Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Он умолк, довольный собой, и с кряхтянием отёр лоб ладонью. Сергей кивал в такт каждому слову старшего брата и уже заметно багровел.

Я не торопился отвечать. Зачерпнул ещё ковш, плеснул на каменку, и пара прибавилось. Разглядывал обоих сквозь дрожащее марево, прикидывая, насколько глубоко они продумали свою хитрость и насколько готовы её защищать. Хитрость та была купеческая, простая и насквозь понятная: хотелось им встать под мою крышу, а меня самого под неё не пустить. Будто можно продать покупателю замок и не отдать от него ключи. И всё это с честным открытым лицом, под разговор о взаимной выгоде.

Винить их за это я не собирался. Купец тем и живёт, что выторговывает себе условия получше, и попрекать этих двоих было не за что. Задача передо мной лежала иная: не оскорбиться, не рявкнуть, а спокойно показать, где проходит черта, за которую я их не пущу. Прямота моя их не оттолкнёт. Скорее уж купец привык к ней больше иного придворного и за ней же ко мне и ехал.

– Складно поёте, – сказал я, откидываясь спиной к горячим брёвнам. – Только давайте без обиняков, мы тут не на ярмарке. Вы хотите взять у меня всё, что выгодно и приятно. Беспошлинный торг, мою Сумеречную сталь, моих Стрельцов в лесах, мои банки под вашу казну. А отдать готовы малую копеечку да обещание пропускать мои телеги. Это, как в народе говорят, называется и на ёлку влезть, и задницу не ободрать.

Иван крякнул, услышав резкую и нехарактерную для дворянина фразу, Сергей насупился. По лицам было видно: грубоватую прямоту они оценили, привыкли к ней в своих рядах, но услышать её от Великого князя не ждали. К этому часу оба уже исходили потом в три ручья и дышали тяжело, а я сидел выше всех, в самом пекле, и жар меня не брал.

– Так ведь… – начал было Сергей, и голос у него сел.

– Дослушайте, – я не дал ему свернуть в сторону. – Я не против союза. Я против половины союза. Если вам по нраву жить под моей рукой, пользоваться моей силой и моим порядком, значит, вашей прежней вольнице приходит конец. Не во всём. Торгуйте по-прежнему, советом своим правьте сами, но в главном власть будет моя. Нельзя получить одни права без обязанностей в довесок. Так не бывает ни в торговле, ни в политике, нигде.

– И что же это за обязанность такая в придачу? – аккуратно спросил Иван, и в голосе впервые прорезалась настороженность.

– Не одна и не две. Тут как с Ковровом: либо весь порядок, либо никакого, – я качнул ковшом и плеснул на камни ещё, не сводя с них глаз. – Что у вас есть, при вас и остаётся: совет купцов и дальше правит городом, торговля и часть прибыли ваши, на моих советах обладаете правом голоса. А дальше слушайте, что прибавляется. Стрельцы встанут на ваши стены и заставы, и старший над ними мой человек, не выборный от совета. Закон один на всех, и суд один: купец перед ним отвечает наравне с камнетёсом, особой статьи для богатых в нём нет. Аудиторы мои пройдутся по вашим книгам, городская казна пойдёт в общий счёт. Дороги, банки, снабжение, на которые вы тут заглядывались, станут вам доступны за вклад в общее дело, а не из милости. И при совете будет сидеть мой управляющий: спрашивать с города и сводить его дела с остальными – это к нему. Город у вас никто не отнимает. Просто сами по себе вы больше не живёте.

Братья переглянулись. Сергей подался вперёд, и миролюбивое благодушие с его лица сошло. Дышал он коротко, через раз, но злость на миг пересилила жар.

– Ваше Высочество, при всём уважении, – заговорил он жёстче. – Мы город вольный, у нас свой совет, своя стража, своя дружина. А это уже не союз. Ваш человек при совете, ваши аудиторы, лезущие в наши книги, ваши солдаты на наших улицах – это не союз, это оккупация под красивым названием. Совет такого не примет, да и я первый выскажусь против.

Я ждал этого и потому ответил без раздражения.

