Текст книги "Император Пограничья 27 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16

Малую гостиную Юсуповых затопил холодный голубоватый отсвет маговизора. Светлана сидела перед экраном, не касаясь прямой спиной кресла, ладони её лежали, как и подобает воспитанной даме, одна на другой поверх колена. За двадцать с лишним лет это лицо она научилась держать при любом раскладе, и сейчас выучка выручала: рядом возились младшие, у дверей томились двое слуг, и ни один не должен был разглядеть в хозяйке хоть что-нибудь сверх привычного.

С экрана муж кормил всю страну отборной мерзкой ложью.

Развалившись в кресле напротив владимирского князя, чуть откинув голову, Николай рассуждал о заботе, о хлебе, о крестьянах, которых одна его рука и держит на плаву. Каждую ноту этого голоса Светлана знала насквозь. Знала, что таится под неспешной мягкостью, с какой он растолковывал зрителям, отчего воля погубит мужика. Половину жизни она прожила внутри стен, окутанных этой «мягкостью» и выучилась слышать в ней не доброту, а оценку: сколько с человека содрать и во что встанет его сломать.

Платонов отвечал сухими фактами, и в его словах было больше веса, чем во всём вальяжном красноречии её мужа. Княгиня глядела на чужого ей человека на экране и против воли возвращалась мыслями ко вчерашнему: как он на лесной тропе заступил ей дорогу и тем же будничным тоном разложил перед ней всю грязь Ракитного. Она тогда отказала ему и до самой ночи прислушивалась к дыханию мужа, ожидая, что тот кинет ей в лицо «Я всё знаю!». Удивительным образом этого не произошло, а наутро её лицо всё равно собралось в привычную безупречную маску, отточенную годами замужества. Сейчас эта маска впервые держалась через силу.

И чем дольше Светлана смотрела, как муж плескается в грязи, выдавая одну ложь за другой, но всё равно проигрывает Платонову раунд за раундом, тем настойчивее поднималось в ней что-то давно похороненное под спудом лет. Не злорадство, нет, а что-то вроде чувства самоуважения и совести, которые молчали уже очень давно. Каждый довод владимирского князя бил в яблочко, и с каждым попаданием всё сильнее расшатывалась вколоченная намертво скоба в её душе, что блокировала ту часть её, что помнила, каким человеком она была до замужества.

Когда на помост вывели девушку, скоба выскочила целиком.

Светлану обдало узнаванием раньше, чем она успела сообразить, кого видит: это была Глаша, прачкина дочка, та самая, что когда-то носилась босиком по двору и с которой Пётр, тогда ещё мальчишка, гонял в салки за конюшней до того, как он осознал свой статус и возгордился. Теперь та девочка стояла сбоку от Николая без единой кровинки в лице, и на всю страну повторяла заученную ложь: Платонов взял силой.

То, что это откровенная ложь, княгиня поняла сразу каким-то женским чутьём. Жизнь бок о бок с мужем научила её хорошо разбираться в людях, и угрюмский князь никак не подпадал под образ человека, падкого на подневольных крепостных.

Эту девушку Светлана знала с детства, знала и того, кто вложил Глаше в рот эти слова, и зачем вложил, и чем обернётся для неё малейшее ослушание, и оттого смотреть на экран было особенно невыносимо. Будто на сцену вытащили белую овечку и под улюлюканье толпы мазали дёгтём и нечистотами.

А потом Глаша выслушала укоряющий голос Платонова «Скажи правду», подняла голову и отреклась от своих слов.

Судорога прошла по лицу девочки, зал в кремле качнулся, по студии прокатился гул, а муж Светланы сидел с лицом ровным, как доска, и только она, множество лет прожившая с ним под одной крышей, разглядела, как заиграли у него желваки.

Никакие чужие уговоры тут были ни при чём. Платонов накануне ушёл от неё с пустыми руками, переубедить её он так и не переубедил. Просто впервые за долгие годы Светлана перестала просчитывать, во что ей встанет её бунт: кончились силы держать спину прямо, замутило её от сытого спокойствия, с каким муж играл знакомую роль рачительного хозяина и от того, что вся страна ему согласно кивала, а, самое главное, женщина впервые увидела себя со стороны и поняла, кем была всё это время: не забившейся в угол жертвой, а тихой подельницей, которая своим молчанием год за годом выписывала мужу индульгенцию на всё, что он творил.

