Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Полковник Огнев подошёл, устало опустился рядом и без спроса вытянул самокрутку у барона из пальцев. Прикурил от уголька, затянулся и поморщился.

– Хреновые у вас сигареты, командир.

– Какие есть, полковник.

Владимирский офицер помолчал, глядя в угли, потом тяжело кивнул куда-то в сторону тёмной воды.

– Карту вашу… надо бы обновить. После сегодняшнего.

– Обновим, – устало отозвался Синеус. – Обновим…

Глава 15

Белгородский кремль поднимался из Меловой горы так, что снизу, от речной излучины, белые стены было не отделить от белого склона: крепость будто не складывали по камню, а вырезали из единой кости. Машина с гвардейцами вытащила меня наверх к полудню, под самое брюхо низкого серого неба. Твердыню я оглядел без восторга. Камень как камень, и стены пониже владимирских.

Зал под съёмку, прежде бывший помещением, где собиралась местная Боярская дума, суворинские виртуозы выпотрошили и набили аппаратурой, так что внутри стояла жара литейного цеха. Ровный свет валил отовсюду, выедающий всякую тень, куда можно было бы спрятать лицо. Под сводом дремали пока тёмные проекционные сферы. По древним плитам, где когда-то грохотали сапоги настоящих воинов, ходили худосочные мужчины и девушки, примеряясь, как бы половчее расположить устройства. Техники в наушниках сновали от камеры к камере и перешёптывались, как служки в храме незнакомого мне бога.

Камеры принадлежали Содружеству-24. Канал этот уже некоторое время негласно ходил подо мной благодаря медиамагнату Суворину, которого я в своё время прибрал к рукам вместе со всей его империей проводов и мнемокристаллов. Юсупов позвал меня драться на свою гору, в свой кремль, и одного не сообразил: эфир здесь – моя территория, а вовсе не его.

Тысячу лет назад спор подобного уровня я решил бы иначе. Двое мужчин, чистое поле, верная сталь в руке, и к закату вопрос закрыт навсегда. Здесь меня усадили под лампы, лицом к человеку, которого с гораздо большей охотой взял бы за глотку.

Из Угрюма я приехал машиной в сопровождении четверых гвардейцев. Полк на чужой суверенной земле означал бы войну, а воевать я в этот раз не собирался. Спорить – да. А на обратную дорогу я ещё с утра вызвал вертолёт.

Вертолёт уже резал небо где-то к востоку, и мысль о том, что я скоро выберусь из этого тёплого, светлого, безупречно вежливого ада, грела сильнее любой возможной победы.

Напротив тяжело опустился в кресло хозяин Ракитного. Китовая туша в дорогом сукне. Веки набрякшие, взгляд ленивый, не лидер княжества, а боров, которого власть испортила раньше, чем успела закалить. Папка лежала у него на колене, тугая от расчётов и выкладок; это оружие он правил не один вечер. Сидел князь вольготно, чуть ли не зевая, и смотрел на меня сверху вниз, взглядом помещика, поймавшего приказчика на воровстве зерна.

Копившееся месяц глухое раздражение наконец отпустило. Всё это время призрак, по которому я бил, отсиживался в тени: воевал чужими руками, держал свои в чистоте, и дотянуться до него не выходило. Теперь он вышел на свет и сел напротив. Я поймал себя на том, что почти доволен, испытывая не злорадство. Скорее сухое удовлетворение охотника, наконец выследившего опасного зверя на просеке.

Марина Сорокина, ведущая Делового часа, женщина лет сорока с пепельными волосами и спокойными карими глазами, давно переметнувшаяся ко мне от прежних хозяев, огласила правила и назвала тему: земельная реформа и участь крепостного уклада. За артефактными камерами вспыхнул красный глазок. Прямой эфир пошёл на всё Содружество.

– Добрый день, уважаемые зрители, – голос её, ровный и поставленный, разошёлся по студии. – Полтора месяца назад, едва приняв венец Великого князя, Платонов объявил о своих планах через полгода дать волю всем крепостным и провести тотальную земельную реформу. С тех пор не утихают ни Пульс, ни княжеские советы: одни зовут это спасением, другие – концом всякого порядка. Сегодня две стороны впервые сходятся лицом к лицу – князь Белгородский Николай Борисович Юсупов и Великий князь Прохор Игнатьевич Платонов. Тема одна: земля и те, кто на ней живёт, – она повела рукой в сторону Юсупова. – Прошу, Николай Борисович. Вам начинать.