– Ваша стража хороша против карманников и пьяных гуляк, – сказал я ровно. – С Бездушными она не сладит, оттого вы и пришли просить защиты моих Стрельцов. Ваша дружина не выстоит против настоящего удара, если соседу побольше захочется прибрать к рукам ваш денежный город, оттого вы и тянетесь под мою руку. Вы сами назвали обе свои слабые точки, не я. Город у вас вольный, спору нет. Только вольность эта держится до первой настоящей беды, а там бегут к тому, у кого высокие стены. Так чьи же солдаты должны закрывать эти дыры? Мои. А мои солдаты сидят там, где я скажу, а не там, куда их пустят из вежливости. Гарнизон, которого нет в городе в нужный час, защитить город не может.

Сергей слушал набычившись. Война задевала этого прирождённого торговца меньше, чем дурной торговый год, и я это видел.

– Впрочем, оборона вас, я гляжу, трогает слабо. Вы купцы. Тогда считайте не винтовки, а прибыль – тут у меня для вас счёт ещё короче. Дорога моя на юг пойдёт всё равно, весь вопрос – сквозь ваш город или мимо. Войдёте в дело, у вас появится станция, своё депо, та самая ветка, что я обещал, и южный торг потечёт через ваши склады. А с дорогой приходит и другое. Нынче ваш товар тащится на чужих машинах, и за одну доставку вы платите тому, кто эти машины под собой держит, а он вашей же нуждой и кормится. Рельсы ту удавку рвут, да только тем, кто внутри. Останетесь снаружи – пущу дорогу в обход, через соседа посговорчивее; узлом южной торговли станет он, он же пересядет с грузовиков на рельсы, а вы так и будете возить товар ему на поклон, вдвое медленнее и впятеро дороже. Дальше заёмные деньги, без которых купцу не жить. Мои банки своему дают дёшево и надолго, а чужаку со стороны – с оглядкой да под грабительский процент; под моей рукой берёте в долг по своей цене и на этих деньгах растёте, сами по себе – кланяетесь за каждый рубль, и любой ваш размах упрётся в чужую ставку. И последнее, самое неприметное: вольный город среди чужих земель – это риск, а за риск всякий берёт надбавку. И тот, кто даёт вам в долг, и тот, кто страхует ваш товар в дороге, наперёд закладывают в цену, что завтра вас прижмут. Встанете под мою защиту – страх этот спадает, а с ним и надбавка; подешевеет разом всё: и кредит, и страховка, и ваши собственные бумаги, когда сами выйдете занимать.

Вот теперь проняло. Сергей подался назад, и пот на нём выступил холодный, не банный; Иван остро, коротко глянул на брата.

– Я повторю ещё раз и больше повторять не стану: выбирайте, как вам жить дальше. Хотите остаться при полной вольнице – оставайтесь, но тогда и тащите свою лямку сами, без моих людей и моих пушек. Хотите под мою защиту, значит, получаете и мою власть. Одно от другого не отрежешь, и выбрать те куски, что послаще, не получится.

Я договорил и, не отводя от них взгляда, снова плеснул на камни. Жар ударил тугой волной. Это было нечестно, и оба это понимали: грел я их не одними словами.

В парной повисло молчание, только шипела, оседая, вода. Иван смотрел в пол, шевеля губами, будто пересчитывал что-то про себя. Сергей раздувал ноздри, хватая ртом раскалённый воздух, желая возразить, но возразить было нечем, и он это понимал. Я нарочно не давил дальше словами: за меня давил жар. Загнанный в угол человек упирается из одной лишь гордости, а мне нужно было их согласие, а не пустой взрыв самолюбия.

Наконец старший поднял голову. Лицо у него было багровое, мокрое, борода висла сосульками.

– Дозвольте выйти остыть да переговорить наедине, Прохор Игнатьевич. Дело большое, с наскока не решишь.

– Дозволяю, – кивнул я.

Братья тяжело поднялись и вышли в предбанник. Спорили они недолго. Я остался на полке и посидел в жару один, давая телу привычную работу. Потом вышел следом, в прохладу предбанника.

В предбаннике они смолкли, оба заметно посерьёзневшие, словно за эти минуты разом постарели на пару лет. Иван сидел на лавке рядом с так и не раскрытой папкой, потягивая холодный квас.