Взгляд её скользну с экрана на сына, и в голове расцвела вторая мысль, которую раньше она гнала от себя. Старшего сына она потеряла давно. Не вчера и не сегодня, это происходило медленно, год за годом, у неё на глазах. Ласковый мальчик, которого она когда-то качала на руках, переплавился в копию отца. Перенял не одну повадку, а самую манеру глядеть на живых людей как на вещи. Без её послушания это бы ни произошло. Петра, каким она его помнила, не вернуть… Зато можно и нужно попытаться спасти остальных, пока Николай выстругал из младшего ещё одну свою копию.

Все эти годы её держала на привязи одна и та же мысль: деваться некуда, бежать не с чем, нужно терпеть ради детей. Что она сделает дальше, Светлана ещё не знала. Знала одно: молчать она больше не станет!

Княгиня поднялась. Поднялась ровно, без рывка, обыденным движением хозяйки, собравшейся распорядиться насчёт чая, и негромко отправила старшую няньку с детьми в дальние комнаты. Голос не подвёл и теперь. Когда за ними щёлкнула дверь, она шагнула в смежный кабинет, взяла со столика свой магофон.

Пальцы её прыгали, не попадая по клавишам.

Под трансляцией тянулась ровная строка, на которую Светлана прежде и не глядела: «Деловой час» принимает звонки зрителей. Номер горячей линии.

Набрала она раньше, чем успела себя отговорить.

До этой самой минуты Светлана не собиралась идти против мужа. Почти с самого замужества всё её существование сводилось к одному: терпеть, пригибаться, выживать, и ни разу за все эти годы она всерьёз не примеривалась ударить. А теперь, глядя, как Николай со своей холёной, наглой мордой спокойно вменяет Платонову насилие над подневольной служанкой, то самое, что сам он годами творил со своими крепостными, не моргнув и глазом, она вновь почувствовала, как внутри разгорается пламя сопротивления. Довольно!

Ужас нагнал её на втором гудке. Она звонила из дома мужа, из самого сердца его власти, окружённая его людьми, не приготовив себе ни путей отхода, ни щели, куда забиться. Всё тело требовало бросить трубку. Светлана притиснула магофон к уху.

– Горячая линия «Содружества-24», слушаю. Какой вопрос вы хотели задать участникам дебатов?

Голос ровный, мужской.

– Я… – горло перехватило, слова пришлось проталкивать силой. – Я княгиня Юсупова. Светлана Анфимовна. Жена князя Белгородского. Того, что у вас сейчас в эфире.

На том конце повисла пауза, короткая и очень отчётливая. Потом голос, разом растерявший дежурную гладкость, попросил:

– Княгиня, э-э, включите камеру магофона, будьте добры. Нужно убедиться, что это вы.

Дрожащим пальцем она тронула пластину. На экране отразилось её собственное лицо, белое, с прыгающей у виска жилкой, то самое, что в Белгороде привыкли видеть безупречным. На том конце кто-то резко втянул воздух. Дальше всё понеслось помимо неё. Чужой голос отрывисто бросил что-то в сторону, не ей, и почти сразу сказал прямо в ухо: её выводят в прямой эфир, пусть говорит.

И Светлана заговорила.

Слова шли толчками, и Светлана сама удивлялась, как много, оказывается, в ней скопилось. Она говорила, что лекарь Аникеев пишет «горячку» уже восьмой год подряд и сам однажды, выпив, проговорился ей, во сколько ежемесячно её мужу обходится лекарская совесть. Что счётные книги Ракитного ведутся в двух видах: одни для управляющего, другие для Содружества, и лишь в одних книгах напротив иных имён стоит не «уволен», а тонкая чёрточка, которую муж велел ставить вместо лишних слов. Что за дальним выпасом есть полоса земли, которую при ней засевали трижды, чтобы не бугрилась могилами. Что у её мужа в столе между сигарами и записной книжкой до сих пор хранится в шкатулке расписка – та, которой откупились от матери удавившейся прачки. Что новых девок к столу подбирала экономка по трём приметам – молодая, пригожая и без родни, и обе понимали зачем, и обе молчали. Она вываливала это не по порядку, она давилась, повторялась, теряла нить и всё равно не могла замолчать: она уже понимала, что подписывает себе смертный приговор, и делала его с каким-то отчаянным облегчением, потому что чувство стыда и омерзения, к себе и к этому миру, выходило из неё вместе с каждым новым словом.