Белгородский князь не спешил. Раскрыв папку и огладив верхний лист, он заговорил размеренно и веско.

– Благодарю, Марина Владимировна. Про свободу я слушаю уже полгода, – начал он, и зал притих. – Слово красивое, сытое. Произносить его легко тому, кто не отвечает, чем завтра будет набита тарелка пяти княжеств, – он повёл рукой, точно над собственными угодьями. – Ракитное кормит весь юго-запад Содружества. Свёкла, зерно, сахар, мука. Тысячи людей при деле, под крышей, с куском хлеба. Никакое это не баловство и не барская блажь, а машина, которую собирали целые поколения. Урожай у меня снимают кратно выше среднего по Содружеству: агрономы, сорта, техника, выверенный севооборот, – он примолк и поглядел прямо в камеру. – А теперь вообразите, что эту машину раскрутили на гайки и раздали по пять гектаров на брата. Что выйдет?.. Правильно, встанет мой современный завод, встанут мои мельницы. Почему встанут? А потому что сахарного завода мужик на своей делянке не поднимет: ни денег у него, ни сноровки, ни охоты. Бражку он гнать будет из той свеклы, да и только.

Я уж приготовился, что Юсупов вновь сядет на своего любимого конька, начав вещать о дикарской природе мужика, но оппонент сдержался, изменив курс на ходу:

– И сядет Содружество на чужой хлеб, кланяясь соседям за каждый проданный каравай.

Дворяне, собравшиеся в зале с ближайших княжеств, слушали, затаив дыхание.

– Мне возражают: будет, мол, казённая компенсация, – продолжил Юсупов, и в голосе скользнула усмешка. – За что? За землю. А завод стоит вдесятеро дороже земли под ним. Стало быть, дело жизни у меня отнимают, а взамен суют сумму, как за пустырь. Никакая это не плата, князь, а конфискация под красивой обёрткой. И ладно бы только земля. За самих крестьян мне не дадут ни рубля – а крепостная душа тоже имущество, купленное, вскормленное и обученное за мой счёт. Весь живой капитал, что копили поколениями наши предки, обращают разом в ничто, – он откинулся на спинку и развёл руками, как человек, которому скрывать решительно нечего. – Против свободы я не возражаю. Я возражаю против того, чтобы у меня отнимали мою землю и моё ремесло. Пусть крестьяне будут вольны, Бога ради. Пусть работают у меня по найму, как свободные люди, а не растекаются по своим лоскутам, обрекая страну на голод, – повернувшись к камере, он добавил мягко, чуть ли не отечески: – А лучше спросите ваших крестьян, господа: хотят ли они вообще быть свободными?.. Хотите ли вы обречь их на эту мучительную неопределённость?..

Доводы белгородского князя были не из картонных, и это я отметил сразу, а ещё он весьма ловко играл на эмоциях, не задерживаясь там, где логика хромала. Прирождённый софист.

Зал одобрительно загудел. Я отметил это без обиды: толпа всегда рукоплещет тому, кто обещает, что пахать будет кто-то другой.

Мне полагалось дождаться своей очереди говорить. Я дождался. Пожалуй, это было самое трудное заклинание за весь день.

Спорить с его эмоциональными лозунгами я не стал. Поднялся и первым делом повернулся к залу.

– Оратор из меня скверный, сразу предупреждаю. Так что если кто пришёл за красноречием, у выхода, кажется, стоят закуски.

По рядам прокатился смешок, и пришёлся он кстати: таких, как Юсупов, красноречием не возьмёшь, берут их фактами и прямотой.

– Давайте без проповедей, Николай Борисов, – обронил я ровно. – Будем говорить по делу. Всё, чем вы сейчас пугали зал, реформой давно учтено. – Дробить производство на лоскуты никто хозяина не гонит. Форм хозяйствования предусмотрено две. При первой толковый помещик оставляет себе и землю, и завод. Крестьяне получают волю и решают сами: остаться при нём по найму или уйти с подъёмными на новое место. Производство при этом не режется ни на ломоть. Полгода шёл пилотный эксперимент, и он открыт для любой проверки – все цифры на виду, а первый урожай уже в амбарах.