– Согласны, Ваше Высочество, – сказал он и, упреждая моё движение, поднял ладонь. – Согласны по сути. И ваши условия примем, раз иначе нельзя, видим, что другого пути нет. Только тут вот какая закавыка. Окончательное слово не за нами с братом. Мы город не держим в кулаке, как князь свой удел. Принципиальное решение примет купеческий совет, который мы возглавляем. Голосованием. Ровно так, как это устроено в Великом Новгороде.

Я хмыкнул про себя. Голосование они придумали гениально. Это способ принять решение, за которое потом некого повесить: виноваты все, то есть никто. Зато честно: эти двое не стали пыжиться и изображать власть, которой у них нет, и за весь город не пообещали мне того, что им не по чину обещать.

– Что ж, – я опустился на лавку напротив и потянулся к жбану с холодным напитком, – голосуйте. Дайте мне знать, когда решите.

– Поэтому и приехали сперва к вам, – Иван спрятал так и не пригодившийся лист обратно в папку и впервые позволил себе сдержанную, уважительную улыбку. – Чтобы привезти совету не голую идею, по которой каждый купец примется торговаться по-своему, а готовые условия. Скажем им прямо: вот цена, вот что взамен, вот человек, который на попятную не пойдёт. С конкретикой и голосовать сподручнее.

– Разумно, – согласился я. – Привезёте совету правду без прикрас, и торга меньше будет. Передайте от меня: я пустых обещаний не раздаю и слов на ветер не бросаю. Сказал проведу железную дорогу, значит так и будет. Сказал дам защиту, значит ни одна тварь и ни один сосед к вам не сунется без того, чтобы умыться кровью. Это не угроза и не похвальба, это просто как у меня заведено.

Сергей крякнул, на этот раз одобрительно, и протянул широкую ладонь. Я её пожал. Хватка у обоих была крепкая, руки мозолистые, рабочие, и это рукопожатие мне понравилось куда сильнее, чем иной придворный поклон.

Братья оделись и ушли, а я ещё некоторое время сидел в остывающем предбаннике, глядя на закрывшуюся за ними дверь. Очередной кусок карты сам ложился мне в руку, и ложился не оттого, что я пригрозил полками, а оттого, что под моей рукой стало выгоднее и безопаснее жить, чем без неё. Меня это устраивало больше любых побед на поле.

Глава 7

Машина с усилием лезла в гору. Мотор подвывал, на крутых поворотах Хоакина Велу вдавливало плечом соседа в дверцу, и он, забившись в спинку сиденья, занялся единственным ремеслом, что всю жизнь вытаскивало его из любой ямы. Анализировал.

Пятеро. Он разложил их по полкам в первые же минуты – навык, выручавший его что у карточного стола, что в передней венецианского дожа, что в тюремной камере. Внедорожник имел три ряда сидений, и каждого пассажира Хоакин внимательно изучил, едва тронулись. Впереди, за рулём, сидела женщина – загорелая шатенка, собранная, баранку держала крепко, управляя машиной без рывков. Этой он отвёл место поскромнее: шофёр, в лучшем случае помощница при ком-то поважнее. Рядом с ней, на переднем пассажирском, привалился к спинке вполоборота длинноносый тип, неприметный, из тех, кого взгляд проскакивает не зацепившись; этого Хоакин записал в рядовые и тут же забыл.

Самого его усадили в средний ряд и стиснули с обоих боков. Слева вдавливал его в кресло детина в полтора обхвата, руки пёрли из рукавов так, что швы держались на честном слове, а автомат на коленях лежал небрежно, точно зонт-трость у праздного господина. Старший, рассудил Хоакин. Сила гнездится в самом крупном из стаи; закон простой и пока не подводивший. Справа сидел второй, жилистый и неподвижный, с прищуром бывалого стрелка, и за всю дорогу не проронил ни слова. А позади, в третьем ряду, в одиночестве, пятый, тот что кинул гранату, неспешно тасовал мотки провода и какие-то брусочки; пальцы у него ходили бережно, въедливо. Пальцы, по которым сын часовщика с одного взгляда читал ремесло, тонкое и смертельное разом.

