Текст книги "Не слушай море"

Автор книги: Саша Мельцер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

Жить с Кристиной было непривычно. Она готовила завтраки, посуда теперь всегда сияла чистотой и стояла в шкафчике, а холодильник ломился от продуктов. Если раньше мне казалось, что Крис способна вносить в жизнь только хаос, то теперь понимал – она принесла в эту квартирку уют. Дома пахло нормальной едой – котлетами и макаронами, салатом с помидорами, а не вонючим отцовским дошираком. Батя стал чаще появляться дома – то ли он теперь брал меньше смен, то ли ему стало не нужно тратить время на тайные свиданки с Крис.

Мы втроем жили если не сказать, что дружно, то хотя бы терпимо. Напряжение между мной и Крис почти сошло на нет: мы смеялись над забавными видео в социальных сетях, вместе завтракали. Потом я шел в консерваторию, она – в автосервис. Но мне все еще непривычно было уживаться с мыслью о том, что Крис – девушка отца. Я пытался просто об этом не думать, по-прежнему воспринимать ее как свою подругу, но их объятия, пусть и смущенные при виде меня, заставляли осознавать: все не так, как раньше.

– Омлет будешь? – услышал я, стоило мне только появиться в дверях кухни.

Они оба здесь. Крис торчала у плиты, поджав босую ногу, и балансировала на одной, как цапля. Держа в руках старую пластиковую лопатку, она мешала еду в сковородке, чтобы та не пригорала. В зубах Крис сжимала сигарету, иногда затягиваясь. Отец тоже курил, сидя у подоконника и читая газету.

Они подходили друг другу, и я не мог этого отрицать. Валявшаяся бежевая пачка была у них одна на двоих, и они даже курили синхронно, затягивались одновременно. Она выглядела по-домашнему, он с чуть пробившейся на подбородке щетиной – тоже. Подходя к кухне, я слышал ее смех – тихий, чуть хрипловатый, но искренний. Отец, видать, рассказывал про работу, ведь о другом он говорить не умел.

– Буду, – согласился я, и Крис разбила еще два яйца в сковородку.

Сидя на табуретке напротив отца, я чувствовал себя лишним. Им было хорошо – расслабленность витала в воздухе вместе с запахом омлета, но мне хотелось поскорее сбежать. Крис потихоньку меня вытесняла: даже из собственного чулана я вылезал теперь неохотно, когда они были вдвоем.

Они воплощали целостность, а я – как червяк в яблоке, нарушал их идиллию.

Крис положила в тарелку омлет и поставила передо мной.

– Что с отчимом? – поинтересовался я.

– В наркологичку увезли, – ответил за Кристину отец. – Полежит там, пролечится. Ты сегодня в консерваторию собираешься?

Я медленно кивнул, пережевывая слишком большой горячий кусок.

– Подвезти? – предложил он любезно.

– Я сам. Не надо. Тут минут двадцать ходьбы, а я не опаздываю, – отмахнулся я и подскочил первым. – Пойду, спасибо за завтрак.

Приобняв Крис, я махнул отцу и выскочил из кухни, дожевывая на ходу. Ощущение того, что я чужой, не покидало. Но раньше мы с отцом не разговаривали вовсе, а теперь Кристина стала между нами буфером: я с радостью общался с ней. Пусть я и говорил, что не хотел находиться с ними двумя в одном месте, но дом благодаря Кристине стал похож на дом, а не на запущенное холостяцкое жилище.

Уходя, я услышал тихое Кристинино: «Может, я все-таки домой? Неудобно. Все равно отчим еще долго в рехабе проваляется».

Мне хотелось крикнуть из коридора, чтобы она и не думала уходить. Только благодаря ей у нас в квартире пахнет едой, по углам перестала тонкими нитками висеть пыль, а я начал разговаривать с отцом не только по делу. Но, не желая вмешиваться в чужие разговоры, так и не решился высказать это вслух. Зашнуровав покрепче кроссовки и закинув на плечо гитару, я вышел из квартиры и неслышно прикрыл за собой дверь, дождавшись щелчка замка.