Переведя дух, я шагнул туда, где он мнил себя крепче скалы.

– Завод и впрямь дороже земли, тут спорить не стану. Оттого его и не трогают. У такого хозяина, как вы, с агрономом, техникой и налаженным севооборотом, ни земли, ни завода никто не выкупает и не отбирает – всё остаётся при вас, до последнего гектара. Землю казна выкупает у служилого дворянства, что веками сваливало её на управляющего, отказавшись инвестировать в землю время и ресурсы для увеличения отдачи. Кому земля в обуза, тот её и лишится. Казна раздробит её на наделы для тех, кто станет на ней работать, а не просто собирать ренту. К вашему Ракитному это не имеет отношения. А чтобы переход на вольный наём не ударил по карману, помещикам дадут рассрочку по налогам и казённый заём на сельхозоборудование, – я поймал его взгляд и не отпускал. – За крестьян же не дадут ни рубля, и это не упущение, а замысел. Нельзя отнять у вас то, что вам никогда не принадлежало: душа человека – не плуг и не вол, чтобы стоять в описи и иметь цену. Всё ваше при вас и останется. Кроме одного – права драть людей на конюшне до кровавого мяса.

Не все в зале поняли. Прокатился по рядам шумок, переглянулись соседи – при чём тут конюшня, что ещё за порка?..

А вот Юсупов понял прекрасно. Дрогнули веки, побелели костяшки на крае папки. И впервые за утро его гладкая, накатанная речь дала сбой, короткий, на полвдоха, но я его поймал.

– Слова, одни слова, – обронил он, выровняв голос. – Хозяйство стоит не на чувствах. Без рук, которые привязаны к земле и никуда с неё не уйдут, крупного дела не поднять – так устроено, и устроено не мной. Жизненный закон это, князь, а спорить с законом я вам не советую.

Этого я и ждал.

– Вы в этом так уверены? – переспросил я. – Давайте же проверим этот жизненный закон.

Я качнул головой вбок. Сорокина, предупреждённая о том, что будет дальше, тронула что-то на артефактном пульте под пальцами.

Одна из сфер под сводом налилась светом, и в ней проступило лицо крепкого брюнета лет пятидесяти, с умными карими глазами и ухоженной бородкой ниже кадыка.

– Николай Леонтьевич Шустов, – представила его ведущая. – Купец первой гильдии, на связи из Великого Новгорода.

Юсупов подобрался. Коньячного короля знала вся страна, и весу в нём было побольше, чем в десятке бояр с их родословными, вместе взятых.

– Послушал я вас, Николай Борисович, и разобрало меня любопытство, – заговорил Шустов с ленивой купеческой обстоятельностью. – Заводы у меня в Москве, Новгороде, Киеве и Ереване – тот самый коньяк, что вы, господа, по праздникам и пьёте. И вот ведь какая штука: ни единой крепостной души за мной не числится, всё держится на вольном найме, а заводы мои, представьте, не в убытках, очень даже в прибыли, – он развёл руками, и яда в том жесте набралось побольше, чем в ином прямом обвинении. – Так я вас, как хозяин хозяина, и спрошу: если я без единого крепостного веду своё предприятие в рост, что же тогда мешает князю? Сдаётся мне, не крепостные производству нужны, кому-то просто даровой труд милее грамотного управляющего.

Где-то в зале в зале хохотнули, негромко, но отчётливо.

Всё, конечно, было согласовано заранее. Никакого экспромта: коньячному королю я посулил более дешёвую логистику по новым железным дорогам, и его появление на дебатах было не случайностью, а заготовкой, которая держалась в рукаве с самого начала.

Бескорыстным он не был, да и не прикидывался: вольный работник нужен купцу не меньше, чем самому работнику воля, и Шустов знал свой расчёт. Сути это не меняло – слишком уж наглядный довод, без единого изъяна.