Он ошибся во всех пятерых до единого. Убедиться в этом ему предстояло чуть позже, и весьма доходчиво.

А пока он взялся за работу. Первой в ход пошла лесть – наживка, на которую клевали и дожи, и тюремщики. Хоакин повернулся к детине под боком, к тому, в ком углядел вожака, и, углядев на его шее амулет-переводчик, заговорил с тем особым придыханием, какое приберегают для важных людей.

– Я с одного взгляда вижу, кто тут голова, а кто при ней состоит, – доверительно зачастил он. – У вас, любезнейший, лоб мыслителя и хватка человека, который привык решать чужие судьбы. Возьмите меня к себе, и ваш хозяин станет вдвое богаче, а вы при нём первым человеком!

Детина не повёл и бровью. Лицо его осталось ровным и пустым, будто Хоакин нахваливал мешок с цементом. Тогда психометрист раскинул сеть пошире и обвёл взглядом всех разом, не обделяя лаской никого.

– Какие лица, господа, какие выразительные лица, – он всплеснул руками, насколько позволяла теснота. – За последний год я объехал четыре знатных двора и три каторги и научился отличать сброд от мастеров. Так вот, сброд я чую за километр, а здесь вижу истинных мастеров своего дела. С мастерами всегда есть о чём столковаться.

Двое переглянулись и обронили пару слов на чужом наречии – твёрдом, рокочущем, с раскатистым «р», из тех северных, которых Хоакин не знал и оттого опасался вдвойне. К нему слова не относились. Лесть растаяла в воздухе, не оставив вмятины. Он сменил её на лёгкий, шутейный тон, попробовал расколоть лёд хотя бы юмором.

– Если уж решили везти меня молча и угрюмо, – он развёл руками, – хоть намекните: на собственные похороны я еду или на чужие? От этого, знаете ли, зависит выбор тем для беседы.

Ни смешка, ни вздоха. Лёд не дрогнул. Тогда он спрятал улыбку и натянул маску оболганной невинности – голос осел, наполнился хрипотцей, в нём задрожала обида праведника.

– Поймите, я честнейшая душа, которую судьба окунала в грязь чаще положенного, – он прижал ладонь к сердцу. – Всё, в чём меня винят, поклёп от первого слова до последнего. Я и мухи не обманул. Ну, разве что пару герцогов, но те, право слово, сами напрашивались.

Жалость прошла насквозь, ничего не задев. Хоакин перевёл дух и зашёл с козыря потяжелее – с собственной цены. Раз жалость не работает, стоило попробовать разбудить их интерес.

– Везёте на продажу – везите бережно, – сказал он уже без слезы в голосе, по-деловому. – Я не мешок репы. То, что я умею, на любом торгу стоит дороже, чем вы все пятеро вместе с этой колымагой. Грех такой товар бить на ухабах.

Он выждал, ловя хоть искру интереса, и, не дождавшись, надавил сильнее.

– Один мой дар окупит вам целый год трудов, – голос его опустился до вкрадчивого. – Загубите меня в дороге, будете объяснять хозяину, как пустили по ветру состояние. Я бы на вашем месте сдувал с меня пылинки и поил тёплым молоком.

Худощавый стрелок справа зевнул, не потрудившись прикрыть рот. Это был единственный отклик на всю пылкую речь о баснословной ценности Хоакина Велы по прозвищу Эль Камалеон. Цена не сработала. Оставались деньги – простые, звонкие, понятные всякому.

– Назовите вашу цену, – он понизил голос почти до шёпота, доверительного, как при сделке. – Она есть у всех: у дожей, у кардиналов, у палачей. Не поверю, что у вас её нет. Поверю только, что вы её пока не сказали.

И это кануло в тишину. Тогда психометрист сделал последнюю ставку – попробовал стравить их между собой, расколоть глухую стену по шву, который, как ему думалось, найдётся у всякой шайки.

– Я же вижу: платят вам скупо, а рискуете вы за пятерых, – он качнулся к детине, понизив голос до заговорщицкого. – Несправедливо до слёз. И я знаю, как это поправить, причём не когда-нибудь, а нынче к ночи.