* * *

Свидетельство законной жены князя про настоящее Ракитное снесло фасад Юсупова на всё Содружество. И в кремле, и у тысяч маговизоров по княжествам люди застыли, забыв дышать.

Я стоял на помосте, и папка Коршунова без надобности оттягивала мне руку. Спорить больше было не о чем. Я просто смотрел в лицо напротив и ждал той единственной секунды, когда человек перестаёт держать удар. Её ни с чем не спутаешь, я видел её на тысяче лиц за две свои жизни. Челюсть ещё работает, голос ещё ровен, а глаза уже мечутся, ища выход, которого нет. И когда оппонент осознал, что именно говорит рвущийся голос его жены, я увидел нужную реакцию и беззвучно выдохнул: дожал. Слушая показания княгини, я думал о том, что эта женщина только что шагнула с обрыва по доброй воле, ни с кем не сговариваясь, и теперь её надо ловить, пока не поздно.

Для Юсупова удар вышел двойной. Во-первых, рушился образ, который он старательно возводил полвека. Во-вторых, его при всей стране сдавала собственная жена, та самая, кого он всю жизнь держал за неотъёмную собственность, послушную малейшему его капризу. Человек железной выдержки, не дрогнувший даже под градом моих улик, впервые сорвался у всех на глазах.

Он вскочил, кресло опрокинулось, и он заорал в пустоту студии, поливая жену той бранью, какой барин осыпает провинившуюся девку. Сообразить, что его слышит вся страна, он уже не мог, будучи охвачен кипящими эмоциями. Кровь набрякла в лице, отвисшие веки заходили ходуном, аккуратно уложенные волосы съехали на лоб. Вальяжный хозяин Ракитного сгинул. Из-под него выглянул тот, кем он и был под дорогим сукном: взбесившийся самодур, у которого из рук выдрали вожжи и который не знает теперь иного языка, кроме ора и угроз. Я смотрел на него и понимал, что вижу настоящего Юсупова – того, которого до этой минуты знали только его крестьяне.

Я ведь мог решить всё сам, в одну минуту: накрыть Юсупова Императорской волей, как накрыл перед тем служанку, и пусть бы он каялся во всём собственным языком. Инструмент-то лежал под рукой, но я его не тронул из холодного расчёта. Воля тем и опасна для меня самого, что её всякий раз нужно укрыть правдоподобной причиной: пусть со стороны видят не приказ, а человеческий порыв, иначе нехорошее заподозрит первый же неглупый зритель. Со служанкой такая причина была готова сама собой – дрогнула, устыдилась, повинилась, дело житейское, и никто не подумал дурного. А под раскаяние Юсупова подвести логику было невозможно: совесть у такого человека внезапно не просыпается, и любой в зале подумал бы не о прозрении, а о чужой руке у него в затылке. Того, кто гнёт людей незримо, в Содружестве зовут менталистом, и подобный шёпот вокруг моего имени и без того ползёт, особенно с тех пор как не стало Потёмкина. Так что Воля оставалась слишком ценным и слишком опасным оружием, чтобы разменивать его на одного зарвавшегося князя, которого я и так знал, что расколю в открытую.

Белгородский князь уже не владел собой. Он ещё что-то рычал, то ли жене, то ли залу, то ли самому себе, но слова сбились в сплошное мычание, в котором тонул и смысл, и остатки достоинства. Грузный человек метнулся с помоста неожиданно резво, опрокинув по дороге чей-то стул, оттолкнул плечом подвернувшегося распорядителя и, не оглянувшись ни на меня, ни на притихший зал, вылетел в высокие двери. Створки бухнули за ним так, что по студии прокатился гул.