Проходя мимо дома, я поднял голову и увидел руку отца с сигаретой через стекло: с тротуара окна третьего этажа было неплохо видно. Старые занавески ничего не скрывали. Оставалось надеяться, что Крис не уйдет, потому что с ней ушло бы и то тепло, которое она принесла с собой.

Дорога до консерватории теперь была привычной. Осень скоро закончится: ноябрь уже полноправно завладел погодой. Пробрасывал снег, ложившийся мелкими хлопьями на тротуарную дорожку и тут же таявший. К ботинкам липла грязь, ноги начинали промокать – я чувствовал, как под подушечками стоп хлюпало. Должно быть, порвалась подошва.

Многие прятались от мокрого снега под зонтами, но я просто накинул на голову капюшон толстовки. Неплотная ткань тоже промокала, но не так быстро, и торчащие волосы оставались сухими. Снежинки лезли и в лицо, неприятно покалывая щеки. Сегодня на морельских дорогах была ужасная видимость. На перекрестке, который я проходил, столкнулись аж четыре машины – слой льда покрывал заасфальтированные улицы.

«Ты где?» – написала Алиса.

С трудом под снежинками я прочитал сообщение и влажными пальцами, размазывая капли по экрану, с трудом написал ответ: «Подхожу».

Меня удивил ее вопрос: раньше Алиса не спрашивала, где я, приду ли я. Мы переписывались до того редко, что ее контакт затерялся среди остальных, и наш чат давно улетел в самый низ.

Пройдя сквозь тяжелые двери консерватории, я неуловимо, на каком-то интуитивном уровне понял: что-то изменилось. Хихикавшие девушки, стоявшие у колонны, сразу смолкли, стоило мне только зайти. Они тут же уткнулись взглядом в гаджеты. Охранник, как и раньше, смотрел на меня из-под очков, но уже не так приветливо. Затылком чувствуя на себе враждебные взгляды, я пытался не озираться и не смотреть волком в ответ. Желудок неприятно скрутило.

Некоторые тыкали в меня пальцем. Мне захотелось подойти и вздернуть их за воротники, чтобы спросить: что не так? Почему они пялятся? От их враждебного настроя болезненно ныло внутри. Я сдал куртку в гардероб и ощутил чей-то якобы случайный тычок под ребра, но человек, нанесший его, тут же растворился в толпе.

В просторном холле толпились люди. Один из студентов, стоявший по центру, держал в руках газету. Я мгновенно узнал эту белую бумагу: на ней печатали внутренние новости. В консерватории была собственная газета, в которой освещались достижения лучших студентов, информация о многочисленных конкурсах и награждениях. Над рубриками трудились студенты с разных факультетов, но я знал, что больше всего ребят там – с нашего, вокального.

Сглотнув, я подошел ближе. Мне не хотелось знать, что напечатано в чертовой газете.

– О, герой дня, – усмехнулась девушка, обладавшая прелестным меццо-сопрано. Я еще с концерта ее приметил. – Мишеля тоже до комы доведешь?

– Откуда вы знаете? – Я оторопело сделал шаг назад, а потом машинально ответил: – Это был несчастный случай.

Так же, как отвечал сотню раз до этого. «Несчастный случай».

– Он сам упал со сцены.

– Ну конечно, – протянул другой. Этого парня я не знал, судя по всему, он учился на другом факультете. – А ты просто ему помог. И разбить черепушку – тоже.

Сглотнув, я сделал шаг назад. Себя я со стороны не видел, но мне казалось, что вся краска схлынула с моего лица. Кончики пальцев тут же закололо, а во рту высохло так, словно я пил всю ночь. Они стояли толпой, и толпой готовы были ринуться вперед, нападая.

В одиночку я не представлял для них угрозы и после выхода этого номера стал удачной мишенью.

– Несчастный случай, – опять повторил я под их издевательский смех. – Все это признали.