Детина неторопливо повернул к нему голову, оглядел сверху вниз, без злобы и без интереса, будто муху на стекле, отвесил лёгкий щелбан, и так же неторопливо отвернулся.

Ойкнув и потирая синяк на лбу, испанец усиленно размышлял. Вся жизнь в этом тёмном ремесле, и впервые весь его арсенал бил вхолостую. Ни одна наживка не цепляла: ни блесна лести, ни живец жалости, ни золотой голый крючок выгоды. Эти люди не играли в его игру. Похоже, объяснить им правила попросту забыли. Он умел читать каждого с одного взгляда. С этих пятерых он не считывал ничего, будто пытался разобрать чужой почерк в темноте, на китайском и к тому же вверх ногами.

Паранойя поползла вверх ртутью в нагретом стекле. Нормальные наёмники так себя не ведут. Наёмник жаден, болтлив, тщеславен, и ключик к нему всегда найдётся. К этим ключа не было. Глухие ко всему живому, вымуштрованные до оторопи, неестественно крепкие. Догадки полезли одна на другую, каждая поганее прежней. Работорговцы с севера, охотники за особым товаром? Для работорговцев слишком уж чисто работают. Тайный орден, что отлавливает носителей редких Талантов по всему свету? Коллекционер, готовый содрать с него дар заодно с кожей, не поморщившись? Воображение услужливо лепило к каждой догадке деталь пострашнее, и от этого ком подкатывал к горлу.

Оставалось последнее, испытанное средство. Выцепить главного и обработать с глазу на глаз, в обход прочих. Для этого его нужно было понять, узнать его историю…. Хоакин подался вперёд, к молчаливому здоровяку, закашлялся и под этим предлогом незаметно потянулся к прикладу автомата у того на коленях. С холодного металла он снял бы отпечаток личности хозяина и понял наконец, в чьи руки угодил.

Увы, запястье перехватили на полпути. Детина, кто же ещё. Громадная ладонь накрыла его кисть и без злости, без рывка отвела её обратно, на колено пленнику, не оставляя шанса на сопротивление. Ну вот, успел подумать Хоакин с кислым удовлетворением: всё-таки главный – этот, я угадал.

Угадал он ровно наполовину. С переднего сиденья, вполоборота, на него глянул длинноносый, тот самый неприметный, кого он списал в рядовые, и обронил одно короткое слово на чужом наречии. Даже не приказ – так, полслова. И детина разжал пальцы. Сразу, без раздумья, будто выученный пёс по свистку.

Вожак сидел впереди. Невзрачный, тихий, тот, кого Хоакин не так давно походя задвинул в пустое место, а громилы вокруг подчинялись ему с полуслова. Длинноносый ещё секунду изучал пленника, без особого интереса, потом отвернулся к дороге.

Они знали… Кто он, что умеет, зачем его пальцы липнут к чужому железу – знали всё, и ровно настолько, чтобы перехватить руку на полпути. А он, читавший чужие души одним взглядом, не знал о них ничего. И от этой нехитрой мысли по хребту прокатился озноб – честнее любого из страхов, что он мастерски изображал за свой недолгий век.

Машина, наконец, взяла горный перевал и покатилась вниз. За поворотом, в распадке меж голых склонов, открылся город, и сердце у Хоакина упало в пятки. Он узнал эти крыши, узнал щербатый мол и бурую кромку залива. Из всех дыр на свете именно сюда он зарекался возвращаться: здесь его помнили слишком хорошо и совсем не по-доброму.

Казалось, Бильбао он учуял раньше, чем увидел. Иные города умирают, и их оплакивают; Бильбао умер и принялся вонять – такой себе некролог. Тянуло прогорклым салом, пропитавшим камень насквозь за поколения: в здешних салотопнях когда-то вытапливали из китового жира ворвань, топить бросили давным-давно, а смердеть камень так и не перестал.

Запах он узнал машинально, ведь так несло у отца от верстака. Китовая смазка, та самая, для самых норовистых механизмов, для волосяных пружинок и шестерёнок не крупнее чечевичного зерна. Капля на кончик иглы… Отец-часовщик ронял эту каплю на ось анкерного колёсика, жмурился в лупу, а сын держал над ним огарок и заворожённо смотрел, как дохлая железка ни с того ни с сего оживает. Память кольнула – коротко, зло. Он затолкал её обратно на дно души, не впервые за этот день.