Сорваться вот так, бросив поле боя, у всех на виду – это уже не отступление, это бегство, и каждый в зале прочёл его именно так. Спорить ему стало не о чем. Доказывать – нечего и некому. Оставалось одно: добраться до того, кто это всё обрушил, и я слишком хорошо знал породу таких людей, чтобы не понять, куда и зачем он сейчас гонит.

– Поздравляю, Прохор Игнатьевич, – Марина Сорокина повернулась ко мне, и в её всегда ровном голосе прозвучал интерес. – Победа вышла убедительная.

Я почти не слышал её.

Зал ожил, загудел, к помосту качнулись бояре и дворяне ближних земель, вопросы посыпались наперебой. Один требовал подробностей, другой совал ладонь, третий выкрикивал моё имя. Я двинулся к выходу, и меня обступили, зажали, поволокли в стороны восторженной и бестолковой толпой. Под рёбрами наливалось скверное предчувствие, и с каждой секундой оно набирало вес.

Светлана только что сделала ровно то, о чём я просил её накануне. И теперь она была в смертельной опасности, в доме мужа, если ещё не успела его покинуть. А сам Юсупов, потеряв голову, гнал в Ракитное карать жену и заметать следы. Счёт шёл на минуты, а вокруг толклись князья со своими вопросами.

– В сторону! – обронил я громко, но кто-то всё тянул меня за рукав.

Холера с вами со всеми!

Присел, напружинив ноги, и прыгнул. На взлёте поймал металломантией тяжёлую кованую люстру под сводом палаты, рывком подтянулся к ней, перемахнул над головами. От люстры оттолкнулся также магией и швырнул себя дальше, к высоким двойным дверям в торце, и приземлился уже за спинами толпы, на чистом камне. Сзади ахнули. Я не обернулся.

Коридоры кремля пронеслись калейдоскопом. Гвардейцы пристроились следом, ни о чём не спросив. Вылетев на стоянку, увидел, что машины Юсупова там уже нет: уехал раньше.

– За ним. Живо.

Муромец рванул так, что меня вмяло в сиденье. Внедорожник скатился с горы, мотор заревел, пока водитель набирал скорость. В моей руке возник магофон, и я набрал пилоту вертолёта, заказанному ещё загодя утром.

– Искандер, ты где?

– Подхожу к Белгороду, Прохор Игнатьевич. Минут через десять буду над кремлём.

– К кремлю не нужно, планы поменялись. Я гоню по дороге на Ракитное. Поворачивай и иди мне навстречу вдоль этой дороги, низко, над самым полотном, чтобы я тебя видел.

Дорога была одна, без разъездов; раньше или позже мы выйдем нос к носу, и гадать тут не о чем. Юсупов меня обошёл, своим ходом не достать – оставался воздух.

– Понял, – голос у него подобрался, стал деловым. – А дальше что? Сажусь перед вами?

– Не садись, времени нет. Как засечёшь нас, разворачивайся и лети следом. Сбрось ход и держись над моей машиной, борт в борт. Я переберусь к тебе на ходу, сам, тебе только ровно вести. Дальше пойдём по воздуху и срежем.

– Серьёзно на ходу?.. – он осёкся, видно, вспомнил, с кем говорит. – Принял. Высоту дам минимальную, скорость подгоню под вашу. Не свалитесь там.

– Не свалюсь. Давай-давай, живее. Я жду.

В трубке щёлкнуло.

Дорога стелилась под колёса серой лентой. Просёлок разбит вдрызг, Муромца мотало на колдобинах, но Гаврила за рулём газ не отпускал. Я подался вперёд, искал глазами корму юсуповской машины. Не находил. Месяц я гонялся за тем, кого не мог ни нащупать, ни прижать. Теперь он был передо мной, на той же дороге, и достать его я по-прежнему не мог.

Юсупов оторвался. Ранний выезд дал ему фору, и её хватало. Впереди стелилась пустая дорога, корма его машины так и не выныривала из-за поворотов.

Уходит, сука!..

И тут сверху, спереди, поверх рёва мотора машины, накатил другой звук, тяжёлый и рубленый, бьющий по ушам лопастями.

Вертолёт промчался над нами, заложил вираж и догнал через несколько секунд. Тень легла на Муромца.

– Держи ровно! – крикнул я водителю и распахнул дверь на ходу.