– Потому что твоя мамашка-чиновница постаралась. – Парень напротив даже не спрашивал, он утверждал. Я попятился, готовый одновременно спасаться позорным бегством и стирать их ублюдские усмешки с мерзких лиц.

Но еще одной вспышки гнева мне не простят. В прошлый раз я и так натворил слишком много для того, чтобы быть прощенным.

Резко развернувшись на пятках, я ринулся прочь от толпы. На бег не переходил, но стремительно рванул по коридору быстрым шагом, распихивая удивленных студентов. Видать, тех, которые еще не читали газету Морельской консерватории. Я ненавидел всех их, в том числе тех, кто еще только должен был об этом узнать. Глаза повлажнели, и я нервно вытер их рукавом.

Ближе к туалетам народ рассасывался: основной наплыв сейчас был в холле. Здесь – всего несколько человек, которые тут же пошли прочь, стоило мне резко дернуть дверь мужского туалета на себя.

– Родя? – услышал я знакомый голос.

На подоконнике сидел Мишель. Одну ногу он согнул в колене, поставив подошвой прямо на подоконник, а вторая свисала вдоль батареи. Туалет наполнился табачным дымом, вдохнуть было нечего, и я открыл кран для того, чтобы умыть лицо. Склонившись над заплеванной грязной раковиной, я быстро сполоснул ледяной водой покрасневшие щеки.

– Все нормально, – хрипло отозвался я, опершись ладонями. Зеркало было не чище раковины. – Все в порядке.

– Я видел газету, – прошептал Мишель.

Он вынудил меня развернуться. Словами, своей вкрадчивостью, мелодичностью голоса и даже запахом сигарет. Между тонкими пальцами Мишель зажимал сиреневую сигарету, и только сейчас я обратил внимание – на подоконнике валялась раскрытая и почти пустая пачка разноцветного ###[12]12
  Марка сигарет.


[Закрыть]. Внутри еще лежали розовая, голубая и желтые сигареты.

– Дай закурить. – Я подошел к окну, взяв пачку в руки.

Мишель протянул мне металлическую «Зиппо».

– Можешь взять желтую, – кивнул он на пачку. – На вкус они одинаковые, но именно их я курю, когда у меня не задался день.

«Не задался день» – от этих слов захотелось расхохотаться до слез. Здесь не задалась жизнь: я не представлял, как теперь буду учиться, приходить на лекции и видеть издевательские, косые взгляды. Но я покорно выудил из пачки желтую сигарету. Зажимать губами фильтр было непривычно: ни разу в жизни не доводилось курить. Голос был превыше всего, и даже стоять рядом с курящими мне не нравилось.

Огонек опалил кончик сигареты, и я, попытавшись затянуться, тут же закашлялся. На глазах выступили слезы, а Мишель, будто в поддержку, похлопал меня по плечу. Табачная горечь осела в горле, по неопытности дым изо рта валил так, будто я не затягивался совсем. В легких – я сразу почувствовал – зажгло.

– Дрянь, – выпалил я, но сигарету не выкинул и затянулся еще раз.

Голова слегка закружилась, и я придержался за стену у окна. Мишель тоже курил, но если я выглядел неопытным подростком, то он – прожженным курильщиком. Стряхнув пепел прямо на пол, Мишель поднял на меня взгляд.

– Мне жаль, Родион, – вздохнул Эйдлен. – Ты этого не заслужил… Надеюсь, они одумаются.

– Черт, я даже не представляю, кто мог это слить! Никто не знал… Я никому не говорил…

Нервно затянувшись, я прислонился лбом к оконному стеклу, перегнувшись через подоконник. От прохлады стало легче. Вид за окном удручал. Выдыхая дым, я смотрел на понурые пятиэтажки, стоявшие по всему Морельску. Ни одной высотки, ни одного уникального здания: ничего, за что цеплялся бы глаз. Жизнь здесь такая же – серая. И люди – серые, без оттенков.

– Ненавижу, – процедил я, несильно стукнувшись лбом о стекло. – Я все это ненавижу.