За стеклом полз заводской погост. Ржавые салотопни горбились над опустелыми дворами. Из бурьяна по дворам торчали китовые рёбра – белёсые, выгоревшие; их когда-то поставили сохнуть да и забыли, и теперь они вздымались над пустошью стропилами сгоревшего собора. Доки мертвы. Краны заклинило вкось, причалы затянуло бурой осокой.

Историю этих мест Хоакин знал прекрасно, обдумывая с кислой миной, пока машина катила по вымершим кварталам. Когда-то Бильбао проживал золотой век и держал в кулаке добрую половину мирового китобойного промысла. Флотилии уходили к самой кромке северного льда и приходили с трюмами, тяжёлыми от ворвани. Её жгла в фонарях полконтинента, она шла в тончайшие смазки, в мыло и мази, а спермацет из головы кашалота ценился едва ли не на вес золота – в точной механике, в косметике, в парфюмерии. Потом пришли светокамни, простое, но крайне полезное изобретение артефакторики, и ясный немигающий свет за какой-нибудь десяток лет придушил масляную лампу. Следом подоспели новые смазки и добили промысел под корень. Дольше всех держался спермацет, да выдохся и он. Заказы иссякли, флотилии сгнили у причалов, и Бастион, кормивший добрую часть Иберии, тихо потух. Так, во всяком случае, говорили по всему свету: Бильбао мёртв.

Говорили зря. Машина притормозила у слепого пакгауза без вывески, и от стены ей навстречу отделился человек. Одним своим присутствием он опровергал общую молву: город-то мёртв, а кто-то в нём по-прежнему при деле.

– Карлос, – хмуро кивнул ему вожак отряда.

Отряд чужак встретил без церемоний, как старых знакомцев: коротким кивком, парой слов вполголоса. Чужим он был тут только Хоакину. Заговорил по-испански, на ходу, гладко и торопливо, и по одному выговору психометрист определил не баска, а пришлого кастильца.

– Слот оплачен, портал держат под нас, – Карлос уже разворачивался к спуску. – Идём, и живо: окно узкое.

Хоакин вцепился в него хваткой утопающего: вот наконец человек, с которым можно сторговаться. Посыпались мольбы, посулы, намёки на собственную незаменимость. Карлос на ходу отмахнулся – коротко, беззлобно, точно от овода.

Портальный зал открылся под пакгаузом, в конце сбитых ступеней, в сырости и копоти: низкий, чёрный от гари, с одной-единственной аркой в дальней стене. В арке толчками пульсировал блёклый перламутровый свет – то набухал, то почти гас. Портал захиревшего Бастиона. Подлатанный кое-как, капризный, чуть тёплый, и всё же лакомый кусок, даром что мёртвый и сохраняемый в тайне. Да, быть может, Бастион давно умер, но плату за проход брал с гостей исправно: смерть в этом мире не считалась уважительной причиной закрывать лавочку. А раз лакомый, заправлял тут вовсе не закон.

И сердце у него ухнуло во второй раз за вечер. Из темноты у арки выдвинулся кряжистый темноволосый тип средних лет в кожаной куртке, и Хоакин узнал его раньше, чем тот ступил в свет. Иньяки по прозвищу Гарпун, условный хозяин Бастиона и здешней портовой падали собственной персоной. За его спиной, вдоль стен, отделяясь от черноты, выпрямились десятка два вооружённых молодчиков. Стволы глядели не в пол.

– Карлос, – Гарпун едва скользнул взглядом по провожатому и тут же впился глазами в психометриста. Оскал его сделался шире. – Здравствуй, Хоакин, – Гарпун будто смаковал имя; взгляд его скользнул по его спутникам и прилип к пленнику. – Вот уж кого не чаял снова увидеть. Я-то думал, у тебя хватит ума больше носа сюда не казать.

Хоакин почувствовал, как под ним подламываются колени.

– С твоими спутниками разговор пойдёт короткий, – Гарпун качнул подбородком в сторону отряда.