Ветер ударил в лицо, выбил из груди воздух. Цепляясь за раму, я выбрался наружу, втянул себя на крышу несущейся машины, распластался по броне. Над головой завис открытый люк, чёрный квадрат в брюхе ревущей махины. Металломантией я зацепился за всю обшивку разом, ощутил вертолётное брюхо продолжением собственного тела. Машина шла ровно, и я сделал её точкой опоры. Потянул себя к ней, впился силой в металл, как в наглухо вбитый крюк, и по этой незримой сцепке выдернул своё тело с крыши вверх, к чёрному проёму люка. Встречный поток ударил в грудь, попробовал смахнуть в сторону, но «канат» держал крепче ветра. Он протащил меня сквозь пустоту и вбросил внутрь – я ввалился в люк и проехался плечом по настилу.

– Вперёд! – рявкнул я, поднимаясь на ноги. – Гони, Галиев, гони!

Вертолёт клюнул носом, пошёл вперёд, набрал ход. Машина моя осталась внизу, а мы срезали теперь путь по прямой, над лесами, отыгрывая всё, что потеряли. Земля летела навстречу. На излучине проступила тёмная точка чужой машины, а дальше, в распадке между меловых склонов, забелели крыши и трубы Ракитного.

Машина Юсупова влетела в распахнутые ворота. Следом, по низкому серому небу, нёсся мой вертолёт.

* * *

Магофон выпал у Светланы из рук, когда в кабинет ворвался Пётр.

– Что ты наделала⁈ – белый, цвета извёстки, он срывался на визг, и в нём поровну металось ужаса и злости. – Предала отца! На всю страну! Ты хоть понимаешь, что натворила⁈

Светлана смотрела на сына и видела молодого мужа. Та же посадка головы, тот же излом губ, та же повадка наливаться кровью. Содеянного было не воротить, и это обрушилось на неё разом, выбило последнюю решимость. Приговор она себе подписала. Себе и, может быть, младшим.

Дети…

Мысль о них стегнула её кнутом, подбросила на ноги. Светлана метнулась мимо сына в дальнюю комнату, где нянька держала перепуганных малышей, сгребла младшего на руки, толкнула к двери второго.

– За мной, тихо, скорее, – выдохнула она не своим голосом.

Бежать. К конюшне, к гаражу, к тропе, всё равно куда, лишь бы вон из этого дома, пока не вернулся Николай.

Не успела.

Едва по двору разлетелось, что княгиня свидетельствовала в прямом эфире, кто-то из старших слуг рявкнул короткое: ворота на запор, со двора никого не пущать. Дом был набит людьми Юсупова, вышколенными бояться хозяина больше смерти, и теперь каждый глядел на хозяйку как на пойманную с поличным воровку. До бокового крыльца Светлана с детьми добежала, но тут же уткнулась в стену дворни, расступаться не пожелавшей.

Пётр настиг её там, у крыльца.

– Стой! – он сгрёб мать за плечо и рванул назад, отдирая её от вцепившихся детей. – Никуда ты не пойдёшь. Сядешь и будешь ждать отца.

Перед Светланой стоял уже не Николай, а его слепок: отцовская воля над собственной матерью, и приводил её в исполнение сын, поспевший к ней раньше самого хозяина. Она дёрнулась, втискивая младшего себе под локоть, и в этот самый миг из-за спин дворни выдвинулся вперёд Тихон, слуга, что водил её на прогулки и единственный во всём этом доме держался с ней по-людски.

– Не трогай мать, Пётр Николаевич, – он говорил тихо, без дрожи, глядя барчуку прямо в зрачки. – Греха на душу не бери. Отпусти княгиню.

Петра перекосило.

– Ты, челядь, мне указывать вздумал⁈

Ледяная игла сорвался с его ладони белым ножом, и Тихон не успел ни отшатнуться, ни охнуть; мужчину отшвырнуло на каменные плиты с холодным кристаллом в груди, он так и остался лежать, а Светлана закричала и накрыла младшему сыну глаза ладонью. И в ту же секунду она поняла по лицу сына старшего, раньше, чем понял он сам, что это была не просто расправа над дерзким холопом, а его ставка, последняя и отчаянная, брошенная на стол вся, до копейки, ради единственного: чтобы отец наконец-то его увидел.