Мишель сжал крепче мое плечо. Он почти докурил, сиреневая сигарета вся истлела.

– Попробую найти того, кто слил это, – пообещал он. – Ну же, Родь, не расстраивайся. Образуется. Они посудачат недельку и утихнут, ты просто повода себя унизить не давай. Если что, я на твоей стороне. Алиса – тоже, уверен…

У меня не было сил на слова, и я промычал что-то невнятное. Рядом с Мишелем становилось спокойнее: если бы еще и дива на меня обозлилась, можно было бы сразу забирать документы.

– Я попробую их приструнить, – будто прочитав мои мысли, протянул он. – Попробую сказать, чтобы не докапывались. Только не делай лишних движений… Ходи на пары, пой… Так, будто ничего не случилось.

Кивнув, я снова затянулся. Еще немного, и сигарета обожгла бы мне пальцы.

– Буду тебе признателен.

– Сочтемся. – Он хлопнул меня по плечу и вышел, оставив на подоконнике пачку с оставшимися двумя сигаретами. Едва я затушил фильтр желтой об подоконник и выкинул его в форточку, тут же достал голубую.

Сигареты оказались дрянью редкостной. Крис курила по запаху похожие, но эти были еще противнее. Трясущиеся руки, дрожащий подбородок и леденеющее нутро заставляли меня снова зажать фильтр между губами и опять подкурить. Только сейчас я понял, что Мишель забыл еще и зажигалку.

В дверь поскреблись.

«Вон!» – хотел заорать я, но вспомнил, что Эйдлен просил не совершать резких движений. Большим удивлением оказалось то, что в дверь просочилась Алиса.

– Я хотела тебе написать, чтобы ты не приходил, – пробормотала она, взяв последнюю розовую сигарету из пачки. Она вытащила у меня из рук тонкими пальцами «Зиппо» и, опалив сигарету огоньком, закурила. – Но не успела. Ты пришел раньше.

Она обняла меня за пояс, и я обхватил ее за плечи свободной от сигареты рукой. Алиса чуть подрагивала в моих объятиях.

– Случилось так, как случилось, – решительно сказал я. – Терять уже нечего, назад не отмотаешь. Я надеялся, что эта чертова история не будет преследовать меня и здесь. А теперь вся консерватория против меня. Ненавижу.

– Ненависть – путь в никуда. – Алиса уткнулась носом мне в плечо. – Надо успокоиться и принять ситуацию такой, какая она есть.

Мне не хотелось думать об этом. Но в голове раз за разом, как на заевшей кинопленке, крутились кадры столкновения в холле. «Мишеля тоже до комы доведешь?»

– Я был не виноват, – пробормотал я. – Не виноват. Сам упал. Он полез в драку…

Алиса уселась на подоконник, свесив с него ноги и стукнув по батарее массивными каблуками коротких сапог.

– Можешь по порядку? – попросила она, обхватив бледными губами сигарету. Я завороженно смотрел на то, как струйка дыма медленно выходила из ее рта. И сам, опомнившись, тоже затянулся – сигарета была последней, и не хотелось спалить ее зазря.

– Это был мой однокурсник, – начал я, присев рядом с Алисой.

Она сжала ладонью мое колено.

– Он был очень талантливым, но большой мразью. На первом курсе уже блистал в спектаклях даже со старшими, педагоги говорили, что он Боженькой в темечко поцелованный… – Я затянулся. – И мало кто видел, что вел он себя погано: унижал многих, некоторых подставлял. У нас парня отчислили из-за него…

Алиса положила голову мне на плечо. Вдалеке в коридоре послышался звонок, оповещавший о начале пары. Но мы не торопились, продолжая сидеть на подоконнике. Я сомневался, что вообще сегодня пойду на занятия.