Вот так на глазах у всего Содружества осыпался хозяйственный фронт белгородского князя. Не от красноречия моего осыпался – от голой арифметики. Первую за утро чистую победу в этому раунде я взял благодаря непробиваемому авторитету промышленника.

– Благодарю, Николай Леонтьевич, – кивнул я в сторону сферы.

Сорокина снова что-то нажала, и и свет в ней угас. Микрофон ведущая держала между нами, как секундант – платок перед поединком. Разница была одна: этот секундант посреди схватки объявлял рекламную паузу.

Итак, этот довод Юсупов проиграл и тут же сменил оружие. Глаза его сузились, и он зашёл с иного ракурса, что считал моим уязвимым местом: с опасности самой воли.

– Что ж, оставим заводы, – выговорил он, и в голосе зазвучала уже не выгода, а страх, тот самый, которым удобно стращать толпу. – Поговорим, что бывает, когда мужику дают волю. Напомню вам, господа, то, о чём вы предпочли забыть. Рязань – не так уж давно на протяжении трёх месяцев там полыхали усадьбы, помещиков крепостные жгли в их собственных домах. Астрахань – только благодаря княжеским магам удалось подавить крестьянское восстание. Шахты Демидовых под Нижним Новгородом – там работники вырезали хозяйскую охрану до последнего. Вот она, ваша свобода, Прохор Игнатьевич. Дай работнику волю, и первым делом он перережет того, кто его всегда кормил и одевал.

Этот козырь он уже выкладывал мне накануне. Ответ я придержал, и его время настало.

– Складно, – обронил я. – Список только неполный. Вы забыли ещё про северные деревни Муромского княжества, где лет десять назад случился бунт. Усмиряла его регулярная армия, две недели подряд. Жгли, резали – всё как заведено. В этом деле, князь, я подкован чуть покрепче вашего.

Что в его же список добавлю строку я сам, этого Юсупов не ждал. По залу прошла волна.

– А теперь проследите, куда показывают ваши же примеры, – продолжил я, обращаясь уже не к нему, а к тем тысячам, что прильнули к маговизорам по всему Содружеству. – Рязань, Астрахань, копи под Нижним. Где рвануло? Полыхнуло не там, где людям дали волю, а там, где хватка была мёртвой. Где из людей выжимали последние соки и держали в кулаке поколениями. Это не природа мужика, князь, а закономерность рабства, – я подался вперёд. – Долгий бунт – не признак прочного порядка, князь, а знак, что вода вот-вот хлынет через гребень плотины. Неволя и есть та плотина: чем выше её надстраивают, тем страшнее прорыв. Реформа лишь открывает шлюз заранее, пока паводок не снёс всё разом

Тишина в зале стала другой. Каждый пример, которым меня хлестал белгородский князь, развернулся теперь против него же. И всё это – прилюдно, на всю страну.

Почувствовал это и Юсупов. Экономику он спустил на тормозах, на бунтах напоролся на перехват его же аргумента, и в лобовую больше не лез. Зашёл с того, что было правдой наполовину. А полуправда опаснее любой лжи.

– Что ж, на всё у вас готов ответ, – протянул он, и в голосе впервые скользнуло что-то холодное, расчётливое. – Тогда позовём тех, кто видел вашу «заботу» вблизи.

Он кивнул ведущей, и под сводом вспыхнули сразу несколько сфер. Свидетели, подключённые издалека, как Шустов. Только пришли эти не за меня, а против. Поскольку их участие он согласовывал с Сорокиной, сюрпризом это для меня не стало. Наоборот, будучи предупреждённым, я смог подготовиться.

Князь Вадбольский возник в сфере во всём своём оскорблённом величии. Даже отсюда было видно, что величие он надевал второпях и застегнул не на ту пуговицу.

– Князь Платонов – тиран, и говорю я это как человек, испытавший его на собственной шкуре, – заявил он с дрожью оскорблённого достоинства и, что интересно, назвал мой титул неправильно, как бы символизируя, что не признаёт его. – Прилетел в моё княжество верхом на драконе. Запугал весь мой двор. Силой, угрозами выволок из моей тюрьмы преступников, которых я держал там по закону. Вот вам его «открытость». Чудовище за красивыми речами.