Вот сейчас он войдёт и наконец-то разглядит, чего стоит его сын: твёрдую руку, настоящего хозяина, достойного наследника, которому столько лет отказывали в этом праве.

Во дворе взвизгнули тормоза, хлопнула дверца, и через минуту в проёме крыльца вырос сам князь Юсупов, надвигаясь на них так грузно и страшно, с таким перекошенным лицом, что Светлана невольно попятилась. Пётр кинулся ему навстречу, и в голосе его звенело торжество пополам с собачьей, заискивающей мольбой о ласке.

– Отец! Гляди, что я для тебя сделал! Бежать хотели, я их остановил! А этого сермяжного ублюдка прибил, чтоб под ногами не путался!

Одобрения он ждал. Ждал всю свою жизнь. Ждал неистово и отчаянно, но бесплодная земля не родит пшена, сколько зерна ты в него не зарывай.

Юсупов неторопливо прошёлся взглядом по телу Тихона, по жене, по сыну и уронил сухо, словно гирю на стол поставил:

– Ты тоже её гнилая порода. Всех вас, тварей, выкорчевать надо под корень.

Так отец метил каждого, кого записывал в слабые и ненужные. И княгиня поняла: вот сейчас он этим же росчерком вычеркнул сына. Пётр годами делал из себя отца – не ради власти даже, а ради одного отцовского кивка. Он дотянулся до своей вершины, как ему казалось, поднёс отцу самое страшное, что мог, как подарок, и тем же равнодушным движением его смахнули в общую кучу со всеми, кого он презирал. В Петре что-то надломилось у неё на глазах.

Словами Николай не ограничился. Ладонь его медленно пошла вверх, наливаясь белой мглой, с холодной деловитостью человека, собравшегося привести приговор в исполнение тут же, не сходя с места.

Светлана не успела даже испугаться. Она оттолкнула малыша себе за спину, к стене, и бросилась наперерез, встала перед мужем во весь рост, раскинув руки, закрывая собой и Петра, и младших.

Разум твердил, что Петра давно нет, что его подменили копией мужа и заслонять тут некого, но разума она не слушала. Она закрыла сына собой, раскинув руки, готовая принять на себя то, что предназначалось ему, потому что мать не выбирает, какого ребёнка спасать, и не спрашивает, заслужил ли он это.

Порыв жены Николай встретил спокойно, и в его глазах не осталось ничего живого, одна ровная решимость, которую не сдвинуть ни криком, ни мольбой.

И, стоя так, лицом к лицу с занесённой над ней рукой, она впервые позволила себе додумать до конца то, от чего всегда отворачивалась. Род Юсуповых гремел на всё Содружество давней славой: в чёрный год его предок встал против твари, какой не видывал свет, и ценой собственной жизни заслонил собою тысячи чужих людей, которым не был ничем обязан. Сила той крови дошла и до Николая, и древнее имя он носил с прежней спесью, только теперь его носитель примчался в семейное имение с одной-единственной целью: своими руками передушить жену и детей. Вот во что род выродился за несколько поколений.

– Я для тебя всё делал! – крик Петра прокатился по комнате. – Всю жизнь! А ты!..

Слепо, не разбирая ничего, с голыми руками он бросился на отца. Николай отшвырнул жену с дороги одним движением плеча, не удостоив и взглядом, и Светлану отбросило к стене, на пол.

Взмах ладони, удар стылой силы, и Петра подбросило, перевернуло, вышвырнуло спиной сквозь дощатую перегородку в соседнюю комнату. Хрустнула стена, оборвался короткий вскрик, и наступила тишина.

– Щенок, – в голосе князя не звучала злость, одна лишь брезгливость.

В стороне, вжавшись в угол, стоял младший подросток. В дрожащих руках он держал магофон, наставленный на отца. Снимал. Снимал и отправлял прямо в сеть, в Пульс, всё, что творилось в доме, потому что иначе тем, кто только что смотрел дебаты, было не узнать, на что белгородский князь способен у себя, за высоким забором.

Юсупов шагнул к Светлане. Огромные ладони сомкнулись на её горле.