– И он начал встречаться с девушкой с нашего курса, она была такая талантливая, из небольшого городка под Москвой. Бюджетница. Он стал утверждаться за ее счет, вечно смеялся и обесценивал. А потом поднял на нее руку, прямо при всех одногруппниках – зарядил пощечину в столовой. И, представляешь, никто не вступился! – Я сжал край подоконника свободной рукой и опять затянулся.

Дыхание подрагивало, и оттого дым вырывался неровным потоком. Алиса откинулась на стекло затылком, прикрыв глаза.

– Я узнал о произошедшем по слухам. И потом он поднял на нее руку во время репетиции. Ну не могу я вынести такого отношения, понимаешь? – Я с надеждой взглянул на Алису, и она кивнула. – Я сказал ему пару слов, он полез в драку, и от моего толчка неудачно упал со сцены, прямо затылком на какой-то выступ. Все было как в тумане.

У меня затряслись руки.

– Кровь под его головой, он сознание потерял, все сбежались… Полиция, скорая… Жив остался, но пролежал в коме. Сейчас нормально, знаю, оклемался… – Я бормотал это уже себе под нос, стесняясь говорить громче. – Короче, моя мать – чиновница. Ее чуть с должности не поперли, но она сделала все, чтобы загладить вину и не испортить себе репутацию. Извинилась перед этим ублюдком, дала ему денег, а меня с ее подачи отчислили и перевели сюда. Хотя все знали, что это несчастный случай. Все одногруппники, бывшие свидетелями, за меня вступились.

Я размял фильтр, и оставшиеся частицы табака посыпались на пол. Алиса уложила голову мне на плечо, а потом, нашарив мою руку своей, переплела наши пальцы.

– Ты ни в чем не виноват, – прошептала она. И это были самые важные слова, которые я мечтал услышать. Мне даже мать не сказала, что я ни в чем не виноват.

– Спасибо. – Я приблизился к лицу Алисы и мягко коснулся ее губ своими. – Ты единственная, кто меня поняла.

– Они все предали тебя. Даже мать. Я буду рядом.

Она ластилась ко мне, как кошка: потерлась щекой о плечо, положила руку на шею и нежно погладила. По коже побежали мурашки от Алисиных прикосновений, и я снова ее поцеловал. Губы мне казались такими сладкими, а поцелуй – тягучим и волшебным. Мне не хотелось от нее отрываться, и я запустил ладонь в ее волосы, мягко вплетая пальцы в светлые пряди.

– Ты такая красивая, – прошептал я. Алиса только слабо улыбнулась.

– Пойдем ко мне? – Она спрыгнула с подоконника. – Мишеля дома точно нет, у него репетиция Орфея допоздна… Я сошлюсь на больное горло.

Будто движимый неведомой силой, я спрыгнул с подоконника и пошел за нею. Коридоры были пусты: все сидели на парах, и только редкий студент пробегал по своим делам мимо кабинетов. Мы с Алисой двигались неслышно. Я старался не топать, а она и вовсе шла бесшумно, будто летела над грязной плиткой.

На улице стало легче дышать. Руки провоняли табаком, одежда тоже. Этот запах все еще настойчиво бил мне в нос, даже несмотря на то, что мы уже вышли на по-зимнему морозный воздух. Мокрый снег прекратился, но холод остался. Я ежился от промозглости, зябкость забиралась мне под куртку и толстовку, с моря дул ледяной ветер. До Эйдленов было далеко, но Алиса шла быстро, ведя меня незнакомыми переулками. Дорогу я запоминал плохо, поэтому узнал только место, где мы с ней как-то свернули с центрального проспекта в сторону набережной.

Когда мы дошли, с неба опять мелкими хлопьями повалил мокрый снег, превращаясь под ногами в слякоть. Алиса, повернув в замке ключ, толкнула плечом тяжеленную металлическую калитку, чуть скрипнувшую от натуги.

– Проходи. – Она завела меня в дом и помогла стянуть куртку.

