Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Поднявшийся было во мне гнев не вспыхнул ещё сильнее, напротив, всё внутри сделалось ровным и холодным, как клинок на морозе. Таких я перевидал в прошлой жизни без счёта – тех, кто прикрывает скотство красивыми словами о порядке, о благе, об устоях. Стоял у меня перед глазами один такой ярл с восточного побережья, державший дружину в страхе и звавший это железной волей, пока его же люди не вспороли ему брюхо за пиршественным столом.

И первое, чего захотело моё тело, прежде чем заговорил разум, – это сесть в машину, доехать до Белгорода и сделать с Юсуповым ровно то, что он делает на своей конюшне с другими. Чтобы он почувствовал, как плеть сдирает шкуру со спины.

Желание это я поймал на полпути и невесело усмехнулся. Получаса не прошло, как я втолковывал Лихачёвой, что убивать врага – ремесло, а причинять ему боль ради самой боли – проигрыш. И вот сам, едва дочитав про чужие зверства, уже примерялся проделать с Юсуповым то же самое: не затем, чтобы его не стало, а затем, чтобы он подольше помучился. Лучше Раисы я не был ни в чём. Только и того, что свой порыв успел поймать за шиворот, а она свой в Берлине упустила.

Следом пришла иная мысль. Нельзя. Белгород – не моя земля. Юсупов – суверенный князь, а не староста под моей рукой. Кулак, которым я привык решать дела, сюда попросту не дотянется. Дотянись он всё же, я подарил бы врагу лишь роль жертвы, мученика, на которого-де напал кровожадный узурпатор Платонов. Вдобавок я владыка Бастиона, а Бастиону прямая война против княжества заказана, это запрет, который не я придумал и не мне его рушить, пока я хочу удержать всё, что строю.

«Раньше я бы просто свернул ему шею, – подумал я. – И был бы кругом прав. И проиграл бы вчистую».

Сила, которой у меня в избытке, тут бесполезна, как меч против тумана. Бить надо тем оружием, которому я все эти годы учусь, стиснув зубы, потому что оно мне противно по самой моей природе: светом, цифрами, словом, сказанным при всём Содружестве так, чтобы Юсупову некуда было от него деться. Не кулаком в лицо, а так, чтобы лицо это отвратительно увидели все и сами отвернулись от него.

Я закрыл папку и положил на неё ладонь.

– Это пойдёт в эфир, – сказал я. – Когда представится подходящая возможность.

Так, чтобы материал причинил максимальный вред Юсупову.

Коршунов глянул на меня и медленно кивнул, и в глазах у старого разведчика мелькнуло понимание.

Теперь я знал, что за человек белгородский князь. И от этого осознания достать его напрямую хотелось ещё сильнее. Вот только руки у него де-юре чистые. Всё сделано через подставных, через Шкуриных и Чагиных, и бить там пока что не во что. У этой твари есть чужие руки, которыми она вредит мне, но нет лица, по которому можно врезать. Мне, человеку, всю жизнь решавшему дела прямым ударом, навязали игру в тени, которую я презираю всем существом.

Бессилия в этом не было, а растерянности и подавно. Была злость, холодная и собранная, та, что не выгорает за минуту, а копится и ждёт. Я умею ждать. Юсупов рано или поздно сам выйдет на свет – все они выходят. И когда выйдет, у меня уже будет наготове эта папка.

* * *

Явочная квартира пряталась на третьем этаже старого дома в тесном памплонском переулке, и из окна, отведи край шторы, виднелся кусок улицы, по которой завтра погонят быков.

Края шторы Анри Леклер не трогал. Он сидел в глубине комнаты, спиной к свету, и в третий раз перечитывал шифровку из Парижа, и ровные строки личного герцогского шифра смотрелись на ней почти оскорбительно.

Хильдеберт Восьмой не доверял это дело никому, и в этой черте Леклер видел разом комплимент собственной незаменимости и тонкий намёк: в случае провала виноватого тоже долго искать не придётся. Понял он это ещё месяц назад, когда герцог перевёл агентуру по всей Европе в режим затяжной войны и сам, лично, возглавил охоту. Колоссальный кристалл Эссенции, испарившийся с детройтской сцены, был трофеем чересчур жирным, чтобы махнуть рукой и списать в убыток. За такой камень иные дворы передушили бы друг друга, а герцог не из тех, кто упускает подобное из пальцев.