– Сколько лет я тебя кормил, одевал, терпел, и вот чем ты платишь. На всю страну опозорила, тварь неблагодарная, – воздух кончился, мир дёрнулся и поплыл. – Ты хоть понимаешь, что наделала? – пальцы сжимались всё сильнее. – Ты не меня утопила. Ты весь род утопила, дура.

По краям её сознания наползла серая муть, и где-то очень далеко, сквозь пульсацию крови в ушах, она расслышала нарастающий гул.

* * *

Вертолёт ещё гасил высоту над крышей флигеля, когда я выпрыгнул из люка и пошёл вниз, тормозя падение отталкиваясь от железа кровли. В окне уже виднелись две сцепившиеся фигуры и волосатые крепкие руки на женском горле. Положение неудобное, зато металла на самом Юсупове хватало с избытком: часы, пряжка ремня, цепочка под рубашкой, запонки.

Я поймал их волей и дёрнул разом, в полную силу.

Чистая волна оторвала Юсупова от жены, отшвырнула тряпичной куклой, проломила его телом одну перегородку, другую и выбросила наружу, на изрытую колею перед домом. Светлана сползла на пол, кашляя, хватая ртом воздух. Жива. Я переступил обломки и направился к князю.

Все эти месяцы мой противник оставался неуязвим, и дело было не в силе, которой он на самом деле не обладал. Просто он прятался в тени, воевал чужими руками, держал свои в чистоте, бил из-за угла, оттуда, где я уязвим, где грубая сила была без толку. Месяцами я гонялся за призраком и не мог его достать. А теперь призрак сам обрёл плоть. Шагнул ровно в ту плоскость прямого насилия и открытого действия, где сильнее меня нет никого на свете. Защиту свою он порушил собственными руками, и это станет его последней ошибкой. Дальше шла моя земля.

Гвардейцы из подоспевшего Муромца уже растекались по двору: вязали вооружённую охрану, порядком охреневшую от происходящего, оттесняли слуг, выводили из дома Светлану с детьми к машине. Я их не подгонял. Смотрел на человека, что тяжело поднимался с земли передо мной.

Юсупов выпрямился. Вокруг него встал бледно-голубой барьер, подёрнутый изморозью, и с ладоней сорвались первые ледяные копья.

Магистр-криомант первой ступени. Глава древнего прославленного рода, столп Содружества, крупнейший латифундист юго-запада. И при всём том далеко не самый сильный из магов.

Из пальцев я выпустил металлический клинок, создав его прямо из воздуха, из ничего.

Лёд шёл на меня волна за волной. Юсупов бил на голых эмоциях, без расчёта, лишь бы достать. Магию я почти не тратил, только напитывал ею клинок и равнодушно рубил его заклинания на подлёте, кроша ледяные копья в стеклянную пыль, и наступал, шаг за шагом сокращая дистанцию. Осколки секли мне щёки. Я не замечал.

Когда между нами осталось два шага, он понял, что не достаёт меня, и не выдержал – шарахнулся прочь, закрылся локтем, как закрывается тот, кто привык безнаказанно бить, а не получать в ответ. Трус. Ничтожество… Спина его оказалась передо мной, и я усилием воли трансформировал клинок в плеть, длинную и гибкую, из вороненой стали.

И дважды стегнул его крест-накрест.

Сталь распорола пиджак, легла на кожу двумя кровавыми полосами наискось, от лопатки к пояснице. Юсупов взвыл, выгнулся. Вот так же на его конюшне обдирали спины тем, кого он после списывал умершими от горячки.

– Непривычно, да, гнида⁈ – сказал я в перекошенное от боли лицо. – Когда прилетает тебе самому.

Меня и впрямь потряхивало, и я знал отчего. Не из-за порок, не из-за подделанных книг – насмотрелся я и на худшее. Юсупов бесил меня тем, чем он был. Сильный со слабыми, трус с равными: храбрец, пока перед ним безответная дворня, и осторожный мудрец, едва запахнет настоящей дракой. Его род когда-то стоял в первом ряду тех, кто держал на плечах эту землю, а до чего эта кровь дожила?.. До холёного борова, который обратил власть в кормушку, верных ему людей – в скот, что не жаль пустить под нож. Я вернулся с того света и снова взвалил на себя ярмо власти ровно затем, чтобы выжечь эту породу из своей империи, а она расползлась по княжествам, разжирела и считает себя солью земли. И вот один её идеальный образчик корчился у меня под плетью, и каждой клеткой я понимал: эту мразь надо не просто убить, её надо стереть, чтобы и духа от неё не осталось.