Здесь я и вовсе ощущал себя чужестранцем. На этот раз пустой деревянный стол поражал своими размерами, высокие потолки дарили много света и воздуха. Алиса сняла пальто и толкнула меня на диван. Мы самозабвенно целовались. Впервые не скрываясь. Она сидела у меня на коленях, прижимаясь грудью к моей через толстовку. Я постоянно перебирал ее светлые пряди, манившие меня, и никак не мог оторваться от теплых губ.

Мы не заходили дальше. Мне нравилось обнимать ее за тонкую талию и ненавязчиво гладить пальцами кожу, нравилось ловить ее дыхание и наблюдать за тенью от ресниц на щеках. Ее бледные губы, почти сливающиеся с кожей, порозовели от поцелуев, и сейчас Алиса выглядела живее, чем раньше.

– Мне с тобой хорошо, – прошептала она. – Лучше, чем со всеми.

Алиса скользила носом по моей шее, а я чувствовал только мурашки. Даже волоски на руках под толстовкой встали дыбом.

– Мне с тобой так прекрасно, как ни с кем, – ответил я, проведя кончиками пальцев вдоль ее позвоночника до самой талии.

И в словах мы не нуждались – они нарушали звенящую тишину между нами. Молчание было плюшевым и мягким. Алиса действовала на меня дурманяще, она будто обволакивала меня всего, и я растворялся в ней, каждый раз позволяя себя целовать.

Раз, два, десять – я перестал считать, сколько раз наши губы соприкоснулись. Я чувствовал себя так, будто в Алисе заключалась моя жизнь. Словно она вытащила из меня ее, забрала мое сердце поближе к своему, и теперь они колотились в унисон. От ее прикосновений меня трясло, и я стыдливо вжимался в диван: только бы она не заметила такого явного восхищения.

За окном пели. Я слышал тонкие вибрации и еле уловимые высокие ноты. Неподалеку пело море: это оно, я не сомневался. Девичьим высоким голосом оно манило меня подойти к подоконнику и распахнуть раму, впустить свежий воздух в дом. Но от слабости в теле я не мог поднять руку, не мог пошевелить ногой. Голова склонилась, и теперь я видел Алисины руки, лежавшие на моей грудной клетке.

Тяжело давалось даже держать глаза открытыми. Я не осознавал, что происходило вокруг: все смешалось, как в калейдоскопе. Тут – Алиса, там – море, а еще дальше – чудесный голос, зовущий меня на берег. Но из-за Алисы я не мог пошевелиться, она прижимала меня к дивану, а я был слишком слаб, чтобы сбросить ее и отправиться к Жемчужной бухте.

Мне хотелось туда, на галечный пляж и ржавый пирс.

Я не мог встать, но продолжал вслушиваться в далекое пение. И не мог понять, кто пел: то ли сирена бесновалась в море, зазывая путников, то ли Алиса мурлыкала мне на ухо. Но слова слышались отчетливо.

«Спаси меня».

Глава 14

Дашу нашли утонувшей.

Ноябрь заканчивался очередной смертью, и мне казалось, что горе повисло в небе Морельска, укрывая собой весь город. Она лежала в Жемчужной бухте безжизненная, как и Тася, с посиневшими губами и запутавшейся в волосах тиной. Весь наш курс, все оставшиеся четырнадцать человек стояли на галечном пляже за красно-белой лентой, которой оцепили место, где ее обнаружили. Тело нашла Алиса.

Даша пропала в тот день, когда консерваторию накрыла шумиха по поводу моего отчисления из Москвы. Я не видел ее тогда, на следующий день на парах – тоже. Еще через два пришла полиция, заявившаяся прямо посреди занятия по академическому вокалу. Опрашивали всех. Для того чтобы ровно через неделю найти ее мертвой на берегу моря без признаков насильственной смерти.

Алиса жалась ко мне, переминаясь с ноги на ногу. С другой стороны ее обнимал Мишель, медленно поглаживал по волосам. В его светло-карих глазах плескались зачатки паники. Он то и дело отворачивался, переминался с ноги на ногу и тяжело дышал заложенным носом.

– Этого не может быть, – прошептала Алиса. – Просто не может.