Нахмурившись, Карлос произнёс:

– Иньяки, эти же люди сутки назад твоей аркой прошли – всё было тихо и чисто. Ты сам их и пропускал. Что за день переменилось?

– Многое, Карлос, многое… В Памплоне, говорят, вы наследили так, что наваррцы теперь платят золотом за каждого, – он шагнул ближе, и голос его упал почти до ласкового. – А с тобой, друг мой, разговор у нас будет долгий. Тот сапфир, что ты мне впарил, к утру обернулся крашеным стеклом. Я себе тогда слово дал: свидимся – сочтёмся. – Оскал сделался шире. – Вот и свиделись. Оружие на пол. И этого недоноска туда же.

Хоакин в эту минуту сделал ровно то, к чему приучила его вся жизнь. Молниеносный пересчёт: сила в зале переменила владельца. Теперь сила – это Гарпун при двух десятках стволов, а его конвоиры без пяти минут покойники. И психометрист по привычке метнулся к новому хозяину. Он польстил бы и собственному палачу – собственно, именно этим он сейчас и был занят.

– Иньяки, Иньяки, погоди! – он протиснулся вперёд, отпихнув плечом незнакомого Карлоса, и затараторил, захлёбываясь. – Та история – чистое недоразумение, я всё верну, с лихвой верну, ты ж меня знаешь! Моё слово – кремень. Я ведь к тебе и направлялся, повиниться, да эти северные звери меня по дороге перехватили. Отпусти, и я свой должок отработаю десятикратно, ты же помнишь, на что я гожусь. А этих забирай со всеми потрохами, мне их не жаль…

Гарпун лишь ощерился, не удостоив его ответом.

Тогда Карлос шагнул вперёд, подняв перед собой руки.

– Иньяки, мы же обо всём условились, – заговорил он ровно, с уверенностью человека, чьё слово привыкли ценить. – Слот оплачен наперёд, и оплачен щедро, твои люди взяли задаток. Подумай о деле. У нас с тобой через эту арку ещё пойдёт товар, не одна ходка и не две. Стоит ли рушить выгодную дружбу на ровном месте? Мало задатка, назови цену, добавлю. Только давай решать как взрослые люди.

Он давил на репутацию, на деньги, на здравый смысл, на общую выгоду и не понимал главного. Хоакин, который знал Гарпуна не первый год, понимал это за двоих: договариваться было не с кем. Иньяки всё для себя решил ещё до их появления, и сейчас просто выполнял задуманное. Слова Карлоса осыпались впустую, как штукатурка с прокопчённого свода.

– Утомили вы меня, господа, – протянул Гарпун и махнул рукой.

Стволы у стен качнулись и поползли вверх, выцеливая северян. И в ту же секунду, без замаха и без единого слова, пятеро конвоиров перестали быть теми, за кого он их держал.

А дальше время для Хоакина пошло рывками, с какими-то фантатическими провалами.

Длинноносый опередил всех, и опередил так, что Хоакин едва не проморгал всё на свете. Вот ладони пусты. Вот в них автомат. Между двумя мгновениями не уместилось ни вдоха, ни моргания, будто кто-то выдернул из времени ломтик и спрятал концы. Люди так не умеют. За весь свой пёстрый век Хоакин не видел подобного ни на одной арене, ни в одном притоне.

Зал лопнул грохотом – короткая, рваная, выверенная скороговорка свинца. Здоровяк водил тяжёлым стволом вдоль стены ровно, без рывков, и бандиты валились целыми гроздьями, не успев даже нашарить собственный спусковой крючок. А они старались, видит бог. Битые, тёртые, не первый день при оружии – двадцать с лишним стволов; вскидывались, ловили цель, и… опаздывали. Опаздывали безнадёжно, на целую жизнь, словно двигались по пояс в смоле; пятерым же воздух будто вовсе не мешал.

Жилистый бил одиночными, без спешки и азарта: лоб, лоб, лоб, с тем же безразличием, с каким стучит исправная швейная машина. А загорелая, та, которую он записал в помощницы, оказалась хуже всех. Она метнулась по залу, пригибаясь к земле поперёк встречного огня, и вражеский огонь её не трогал, будто стеснялся. Пули собирали жатву, а она стелилась над телами всё с тем же ровным и чуть скучающим лицом, точно обходила поутру грядки и прикидывала, где пора полоть.

