуло.

– Я не сломанная, князь. Я в своём уме.

– В своём, – отрезал я. – Только ум тут ни при чём. – Сначала освидетельствование, потом разговор о допуске. Не пройдёшь, будешь сидеть на базе до морковкина заговенья. Свободна.

Она стояла ещё миг, меряя меня взглядом, в котором схлестнулись злость, гордость и что-то ещё, чему она сама пока имени не находила. Принимать это за заботу она не желала, и хорошо, что не желала, иначе ни за что бы не пошла. Пусть считает карой. Это заставит её сделать то, на что доброе слово её бы не подвигло.

– Как прикажете, Ваше Высочество, – выговорила она наконец, сухо, так и не сдавшись в споре, и пошла к двери.

Створка затворилась за её спиной. Я остался один, но ненадолго.

Коршунов вернулся через минуту. Притворил дверь, кинул папку обратно на стол и опустился в кресло напротив, разглядывая меня с хитринкой, что прирастает к человеку за годы копания в чужих тайнах.

– Жива, цела и даже обласкана, – хмыкнул он. – А я-то готовился, что вы с неё стружку снимать будете.

– Толку с той стружки. – Я качнул головой. – Дельных людей не строгают, их выправляют. Списать всегда успеется.

– Тут не поспоришь. – Барон поскрёб щетину. – Хотя нашумели они от души, этого не отнять. Часть концов я уже велел подобрать: пустить молву, будто немца порешили свои же. Было за что… Только всего этого не спрячешь. Влиятельный покойник тихо не лежит. Рано или поздно из-под него что-нибудь да прорастёт, и хорошо ещё, если не на нашу грядку.

– Прорастёт – выкорчуем. – Я придвинул к себе папку, но открывать не стал. – Сейчас о другом. След, что добыли Раиса с Матвеем, – в работу немедленно. Копай в обе стороны. И по Астрахани, и по Риге.

– Уже, – кивнул барон без тени удивления. – Как только запись с магофона легла мне на стол, я людей в обе стороны и развернул. По Астрахани резидентура зашевелилась, по Ливонии ищу, через кого подобраться. Дайте срок – размотаю.

Он помолчал, постукивая пальцем по краю папки, лежавшей передо мной, и лицо его посерьёзнело.

– А вот это, князь, вы разверните прежде остального. Месяц копал. Помните подставной иск, что на вас завели те пятеро помещиков, через этого крючкотвора-аводката Чагина? Я тогда пошёл по запаху, и привёл он меня под Белгород, в имение Ракитное.

Я открыл папку. На первом листе стояло имя, в последние недели не сходившее с уст всего Содружества. Юсупов, белгородский князь, рачительный хозяин, чьи поля кормят пять княжеств, образец того, как надо вести дело на своей земле. Тот самый, что в прямом эфире, с постной миной, толковал про грядущий голод, к которому-де приведёт моя затея с волей для крепостных, и звался при этом защитником устоев и радетелем о благе Содружества.

– Публичный Юсупов – это вывеска, – проговорил Родион, наблюдая за моим лицом. – А за вывеской прячется помещик-садист старой закалки, каких при наших с вами дедах в избытке водилось. Вся хвалёная «эффективность» Ракитного держится на одном – на терроре. Я собрал показания. Бежавшие, выкупленные, кое-кого пришлось вытаскивать чуть не из петли. Записи тамошнего бывшего лекаря добыл, цифры, которые Юсупов от Эфирнета прячет глубже, чем казну.

Я читал, и страница за страницей у меня внутри поднималась волна ярости.

На конюшне Ракитного пороли за недобор нормы. Пороли до беспамятства, и порют по сей день. Несколько человек запороли насмерть, а в книгах провели как «умерших от горячки». Управляющий вёл это ровными столбцами, с дотошностью складского учёта: столько-то плетей за такую-то недостачу, отдельной графой. В одной из строк за прошлую осень значилось пятнадцать плетей жнице по фамилии Кравчук – за то, что замахнулась серпом на приказчика; рядом, через две клетки, стояла пометка о её смерти.

Красивых баб из дворни и окрестных деревень Юсупов брал силой. Брал тех, кто не мог отказать, не лишившись разом крова, семьи и куска хлеба. Тех, кто всё же осмеливался отказать, очень скоро узнавал всю тяжесть барского гнева. Несколько случаев Коршунов задокументировал поимённо, с именами, датами, с тем, что было после.

На этой странице я задержался дольше прочих. За годы я научился читать сухие строки разведсводок ровно, не давая им пробить меня на поспешные поступки, потому что командир, у которого внутри всё переворачивается от каждой бумаги, долго не живёт и людей не сберегает. Здесь самоконтроль дался мне тяжело. Защищать слабого от сильного я считал не добродетелью, а единственным оправданием для того, у кого в руках сила, и человек, выстроивший своё благополучие на обратном, был мне поперёк горла. Поперёк всего, чем я жил и во что верил.

Настоящая смертность в Ракитном кратно превышала ту, что значилась в отчётах. «Прогрессивное хозяйство» оставалось прогрессивным лишь на бумаге. Люди там были расходным материалом, который дешевле загнать в гроб и заменить новым, чем беречь.

Отдельно от всего этого лежали деньги. Посредник по фамилии Шкурин, тот самый, что оплатил наём адвоката Чагина, слепившего подставной иск пяти помещиков против меня, оказался человеком Юсупова, купленным им со всеми потрохами.

Картина сошлась. Князь, что публично рыдает о благе Содружества и о грядущем голоде, лично оплачивает грязь, которую льют на меня в моих же землях. И он же лично, своими холёными руками и руками своего управляющего, мучает тех самых крестьян, чьё освобождение в прямом эфире называет дорогой к голоду. Вот он, скрытый интерес, который я заподозрил ещё тогда, у экрана. Юсупов боится не голода. Страшит его другое. Дай его крестьянам волю, и вся его модель осыплется в труху. Стоит она на дармовом труде: на плети вместо платы, на страхе вместо вольного найма. Без него всё хозяйство Юсупова встанет, а перестроить его на оплачиваемый лад он не сумеет да и не захочет. Оттого ему и выгоднее видеть меня проигравшим, чем правым.

– И Ракитное тут не один такой угол, князь, а образец, по которому поставлено всё княжество, – Коршунов повёл рукой, словно охватывая ею не одно имение, а весь Белгород разом. – Снаружи всё чинно: амбары полны, дороги укатаны, на площадях ни нищего, ни смутьяна. Только держится этот порядок не на законе, а на страхе. В каждой волости свой такой же хозяин с плетью, в каждом крупном селе – доносчик. Кто заартачился, того тихо ломают или вовсе сводят со двора, а сосед уже смекает за что и помалкивает. Суд у него скорый и показательный, чтоб прочим неповадно. Оттого в Белгороде и тишь да гладь, вот только тишь эта могильная, а не сытая. А в Содружестве за него горой все, кто держит людей в крепости: для этой публики он первый голос и живое знамя.