На месте уже работали полицейские. Отец склонился над телом Даши со своим чемоданчиком, другой эксперт фотографировал место происшествия. Я не знал наверняка, но чувствовал, что он искал бирюзовую кровь.

«Погибла еще одна студентка. Приезжай в Жемчужную бухту, – незаметно написал я Кристине. – Нам надо исследовать все».

Она ответила почти сразу, сообщив, что приедет. Я решил оставаться здесь столько, сколько смогу. До тех пор, пока не разъедутся полицейские, пока не уйдут восвояси эксперты во главе с батей. Я должен был осмотреть все здесь сам – с Кристиной, подмечавшей малозаметные детали, но сам. Без Эйдленов. Им я остаться не предложил, терзаемый подозрениями о том, что Алиса может быть к этому причастна.

Я не хотел давать ей возможность спутать мне карты и начать искать саму себя.

– Бедная Даша. – Алиса расплакалась, уткнувшись мне в грудь. – Она была лучшей среди девчонок…

– Да, – отозвался Мишель. – Ее альту можно было позавидовать. Добрая половина консерватории это и делала.

– Уже не вернешь, – прошептал я, поглаживая Алису по спине. – Родителей жалко…

У меня разрывалось сердце, когда я смотрел на рыдающую Дашину мать, пытавшуюся сорвать полицейскую ленту. Ее держали крепкие руки лейтенанта, а она плакала, уткнувшись ему в форму. К ним уже бежали врачи скорой с оранжевыми чемоданчиками наперевес. Женщину стоило напичкать успокоительным – чтобы она хоть на мгновение отключилась от событий этого страшного дня.

– Надо расходиться, – решил Мишель. – Мы тут уже ничем не поможем…

Но нас окликнул другой полицейский – званием ниже, чем тот, что держал Дашину маму.

– Объяснения надо собрать, – пояснил он. – Кто у вас тут самый ответственный?

Никто не вызвался.

– Я, – наконец шагнул вперед Мишель. – Давайте мне всю информацию, я донесу ее до всех наших однокурсников.

Он отошел вместе с сержантом, а я прижал Алису крепче. Моя куртка была расстегнута, и даже через футболку я чувствовал, какой холодный у нее кончик носа. Она еще раз всхлипнула и незаметно рукой попыталась вытереть слезы.

– Не плачь, – прошептал я. – Дашу не вернуть… С морской стихией мало кто может совладать.

Алиса судорожно кивнула и всхлипнула.

– Море нам неподвластно, – отстраненно произнесла она. – Оно пугает. Никогда больше сюда не приду.

Я проглотил слова о том, что младшую Эйдлен регулярно сюда тянуло. Смотря на ее лицо, я пытался найти в ней нечеловеческие черты – может, глаза? А может, на шее прорежутся жабры? Или вместо кожи на щеках золотом отразится чешуя? Оглядев ее пальцы – ненавязчиво, бегло, – я убедился, что перепонок между ними нет.

– Тебя проводить?

– Я с Мишелем, – отказалась она, мотнув головой.

Старший Эйдлен вдалеке разговаривал с полицейским. По губам я читать не умел, и стояли они слишком далеко, чтобы услышать. Лицо Мишеля не выражало ничего: словно камень, даже глаза не бегали. Я поражался его выдержке. Он выглядел таким же скорбящим, как тогда, когда сообщили о смерти Таси Покровской полтора месяца назад.

Наконец полицейский хлопнул Мишеля по плечу и кивнул. Они разошлись, и Эйдлен быстрым шагом приблизился к нам.

– Надо будет дать объяснения в участке. Каждому. – Он сделал акцент на последнем слове. – Я передам ребятам. Мы с Алисой пойдем… Кажется, у нее скоро будет нервный срыв.

Алиса и правда выглядела так, будто ей до нервного припадка остался всего один шаг. У нее трясся подбородок, а руки, которые она не знала, куда деть, лихорадочно дрожали. Она сжала их в кулаки и отошла к Мишелю. Он обнял ее. Я заметил, что дрожь в ее теле начала слабеть. Последний всхлип потерялся в Мишелевой рубашке.