Беда была в том, что след умер.

Леклер знал это лучше многих, потому что сам вёл расследование и сам же уткнулся в стену. Кристалл увели из Детройта, и нить оборвалась в Буэнос-Айресе, посреди портального склада, где груз перегрузили и увезли дальше. Куда, не ведал никто. Физического следа не осталось. Концы ушли в воду в самом буквальном смысле, как уходили в неё корабли, о которых после никто не слыхал ни слова.

Восстановить остывший след можно было лишь одним способом, и способ этот встречался реже честного судьи.

Спасал положение человек с Талантом психометрии. Вся хитрость держалась на том, что у людей герцога имелся предмет. Там, в Буэнос-Айресе парижская резидентура подобрала пустой транспортный контейнер – тот, в котором кристалл проделал последний известный отрезок пути. Сам камень из него выгрузили и переложили в другую тару, увезли в никуда, физический след умер. А контейнер остался, и контейнер хранил память. Хороший психометрист или прорицатель с ретрокогницией, читающий прошлое вещей, считав металл и дерево, способен снять отпечаток того, кто принимал груз: лицо, направление, образ места. Не любая гадалка с картами годилась тут – именно подходящий специалист. А таких на всю Европу набиралось раз-два и обчёлся, и каждый давно сидел при каком-нибудь дворе, под замком и под стражей.

И вдруг – самоучка. Простолюдин, прибившийся к дому наваррских коннетаблей под чужим именем, разоблачённый и приговорённый. Редкий дар, никем не охраняемый, валялся в провинциальной тюрьме, словно кошель, оброненный на дороге. Европа была их полем – в том смысле, в каком сад принадлежит садовнику: вроде бы весь твой, а всё равно по ночам кто-то таскает яблоки. Агентура сидела здесь плотно и глубоко, корни пускала годами, и на этого Хоакина людей герцога вывели быстро.

План был прост, и простота его Леклеру нравилась. Завтра, в давке Сан-Фермина, когда город захмелеет, когда быки понесут по узким улицам толпу полоумных смельчаков, приговорённого повезут из тюрьмы. В этой кутерьме его и вытащат – тихо, в свалке, без шума и пальбы. Подготовленная машина стоит наготове в переулке, от точки до транзитного окна в Бильбао – короткий бросок, а там вон из Иберии, прежде чем хоть кто-то смекнёт, что мошенник вообще пропал. Перехватить и вывести.

Раздражало одно. Наваррцы, эти самые Бомоны, хотели приговорённого мёртвым. Чужой умысел путал Леклеру карты. Одно дело выхватить живого из-под жиденького конвоя, другое – поспеть раньше тех, кто гонит арестанта на убой и не уступит добычу живьём.

Царапал и смутный, недооформленный сигнал. Связной обмолвился, что последние дни по городу шуршат какие-то новые люди – не местные, не наваррцы, говор чужой, повадка чужая. Леклер покрутил эту мысль и отложил. Перед праздником город кишит приезжими, на Сан-Фермин сюда стекается половина континента, мало ли кто шуршит. Под рукой у него лучшая агентура Европы, выверенный отход, точный план. Какие-то залётные не в счёт.

Глава 6

Толпа в каменной кишке улицы стояла так плотно, что Федот Бабурин ощущал спиной чужие лопатки, а затылком – чужое дыхание. Бело-красное лезло в глаза отовсюду: рубахи, кушаки, свёрнутые в трубку газеты, поднятые над головами. Он привалился боком к вкопанному столбу ограждения, к толстым горизонтальным брусьям, между которыми взрослый проскальзывает, а бычья туша застревает, и делал то единственное, чему доверял в чужом городе, считал.

Сначала своих. Севастьян в трёх шагах слева, плечом к стене, лицо скучающее, как у выспавшегося гуляки. Макар и Дёмин выше по склону, ближе к повороту, где улица выводила на площадь Ратуши. Под рубахами у всех короткие клинки, на шее у каждого – тёплый камешек амулета связи, по которому резидентура с балконов сыпала ему в голову короткие доклады.