Забавно. Предки этих людей вызывали духов кровью и костью по трое суток. Эти вызвали астраханского князя нажатием пальца, и, надо отдать должное, дух вышел ровно такой же бесполезный.

– Князь Вадбольский создал в Астрахани рай для работорговцев, – отрезал я, дав ему договорить. – Через его пристани с юга идёт живой товар. Людей оформляют «работниками по контракту» под магической клятвой и сбывают в бордели, на рудники, тем, кто режет их на опыты. Сам князь по уши увяз в делах с Гильдией Целителей. А «преступники», которых я забрал, – мои собственные бойцы, брошенные им в подвал без суда и следствия, чтобы выслужиться перед той же Гильдией. Своих людей я забрал. И впредь буду забирать отовсюду, где на них покусятся.

Аксентий Евдокимович покраснел, посинел и не нашёл ничего лучше, чем отключиться, не попрощавшись. Сфера с астраханцем померкла. В соседней уже разгоралось сухое лицо пожилой дамы с резкими чертами и брезгливым прищуром.

– Княгиня Екатерина Владимировна Хилкова из Калуги, – назвала ведущая.

– Этот молодой человек подрывает самые устои, на которых держится наш мир, – заговорила старуха ледяным тоном. – Он раздаёт черни бесплатное магическое образование. Бесплатное! Сделай каждый крестьянин магом, и кто, позвольте узнать, станет пахать и доить? Жестоко вселять надежду в тех, кому природой отказано её воплотить. И не доброта это вовсе, а растление.

«Кто же станет доить?» – вопрошала княгиня с таким нажимом, будто доила всю свою жизнь лично и буквально стёрла руки в кровь.

– Ученики моей академии в этом году обставили академии Москвы, Великого Новгорода, Казани, Твери, Рязани и Астрахани, – ответил я спокойно. – Деревенские мальчишки, сыновья кузнецов и пахарей. Обставили потомственных дворян с родословной в локоть длиной, – я выдержал её взгляд. – Стало быть, дело не в голубой крови, княгиня, а в том, как и чему учат. А пахать – найдётся кому, если платить честно. Свободные вообще работают лучше запуганных, и это я вам при желании покажу на примере конкретных цифр.

Хилкова поджала губы и отвела взгляд. Разгорелась третья сфера.

– Княгиня Капитолина Григорьевна Одоевская из Брянска.

– Этот негодяй упёк на каторгу моего ни в чём не повинного брата, потомственного дворянина! – выпалила она, и в голосе звенела не идея, а голая личная злоба.

– И вам не хворать, Капитолина Григорьевна, – отозвался я. – Вашего брата, к слову, зовут Иннокентий Одоевский, – сказал я. – Он заседал в руководящем совете Гильдии Целителей и заведовал пропагандой и обработкой умов. Красивыми словами он прикрывал тех, кто кромсал людей по подвалам. Пособник убийц, садистов и растлителей детей. По заслугам он получил, зачем же вы лукавите?.. – я чуть склонил голову. – И ещё, княгиня. Брат он вам не родной, а двоюродный. Прежде чем называть человека братом на всю страну, дважды подумайте, кого записываете в родню.

Две сферы погасли одна за другой. Свидетели Юсупова сгорели, не оставив и пепла. И тогда белгородский князь, не дождавшись от них проку, ударил по свежей ране.

– Оставим ваши сомнительные заслуги, – сказал он, и голос снова сделался тяжёлым, уверенным. Бить, он понял, надо не по реформе, а по мне. – Поговорим о том, что дороже любого урожая. О мире в Содружестве, – он обвёл зал взглядом и заговорил медленно, чтобы каждое слово легло как камень. – Полтора месяца назад князь Платонов надел на себя венец Великого князя. Князь над князьями. И спрошу я вас напрямую, господа: сколько земель он проглотил за два года, с тех пор как на сел на престол Владимира? Девять. Сколько князей сейчас ходит под его рукой? Трое живых. Остальные в земле, – он дал паузе повисеть. – Князья Терехов, Шереметьев и Щербатов раньше прочих распознали, к чему всё клонится. И где они теперь? Не злодеи ведь. Просто люди, не пожелавшие смирно ждать, пока их съедят поодиночке.