Краем сознания я отметил свой гнев. Тот самый, от которого не так уж давно отговаривал Раису. Я ей провёл ясную черту: врага либо убивают быстро, либо болью выкупают бесценное время и чужие жизни, а гнаться за самой болью ради собственного удовольствия – это уже не работа. И вот я стоял над поверженным, стегал его, и совесть моя была чиста и спокойна. Видел это в себе отчётливо и всё-таки занёс плеть для третьего удара. Опустил. Нет, хватит.

– Вставай, – приказал я. – Вставай и покажи, что стоит за твоей уверенностью. За правом обрывать жизни своих подданных пачками. Ну? Покажи!

Призрак, за которым я гонялся несколько месяцев, при дневном свете оказался обыкновенным зверем в дорогом костюме, не противником, а падалью. И цена его разоблачения выражалась в разрушенных и потерянных жизнях: его жена, его дети; убитый верный слуга, чьё тело краем глаза засёк на полу.

Юсупов поднялся. Лицо свело последней бессильной яростью – яростью загнанного в угол, которому уже нечего терять, и он вскинул обе руки разом.

– Ты поднял руку на князя! – выплюнул он. – На древнюю кровь! Тебе это просто так не сойдёт, слышишь, никто тебе этого не простит!

Воздух перед ним сгустился, поседел, и на меня обрушился сплошной ревущий вихрь измолотого в крошку льда, в котором тонул и его силуэт, и серое небо за ним. Весь его резерв, всё, что криомант копил годами, выплеснулось в один отчаянный удар, и удар этот был страшен – он смёл бы и каменную ограду и целое поместье.

Но не меня.

Я не уклонился и не выставил щита – того, чего ждал бы от меня любой выученный по книгам маг. Вместо этого я шагнул вихрю навстречу и поднял раскрытую ладонь, и на пальцах, проступая сквозь кожу, занялись бледным светом древние руны, которых в нынешних магических трактатах уже не сыскать. Ни слова, ни единого лишнего жеста – только прямое касание чужого потока. Сквозь рёв и сечь я нащупал тончайшую живую нить, что вяжет мага с его творением, пульсирующую жилу, по которой из него и хлестала сила. И структура чар раскрылась передо мной, как раскрывается ладонь: переплетение струй, тугие узлы, ключевые точки, где всё держится.

Дальше последовала не схватка магий, а схватка двух воль за контроль над этой нитью, и тут у Юсупова не было ни шанса. С архимагистром чужой стихии мне пришлось бы попотеть, но против меня стоял Магистр. Юсупов всю жизнь полагал эту вьюгу вершиной своего дара. Для меня она была не страшнее палки в руках мальчишки против меча. Оттого чужие чары и подались мне охотнее, чем пёс, учуявший настоящего хозяина.

Я сжал кулак. Вихрь будто налетел на невидимую стену, споткнулся, раскрылся надвое, осыпался секущей крупой, обдал мне лицо мелким стеклом и опал. Серо-белая пыль легла на пол и на мои плечи, и в наступившей разом тишине стало слышно, как она шуршит, оседая. За ней, в двух шагах, стоял Николай – пустой, выложивший всё до последней капли, с трясущимися руками, на которых не осталось ни искры.

– Что ты такое… – выдохнул он, севшим голосом. – Не подходи, – выдавил он, пятясь. – Не смей. Я князь, я…

Прощальные слова были ненужны. Слишком долго эта зараза расползалась по княжествам, чтобы тянуть лишнюю секунду. Плеть в моей руке снова стянулась в прямую полосу стали. Я же вытянулся в коротком выпаде, без замаха, и остриё вошло Юсупову под подбородок и вышло у затылка, перерубив хребет. Он не вскрикнул. Лицо его так и осталось перекошенным, когда тяжёлое тело подломилось в коленях и хозяин Ракитного осел на разъезженную колею перед собственным домом, в грязь, которую месил колёсами всю свою жизнь.