Потом чужих. Профессионала выдаёт не лицо, а взгляд. Трое в гуще бегунов смотрели не на ворота загона и не друг на друга, а на устье бокового проулка, где вот-вот должна была показаться повозка с приговорённым. Стояли врозь, держа между собой ровные промежутки, не толкаясь и не задирая соседей. Агенты дома Бомон, явившиеся прирезать узника в суматохе фестиваля. Федот отметил их и убрал в память, не задерживая взгляда.

Самой повозки Бабурин пока не видел. Её вёл для него наводчик: конвой только-только свернул с площади, шёл вверх по проулку, минута до устья. Честные стражники везли арестанта прямо к началу забега, подгадав так, чтобы телега выкатилась к трассе под самую ракету, в гущу давки. Они и не догадывались, что половина их же конвоя для вида курит и зевает по сторонам, а на деле отсчитывает те же секунды до мгновения, когда надо будет отвернуться.

В стенной нише, сбоку над головами, стоял раскрашенный образ святого. Дальше улица круто карабкалась вверх, а позади, под уклон, оставалась церковь. Толпа в третий раз затянула короткую молитву покровителю забега, и сотни свёрнутых газет качнулись к нему. Федот не молился. Он считал секунды. Окно на захват открывалось узкое, тридцать, от силы сорок ударов сердца, пока бычий поток встанет между всеми сторонами и повозкой, спутает планы и честной страже, и подкупленным, и убийцам.

Небо над крышами взорвалось сигнальной ракетой фейерверка. Внизу, позади, лязгнули ворота загона, и улицу затрясло. Двенадцать чёрно-бурых быков вынесло на подъём единой массой, копыта ударили по брусчатке россыпью, и грохот пошёл вверх по склону, как обвал. Бело-красная река впереди прорвалась воплем и хлынула, спасаясь от рогов. Пошло-поехало!

Этой минуты здесь ждали целый год и съезжались за ней со всего света. Толпа хохотала и голосила на бегу, кто-то крестился, кто-то горланил песню, над крышами плыл колокольный звон, и страх в общем рёве мешался с восторгом.

– За дело, – обронил Федот в амулет и нырнул в свалку, на ходу натягивая на лицо балаклаву – прежде он бы слишком выделялся с ней в толпе.

Гвардейцы, последовав его примеру, рванули к тронувшейся повозке косым клином, расталкивая бегущих. До тёмного угла телеги оставалось шагов десять, когда наперерез, с той же злой точностью, метнулась другая группа, чужие, не наёмники Бомонов и не стража. Долю секунды две команды смотрели друг на друга поверх голов, и обе разом поняли одно и то же: приз нужен не только им одним.

Один из чужих первым заметил гвардейцев и зло выкрикнул своим через головы толпы:

– On n’est pas seuls!

– La cage! Vite! – отрезал другой, повыше ростом и спокойнее, явно у них за старшего.

«Мы не одни! Клетку! Быстро!» – мгновенно трансформировал чужую речь амулет-переводчик на шее Федота. Язык он узнал с первого звука: носовой, картавый, со скомканными, словно проглоченными концами. Французы. Этих в раскладе не было.

– Вторая команда, не наши, профи, – отрывисто отчитался в ухо голос наводчика Лео с балкона.

Подкупленные стражники у повозки отвернулись, разглядывая что-то на стенах, их более честные товарищи начали тащить оружие из ножен. Драка завязалась вплотную, без замаха, локтями, коленями и сталью, четыре силы разом в спрессованной толпе. Один из убийц Бомонов протиснулся к самой клетке, торчащей над краем борта повозки, и просунул нож сквозь прутья, метя в скорчившегося внутри человека. Дёмин отвёл лезвие предплечьем, зашипел, перехватил чужака и, крутанув того вокруг себя, сломал его руку о брус ближайшего ограждения. Кровь брызнула на чьи-то белые штаны, и в общем красно-белом мельтешении её было не отличить от разлитого вина.

«Ивана зацепили, держится», – мысленно зафиксировал Федот и вбил ближайшего наёмника лицом в столб.