Тут уж людей пробило вернее упоминаний всякой свёклы. Зал застыл. Учуяв кровь, Юсупов поднажал.

– И вот такой человек лезет в чужие, ещё не покорённые им княжества – с «заботой о крестьянах», – он почти ласково глянул в кристалл записи. – Спросите себя, господа. Милосердие ли это? Или способ подточить соседа изнутри, прежде чем протянуть к нему окровавленную руку? Сегодня он освобождает ваших мужиков. Назавтра те же мужики зовут его освободителем, а вас – тираном. Реформа тут не доброта, а та же осадная лестница.

Опасность довода была в его половинной правде. Венец на мне, спорить смешно. И земли я стягивал в кулак, одну к одной, чего уж там. Юлить в такой ситуации – гиблое дело, и юлить я не стал.

– Терехов ничего не «разглядел», – отрубил я, по-военному коротко. – Он устроил взрыв в академии Угрюма и спланировал второй, в нашей Боярской думе, и этим объявил мне войну. Шереметьев со Щербатовым сами привели войска против меня и полегли в той войне, которую сами же затеяли. На неё я их не звал, – я обвёл зал взглядом. – А когда война кончилась, пленных я не вешал. Распустил по домам, всех до единого, и видели это тысячи людей, многие из которых смотрят сейчас на нас с вами, – я подался чуть вперёд. – Теперь про венец. Корону мне поднесли своими руками те, кто пришёл по доброй воле. Суздаль, Ковров, Покров – пришли сами, с просьбой, а не покорёнными. А возложила её мне на голову жена, суверенная княгиня, по собственному желанию, – я выдержал паузу. – Если присоединение к моим землям – осадная лестница, то лестница диковинная, князь. По ней лезут добровольно и сверху вниз. Спросите тех троих, держал ли я меч у их горла. Что касается моих намерений, кто хочет разделить успехи моего правления, тех приму с радостью. Кто хочет воевать, тех сокрушу без колебаний.

Юсупов облизнул губы, но не сломался. Слишком он был опытен, чтобы рухнуть от единственного удара.

– Добровольность – лучшая ширма для принуждения, – мягко парировал он. – Кто ж под камерами сознается, что его согнули в три погибели? Улыбаются и подносят корону. А что у них на сердце, вам ли не знать?..

Словами сбить его до конца не выходило. Половина зала кивала мне, половина оставалась при своём, и читал я это прямо по лицам, мол, дыма без огня не бывает. Чистой словесной победы тут не светило. Этот фронт предстояло закрыть иначе – тем, что лежало у меня в кармане. А пока было рано. Я ждал: пусть выложит всё, что припас.

Почуяв, что по существу проигрывает, белгородский князь полез в грязь. Этого я тоже ждал.

– А вот вам и цена прохоровских проповедей о достоинстве, – проговорил он и махнул куда-то в сторону камер. – Взгляните, господа, каков он сам в чужом доме.

Сбоку, под локтем у служителя, вывели молодую женщину в простом платье. Служанку из Ракитного. Ту самую, что минувшей ночью Юсупов подослал ко мне в спальню – проверить мой хвалёный идеализм, подбросить медовую ловушку. Отослал я её тогда нетронутой, но по дому, как и было задумано, пополз слух, что Платонов девицей попользовался. Я предвидел, что хозяин Белгорода вытянет это в эфир, и нарочно оставил ему удобную ловушку. Пусть клюнет на неё и разыграет.

– Скажи им, не бойся, – почти ласково произнёс князь, и девушка вздрогнула от этой ласки. – Был у тебя в покоях этот человек? Что он с тобой сделал?

Она стояла белая, под самым боком у хозяина, под его взглядом, и, не поднимая глаз, повторяла заученное:

– Был… взял силой…

Зал качнулся. Для тысяч смотрящих это был удар под дых: лицемер. Учит совести, а сам берёт подневольную девицу, точно вещь.

Оправдываться было нельзя. Слово против слова на её поле я бы проиграл. И я сделал то, что делал всегда, когда хитрость теряет смысл, пошёл напрямую.

Я не поднялся, не возвысил голоса, пальцем не шевельнул. Просто сосредоточился и обронил негромко, но веско:

– Так ли было на самом деле? Скажи правду.