Сын часовщика, годами снимавший с людей мерку одним взглядом, ни с кем за свою жизнь не промахнулся так позорно, как с ней.

Два десятка стволов против пяти, и два десятка трупов спустя считаные секунды. Ни крика, ни ругани. Сухая трескотня очередей, перезвон гильз по камню да мягкие шлепки оседающих тел – вот и весь звук.

Карлоса достало в первой же сутолоке. Пуля прошла по касательной, вспорола рукав и кожу на плече; резидент ахнул, съехал по стене, прижал ладонь к ране, и между пальцев выступило красное. Этот выживет. А наука останется при нём надолго, оплаченная его же кровью: торговать тут было не с кем и незачем.

Смолкло всё разом, будто кран завернули. Посреди побоища торчал один Гарпун. Целёхонький. И вся прежняя спесь осыпалась с него за три секунды. Он сполз на колени, выронил не до конца вытащенный из кобуры пистолет, замотал головой, и посыпалась из его рта скороговорка: выкуп, любые деньги, проводники, тайные тропы, что угодно, только дайте жить.

Длинноносый подступил к нему без спешки, с видом мастерового, у которого осталась одна пустяковая доделка. Иньяки не успел доторговаться: выстрел снёс ему полчерепа на полуслове. Привратник мёртвого Бастиона рухнул навзничь, нелепо взмахнув руками.

Хоакин вжался лопатками в холодный камень. Ни слова в нём не нашлось, ни мысли. Те, кого он минуту назад похоронил, и были самой смертью. А сила, вокруг которой он только что увивался, расплескала содержимое черепной коробки по стене. Безотказное чутьё на силу, протащившее его через дюжину дворцов и добрую сотню игорных столов, здесь не стоило ни гроша. Он снова промахнулся. И на сей раз ценой была не горсть монет, а собственная голова.

И всё же ремесло пересилило страх. Едва Хоакин поднялся, язык сам потянулся к привычному: пролепетать благодарность, поклясться в вечной верности, прилепиться к тому, в ком он наконец опознал главного.

– Я тебя спас, а не усыновил, – раздражённо обронил длинноносый, не оборачиваясь.

Дальше закрутилось быстро. Командир мотнул головой в сторону арки, и двоих уцелевших техников из служебного помещения погнали к пульту. Карлоса не тронули и не позвали: резидент уже заматывал простреленное плечо, отмахнувшись. Своё дело он сделал, а дальше отряду был ни к чему. Сапёр, тот, что в машине нянчился с проводами, задержался у входа на лишнюю минуту: пристроил под порогом плоский брусок, протянул волосок растяжки, хмыкнул себе под нос. Гостинец всякому, кто сунется в погоню. Арка налилась светом, отряд шагнул в неё и поволок Хоакина за собой.

Дрожащий, перепачканный в подсыхающей чужой крови, психометрист успел разобрать буквы на стене первой станции. Варшава. Большой Бастион, гудящий в полную силу. Дальше счёт сбился. Их кидало из арки в арку, над каждой горели незнакомые письмена, людская речь под сводами менялась с каждым прыжком. Город, потом ещё город, а потом он бросил считать. Отряд уходил цепочкой, отряхивая с хвоста любую возможную погоню, и, когда у Хоакина окончательно поплыло перед глазами, его выпихнули в последнюю арку – в выстуженную подземную залу неведомой северной страны, имени которой он не знал.

Так перепуган он не был ни разу в жизни. И, против собственной воли, так заворожён.

* * *

Прототип тепловоза не ехал.

Третье утро подряд я торчал у испытательного стенда в сборочном цеху и смотрел, как наша главная драгоценность выкидывает фокус за фокусом. Машина, в которую ушло больше усилий и денег, чем в иную мануфактуру, дёргалась, выползала на короткий отрезок рельса, тащила за собой три гружёные платформы и глохла, не одолев и тридцати шагов, плюясь сизым клубом гари. Двигатель чихал, передача отзывалась дурным железным воем, по корпусу прокатывалась такая дрожь, что на дальнем верстаке подрагивал инструмент.