Чужие в рукопашную не полезли. Старший у них, поджарый, с холодным расчётливым лицом, сам в свалку не сунулся, а махнул своим людям, и трое, вместо того чтобы рубиться, вскочили на козлы и в кузов телеги, выбрасывая оттуда ошалевших конвоиров. Прежнего возницу-стражника спихнули под ноги толпе. Кто-то из них перехватил вожжи и хлестнул лошадей, повозка дёрнулась, развернулась в тесном устье проулка и понеслась прочь, ломая бортом дощатое ограждение. Брус хрустнул, проломился, и телега с клеткой вылетела не куда-нибудь, а на саму трассу забега, прямо в бычий поток.

– Уводят цель, – рявкнул Бабурин. – Севастьян, Макар, проулками наперехват! Машину к дальней щели!

Он не геройствовал, было некогда и не из чего. Федот просто посчитал: расстояние, скорость, единственную нить, что ещё связывала его с уходящей добычей. И выбрал самую короткую траекторию, потому что других не оставалось.

Повозка набирала ход шагах в десяти. Между ним и ею кипела и шарахалась от рогов толпа, и в этой каше взгляд цеплялся за одно: за цепь. Одна из четырёх, за которые клетку погрузили в телегу, а потом прикрепили её к бортам, сорвалась с крюка и теперь волочилась по камням, подскакивала на стыках и выбивала злые оранжевые искры. Клетка с человеком внутри уходила всё дальше.

Раздумывать Федот не стал. Три стремительных длинных шага, толчок всем телом, и он бросился за цепью плашмя, рыбкой. Ударился о грудью и подбородком о камень, что вышиб из него воздух. Правая ладонь проехалась по железу и сорвалась. Левая поймала. Он стиснул звено, перехватил второй рукой, вцепился до судороги. Мир рванулся с места.

Двойка обезумевших лошадей понесла, и Бабурина сдёрнуло следом, как мешок на верёвке. Мир превратился в ревущую, грохочущую полосу. Его волокло лицом и боком по мостовой, скользкой от пролитого вина, крови и навоза, и каждый стык брусчатки впечатывался в рёбра отдельным тупым ударом. Мелькали углы каменных тумб, чьи-то ноги, опрокинутый лоток с раздавленными фруктами. Один такой угол прошёл в ладони от виска. А впереди, прямо за спиной возницы, в клетке мотало из стороны в сторону испанца – ту самую добычу, ради которой дрались и умирали люди.

Обычного человека эта езда прикончила бы на первой сотне метров: перемолола бы рёбра, содрала кожу до кости. Федот оказался покрепче. Тело, перекроенное реликтами Зарецкого, держалось: кости гнулись и не ломались, мышцы тянулись и не рвались, кожа горела огнём, но оставалась на месте. Где-то с краю сознания мелькнуло, что нормальные люди так не делают и что всё это чистое безумие. Он задавил мысль и полез дальше. Боль он принял к сведению и отложил на потом, а сам, матерясь сквозь зубы, начал подтягиваться по звеньям к раскачивающемуся борту. Рука за рукой.

Над задком повозки поднялся француз, один из тех двоих, что запрыгнули в кузов, и в руке у него блеснул жезл. Федот увидел, как наконечник наливается светом, и понял, что выстрел уже не остановить.

Воздух свистнул. Брусчатка в ладони от его лица вспухла и лопнула фонтаном крошки, осколки рассекли щеку, по цепи прошла искристая судорога и отдалась в плечах. Промах. Случайный, спасший его промах: на скачущей телеге даже маг бил не туда, куда метил.

Второго промаха Бабурин ему дарить не собирался. Левой он держался за цепь намертво, правой выдрал из кобуры пистолет. Положение было немыслимое: на одной руке, всем телом мотаясь по камню, мушка прыгала сама по себе, целиться нечем и некогда. Он навёл ствол Степного Орла на тёмное пятно над задком и высадил весь магазин, раз за разом, чувствуя, как тяжёлая отдача пытается вывернуть кисть и не справляется с улучшенной биологией гвардейца.

Первые пули размазались по барьеру бессильными вспышками. Маг скалился сверху вниз, и барьер держал удар за ударом. Сломался он на седьмом. В воздухе перед французом что-то хрустнуло и осыпалось, как лёд под сапогом, и следующая пуля вошла ему под челюсть. Француза качнуло, развернуло и сбросило с повозки бесформенным кулём. Жезл выпал следом, скакнул по дороге и треснул под чьей-то ногой.