Императорская воля прошла легко.

Служанка вдруг подняла голову. По лицу прошла судорога, будто внутри что-то надломилось и отпустило. Губы задрожали.

– Неправда, – выговорила она тихо, а потом громче, и слёзы покатились сами. – Не было ничего. Он меня и пальцем не тронул. Отослал. Велел сказать вам, будто было, чтоб… чтоб не выпороли за то, что ничего не вышло… Простите…

Со стороны всё выглядело иначе: запуганная девушка дрогнула, её прорвало стыдом, совесть пересилила страх. Перед всем Содружеством подневольная отреклась от навязанного ей обвинения, и это сошло за раскаяние, за прорвавшуюся наружу правду.

Клевета рикошетом ударила по тому, кто её распустил. Юсупов солгал прилюдно, и теперь вся страна видела: с живыми людьми он обращается, как с мебелью, и вкладывает им в рот заготовленную ложь. Первое на всё Содружество доказательство, что для белгородского князя человек – расходный материал, который списывают и заменяют.

Лицо князя осталось неподвижным, и всё же я видел, чего ему это стоит. Он соскользнул туда, куда сползают такие люди, когда доводы кончились, – в ложную мораль и в авторитет, а, по-сути, начал хвататься за соломинки.

– Легко толковать о свободе тому, кто страну не кормит, – выговорил он с тяжёлым достоинством. – Жизнь я положил на своё хозяйство. О своих людях я забочусь лучше, чем позаботится о них любая ваша реформа – со всеми её новыми податями и красивыми грамотами. Я дал им крышу, честное дело, порядок…

– О своих людях? – перебил его я и вытащил из кармана заготовленные листы. – Давайте-ка про ваших людей и поговорим.

И посыпалось в эфир то, что собиралось людьми Коршунова по крохам, месяц за месяцем.

Конюхи, работники, запоротые на конюшне Ракитного, а в бумагах – «умершие от горячки». Смертность в имении настоящая, кратно выше отчётной. Женщины со двора, которых хозяин брал силой: отказать барину значило вылететь на улицу, оставив семью без крова. Имена, даты, показания беглых, выписки лекаря с его двойной книгой.

А под всем – деньги. Костромской купчишка Парфён Шкурин, что оплатил и саботаж реформы, и подставной иск в моих княжествах, оказался человеком Юсупова. Прямиком в Ракитное и тянулась нить от чужих рук.

Наливались сферы под сводом строчками, печатями, цифрами. Зал слушал, не дыша.

– Вы вышли в эфир толковать о благе Содружества, – сказал я и захлопнул папку. – А благо ваше – пороть людей насмерть за недобор свёклы и содержать наёмных клеветников, пока ваши крепостные тянут лямку, как скот, или ложатся в землю до срока. Экономику вы не защищаете, князь. Вы защищаете право оставаться бесчестным мерзавцем. И на это сейчас смотрит всё Содружество.

Мой оппонент сделал ровно то, что пообещал ещё накануну.

– Клевета, – выговорил Юсупов веско, с лицом смертельно оскорблённого человека. – От первого слова до последнего. Бумаги подложные. Холопам за нужные показания посулили волю и деньги. А завистникам, которым моё хозяйство и моё имя давно поперёк горла, только дай повод меня очернить, – он обвёл зал тяжёлым взглядом. – У князя Платонова – какие-то листы с наветами. У меня – тридцать лет упорного труда и честное имя рода, чья слава постарше его княжества. Кому верить – решайте сами, господа.

Дожать его до конца не вышло и теперь. Голое слово против слова с уликами – у него громче, у меня тяжелее. Зал качнулся надвое: одни мне поверили, другие кривились, тянули с приговором.

Набрала Сорокина воздуха, чтобы что-то сказать, и осеклась на полувздохе. Амулет связи у неё на шее передал ей какую-то информацию, и я успел это заметить. Лицо ведущей поплыло, гладкая маска треснула, и проступило во взгляде острое, недоумённое.

Не сразу оторвала ведущая взгляд от пульта и перевела его с меня на белгородского князя.

– Прошу прощения, – выговорила она в камеру, оправившись. – У нас… звонок в студию. В прямой эфир.