Второй француз оказался умнее первого. Он понял быстро: висящего на цепи гвардейца не стряхнуть и не отпугнуть, а тратить заряды на пустую стрельбу в таком хаосе, глупо. Он спокойно, словно и не неслись они через ревущий город, опустился у задка на колено, упёр остриё жезла в звено у самого крюка и стал ждать.

Звено налилось тусклым вишнёвым светом. Потекло.

Федот разгадал замысел, когда первая капля раскалённого железа сорвалась, прочертила в воздухе короткую дугу и зашипела на мокром камне у самого его лица. Жар лизнул костяшки.

Оставалось одно: лезть, и лезть быстрее, чем плавился металл. Бабурин рванулся вверх, перехватывая звено за звеном, не чувствуя уже ни ободранных ладоней, ни камня, бьющего по коленям, ничего на свете, кроме этих железных колец и красной точки на конце жезла. Звено над крюком истончилось, потянулось нитью. Лопнуло. Цепь хлестнула вниз, и в тот же самый миг левая ладонь Федота сомкнулась на дощатом борту телеги.

Подтянувшись на одной руке, Федот оттолкнул врага прочь, перевалился через задок и рухнул в кузов, мокрый от крови и пота, с рассечённой щекой и гудящими плечами. Впереди, за прутьями клетки, вжался бледный испанец: до него оставалось два шага. Подниматься было некогда. Маг уже разворачивался к нему, и оба поняли разом одно: на этой прыгающей, гремящей платформе, вплотную, дальнобойные заклинания не помогут. Тут решала голая скорость.

Противник вжался спиной в стенку кузова, и на острие, в ладони от лица Бабурина, набух плотный сгусток огня. Маг плюнул им в упор. Уйти всем телом Федот не успевал и просто рванул чужое запястье вбок – огненный язык с шипением распорол воздух у самого уха, опалил висок и ушёл в пустоту, оставив на досках чёрную дымящуюся борозду. Мимо. На волос, но мимо.

Второго раза Бабурин ему не дал. Маг уже сводил пальцы, набирая что-то новое, когда гвардеец просто шагнул в упор, грудь в грудь, туда, где не размахнуться и не прицелиться. Поймал ту самую руку, скрутил её и вжал в чужой же бок, чтобы любое заклинание ушло магу под мышку, а не в Федота. Свободным локтем коротко и зло пробил французу в челюсть. Голова мотнулась, свет в глазах поплыл, набранный заряд осыпался с пальцев бесполезными искрами. И, не давая ему собраться, командир гвардейцев толчком плеча отправил противника спиной за борт.

Сорваться тот не сорвался, успел зацепиться пальцами за край и повис снаружи, вытянутый в струну, и торс с головой мотались над мостовой, что неслась в ладони под ним. Маг держался. Федот видел белые костяшки на доске, перекошенное лицо, шевелящиеся губы: тот всё ещё мысленно тянулся к недосказанному заклинанию.

Безжалостная реальность не дала ему такого шанса. Угол каменного дома возник сбоку внезапно, повозка прошла впритирку, и Федот скорее почувствовал, чем услышал короткий влажный хруст. Пальцы исчезли с доски, и борт опустел.

Бабурин втянул один обжигающий глоток воздуха. Передышки не вышло.

Дальше всё спрессовалось в одну секунду.

Отбившийся от стада бык, ошалевший от рёва и тесноты, с разбегу влетел башкой в борт повозки. Удар отдался в днище, где-то внутри телеги. Возницу сорвало с козел и бросило на брусчатку. Лошади, потерявшие и седока, и дорогу, занесли телегу боком на каменный памятник посреди улицы.

Федот почувствовал, как пол уходит из-под ног и телегу вздёргивает на дыбы. За миг до того, как её опрокинуло, он оттолкнулся и прыгнул прочь. Земля встретила его жёстко, но перекат смягчил боль и погасил инерцию. За спиной телега рухнула с грохотом, от которого заложило уши; клетку смяло о постамент, дверь сорвало с петель, и она, кувыркаясь, со звоном поскакала прочь по брусчатке.

Из перевёрнутого ящика, сквозь развороченную решётку, тараканом выкарабкался юркий узник. Жилистый, среднего роста, с разбитым в кровь лицом, он метнулся прочь на четвереньках, поднялся и побежал, не разбирая дороги. Тот самый человек, ради которого три силы схлестнулись друг с другом в это утро.

Уцелевший агент Бомонов настиг беглеца первым, рванулся за ним с поднятым клинком и тут же поплатился. Бычий поток, на который аристократы готовились списать смерть своей жертвы, отыскал палача. Зверь зацепил убийцу рогом под рёбра и потащил прочь, бешено ревя и мотая головой с нанизанным на рога телом.

Сам психометрист заметался в реке животных и людей, чудом разошёлся с одной тушей, шарахнулся от другой и нырнул было меж брусьев ограждения, спасая жизнь. За шиворот его выдернул Федот.

– Тихо, не дёргайся, живой будешь, – бросил он, перехватывая обмякшего от ужаса человека поперёк груди.

Сбоку подскочил не то один из убийц Бомонов, не то один из французов с ножом наотмашь. Федот, не отпуская узника, встретил его подошвой в грудь и отправил коротким резким пинком прямо поперёк траектории, по которой неслась очередная массивная туша. Француза подхватило и подбросило изломанной куклой, кушак мелькнул в воздухе, и через миг мертвеца смяло в мокрое красное месиво на камня.

– Севастьян, ко мне! Макар тащи этого, Дёмин прикрывай спину! – Федот уже считал своих и распределял, кому что делать, голосом ровным, без тени азарта. – Лео, где машина?

– Двадцать шагов вниз, у синей ставни, машина подаётся задом, – отозвались с балкона.

Гвардейцы протиснули обмякшего психометриста сквозь размеченную щель в частоколе, в тесный проулок, где уже стоял, урча двигателем, автомобиль с распахнутой дверью. Узника закинули внутрь, попадали следом, и машина рванула с места, прежде чем последняя дверь захлопнулась.

Уйти чисто им не дали. Остатки французской команды, двое уцелевших, сели на хвост на своей машине и погнали следом по узким улицам Памплоны к городским воротам. Из бокового окна высунулся ствол, и по корме застучали автоматные очереди; стекло пошло паутиной, пуля чиркнула по крыше. Катерина за рулём бросала машину зигзагами между брошенных лотков, опрокинутых столиков и не понимающих, что происходит, гуляк, уходила впритирку к стенам, а Севастьян, привалившись к разбитому окну, огрызался короткими очередями.

У самых ворот сапёр поймал момент. Граната ушла из его руки точно под колёса преследователя, разорвалась под днищем, и французскую машину подбросило, развернуло и положило набок поперёк улицы. Дорога позади опустела.

– Чисто, – выдохнул Федот и наконец расслабился.

Он пересчитал людей в салоне ещё раз, теперь спокойно. Дёмину рассекли предплечье до кости, рана уже затягивалась реликтовым ускорением; у Макара посинела скула; сам он чувствовал, как горит разодранная по камню кожа на боку и плече. Все на ногах, все свои, ни одного потерянного.

Психометрист на заднем сиденье трясся в ознобе, перепачканный чужой кровью с ног до головы. Отдышавшись, он скосил на спасителей цепкий, не вяжущийся с дрожью взгляд, тронул языком разбитую губу и щербато, обезоруживающе улыбнулся.

– Господа… я ваш должник по гроб жизни, – заговорил он торопливо, заикаясь от пережитого, а другой амулет-переводчик на шее Федота принялся за дело. – Вы не пожалеете, что вытащили именно меня. Я многое умею, я полезен, я очень полезен…

– Помолчи пока, – оборвал его Федот, не оборачиваясь.

Машина покидала гуляющий, праздничный город. Где-то впереди оркестр нелепо тянул весёлый марш. Позади, у арены, снова забухали ракеты – забег дошёл до тоннеля, толпа ревела. А в придорожной канаве осталась лужа, в которой смешались вино, кровь и затоптанные красные кушаки, и со стороны было не разобрать, где что.

* * *

Железная дорога росла как на дрожжах, и это не могло не вызывать противодействия.

Постучав, Коршунов вошёл и положил папку на стол.

– Тут вот какое дело, Прохор Игнатич, – сказал негромко, между делом. – Нас прощупывают. Тихо, чужими руками.

Я раскрыл папку. Три листа, мелким почерком, ни одной лишней строки.

– Месяц назад писаришка из нашего проектного бюро во Владимире отдал на сторону копии черновых смет. Сам бы не додумался. Его обвели вокруг пальца: явился дальний родственник, студент-чертёжник, выпросил образцы для учёбы. Писарь и поделился, не почуяв подвоха.

Коршунов загнул палец.

– Дальше подрядчик на земляных работах. К нему зашли будто бы конкуренты, потолковать о щебне и шпалах, а вытянули наши сроки, объёмы и три слабых места, о которых он сам же и сболтнул.

Барон перевернул лист.

– И третий, самый говорящий. К одному держателю наших облигаций, к купцу Золотарёву, подкатил обходительный господин: не продаст ли бумаги по-тихому, с хорошей надбавкой?

Родион пристукнул костяшками пальцев по верхней странице.

– Зацепил я их на ерунде. Всплыли в одну неделю, все трое. Заходили по-разному, а метили в одно: сроки, деньги, где тонко. Один такой – случайность. Трое разом – умышленность.

– А в открытую ко мне хоть кто-нибудь сунулся? – я оторвался от чтения. – Письмо, посыльный, человек у ворот?

– Никто, – Коршунов качнул головой. – В том и вся изюминка. В лицо не сказал ни один, чего ему надо. Кругом бочком, через подставных. Картину сложишь, только если знаешь, куда смотреть.

Я захлопнул папку, откинулся на спинку. Стул подо мной скрипнул.

Повадку эту я знал и на дух не переносил. Будь у человека сила и прямой интерес, он пришёл бы и сказал в глаза: я против, хочу вот этого, давай мериться или договариваться. Этот не пришёл. Он копал в обход, подсылал своих лакеев, скупал информацию и прятал собственную руку, чтобы концов потом было не сыскать. На войне разведчика с таким подходом я бы отметил и приблизил – там тихая работа в чужом тылу стоит десяти крикунов. Только здесь речь шла не о войне, а о мирном ремесле и торговле, и та же повадка вызывала у меня одну скуку пополам с брезгливостью. Будто застал взрослого мужика за тем, как он подглядывает в замочную скважину вместо того, чтобы открыть дверь и войти.

Раздражало меня даже не само любопытство. Раз я затеял большое дело, всякий, у кого тут свой интерес, захотел бы заранее знать, чем эта стройка обернётся ему самому. Раздражала трусость способа.

– Имя есть? – я смотрел на Коршунова в упор.

– Догадка есть, – он чуть прищурился. – Самая крупная логистическая компания в наших краях принадлежит графу Меншикову. «Транзит-Содружество», флот из тридцати тысяч машин от Пскова до Благовещенска, головной офис конторы в Москве. Меншиков торгует не товаром, а самой перевозкой, и наша железная дорога бьёт его насмерть, не в пример любому князю. Прямых доказательств нет, ниточки рваные, но запашок его.

Меншиков… Я покатал имя на языке. Злиться было пока рано и не на что. Я просто положил это имя в ту часть памяти, где у меня хранятся неоплаченные счета.

В прежней моей жизни всё решалось проще. Соперник объявлял себя сам, выводил дружину в поле, и мы выясняли правоту железом за один день. Здесь правоту выясняют годами, через бумаги, подкупленных чиновников, судей и юристов, и сила, которой у меня в избытке, бесполезна против человека, которого даже не за что схватить.

Значит, и тут не надо суетиться, разгадывать чужие комбинации и отвечать интригой на интригу. Надо сделать дорогу свершившимся фактом раньше, чем противники успеют осуществить какую-нибудь по-настоящему опасную каверзу. Готовую ветку, везущую триста тонн за рейс, уже не получится превратить обратно в идею. Наш высокий темп стройки бил вернее любого ответного укола.

– Делаем так, – я придвинул к себе развёрнутый на столе график работ. – В драку с тенями не лезем. Продолжаем собирать информацию.

– А с писарем и подрядчиком как? – уточнил барон.

– Писаря тихо отодвинуть от черновиков, без шума, найдём ему другую работу. Подрядчика не трогай, пусть болтает, через него мы сами решим, что Меншикову нужно услышать. И приставь людей к его людям, будем наблюдать за наблюдателями. Мне нужно знать, куда подрядчик понесёт скупленное и с кем сядет за стол.

Коршунов кивнул. Понял он меня раньше, чем я договорил.

– А сам-то граф? – обронил Родион уже от двери.

– Объявится, когда решит, что нарыл вдоволь, – взгляд мой вернулся к графику, к красной черте, до которой полотну оставалось доползти к концу осени. – Такие всегда вылезают на свет. Дай только срок. А я отвечу ему так, чтобы понял с первого раза.

* * *

Братьев Мальцовых, правителей Гусь-Мальцевского, я принял под вечер – не в кабинете, а в бане при княжеской резиденции. Выбор был с умыслом. В кабинете купец сидит как рыба в воде: торгуется часами, прячет глаза в бумаги, тянет, переспрашивает, выгадывает. В бане ни бумагам, ни маскам места нет, а жар урезает и речи, и хитрость. Кто исходит потом на полке, тот не плетёт долгих узоров, а говорит, чего хочет, и поскорее. К тому же высидеть в пару дольше любого торговца я умел: этому меня учили не банщики.

В предбанник братья вошли вдвоём и разом его заполнили, два кряжистых бородача из тех, кто и деньги пересчитает своей рукой, и мешок при случае взвалит на собственный загривок. Придворным лоском от них и не пахло. Ни показной напыщенности, ни приторной спеси, что сочится из родовитых. На баню вместо тронного зала они и бровью не повели, приняли как должное. Поклонились в пояс, поднесли подарок: хрустальное изделие в виде коронованного ворона, символ рода Платоновых. Этим только подтвердили, что я понял и так, приехали договаривать о чём-то важном. О чём именно, была у меня одна догадка…

Иван, старший среди них, поставил на лавку кожаную папку да тут же о ней и забыл: в парную её всё равно не понесёшь. Сергей мазнул взглядом по бревенчатым стенам, по тёмному от смолы полку, по каменке и, я готов поспорить, уже прикидывал, зачем потащил их именно сюда.

– Ваше Высочество. – Иван вежливо улыбнулся, – спасибо, что приняли без проволочек.

– Раздевайтесь да проходите, – я кивнул на низкую дверь в парную. – Там разговор идёт быстрее.

В парной, в густом сухом жару, мы и расселись: я повыше, они ниже. Я зачерпнул ковшом из шайки и плеснул на камни. Каменка зашипела, и пар тяжёлой волной осел на плечи.

– Так вот, – начал я. – Затей вы разговор про купленные облигации или про обещанную железнодорожную ветку, хватило бы звонка. А вы приехали сами, вдвоём. Значит, дело крупнее.

– Крупнее, Ваше Высочество. – Сергей сел поудобнее, упёр ладони в колени. – Под такую дорогу впору всю торговлю заново раскладывать. Вот мы и разложили.

– Дело есть, и дело обоюдовыгодное, – подтвердил Иван. – Оттого и не стали звонить, а приехали поговорить с глазу на глаз.

Вольный городок Мальцовых я держал в уме давно. После того как под мою руку добровольно вошли Ковров и Покров, Гусь-Мальцевский оказался обложен моими землями почти со всех сторон, словно остров посреди прибывающей воды. И острову этому очень хотелось договориться с водой полюбовно.

– Предлагаем торговый союз. – Иван говорил гладко, видно, репетировал не раз, и по виску у него уже сползала первая капля. – Полного присоединения не просим, не серчайте. Мы город вольный, нами правит купеческий совет, а не князь, и под княжескую руку в обычном смысле нам идти невместно[3]3
  Невместно – устар. негоже, неуместно, не подобает, неприлично.


[Закрыть]. А вот войти в ваше таможенное пространство, чтобы пошлин между нами не было, это да. Получить защиту ваших Стрельцов от Бездушных. Пользоваться вашими каменными дорогами, вашими мануфактурами. Взамен – твёрдая доля от наших торговых сборов в вашу казну и первоочередной пропуск вашим караванам через город. Так всем будет хорошо.