– Пока, – кивнул я. – Увидимся на занятиях.

Удивительно было то, что пары в консерватории и правда никто не отменял. Даши не стало, как и Таси, как и пятерых других, но альма-матер оставалась абсолютно безразличной к этим потерям. Ее стены, серые и холодные, только подчеркивали это равнодушие, словно маркером провели под текстом. «Мне плевать на вашу трагедию». Подчеркнуто и выделено дважды.

Ребята за моей спиной начинали расходиться. Они все еще были настроены враждебно, но мне показалось, что общее горе нас сплотило. Одна из подружек Даши на прощание сжала мою руку, а однокурсник похлопал по плечу. Беда сближает, но лучше бы этой беды не было.

Я смотрел, как отъезжала скорая с Дашиным телом. Как уезжала вторая, увозя бьющуюся в истерике мать. В горле стоял ком, который я не мог сглотнуть. Отец молча закрыл чемоданчик, щелкнув замком, и я подошел ближе.

– То же самое? – негромко спросил я, и батя только пожал плечами в ответ. «Будем разбираться», – наверняка скажет он.

– Будем разбираться, – предсказуемо ответил отец. – Иди домой. И чтоб до вечера никуда не выходил.

От растерянности я даже не успел возразить: он запрыгнул в полицейскую «Ладу-Гранту», а я остался стоять на пляже, и галька ощущалась через тонкую подошву осенних кроссовок.

Но домой я не пошел. Крис написала эсэмэску, что будет в бухте через десять минут. Полицейские как раз разъехались. И следа не осталось от того, что двадцать минут назад здесь лежало бездыханное Дашино тело.

Волны успокоились и теперь совсем слабо разбивались о берег. В море стоял почти полный штиль за исключением редких пенных барашков у самого берега. Вода, растерзав еще одну жертву, унялась, стала безмятежной и еще больше бирюзовой. На секунду мне даже захотелось окунуться, невзирая на то, что заканчивался ноябрь.

– Долго стоишь? – Кто-то, подойдя, хлопнул меня по плечу. – Холодно, зараза.

На улице и правда стоял лютый холод. Пусть снега и не было, но мороз щипал щеки, инеем лежал на ресницах и не покрытых шапкой волосах. Я нервно дернулся от прикосновения, но, увидев знакомое лицо, с облегчением выдохнул.

– Холодно. – Я поежился. – Я здесь торчу с момента, как труп нашли. Часа два уже.

Мои зубы стучали от холода, а вот Крис не выглядела замерзшей. На ней – массивный пуховик больше размера на два, смешная шапка с большим помпоном, из-под которой выбивались короткие темные волосы.

– Виталя тут был?

– Был, велел срочно идти домой. Обещал потом все рассказать, – пожал я плечами. – Но, думаю, нам стоит самим осмотреться. В прошлый раз полиция была не слишком внимательной.

Мы разделились. Крис пошла по берегу вправо, я – влево, ближе к пирсу. Ничего не находилось – все камни были чистые, омытые водой. Говорят, ночью лютовал шторм, наверняка все улики смыло. Не хотелось возвращаться ни с чем, поэтому я рискнул выйти на пирс. Он по-прежнему скрипел и слегка раскачивался подо мной.

– Аккуратнее только! – крикнула мне Кристина, и голос эхом прокатился по всей бухте.

Махнув в ее сторону рукой, я двинулся к морю. Под концом пирса глубина была уже немаленькой: я помнил, что не доставал ногами до дна даже после прыжка, когда спасал Алису. И в прозрачной водной глади ничего не было видно: я смотрел на собственное отражение, надеясь увидеть сирену, но мои ожидания не оправдались. Никто так и не появился. Только клок светлых волос я увидел, уже поднимаясь. Прядь осталась в узком промежутке между перилами и самим пирсом. Аккуратно вытащив волосы, я чуть нахмурился. По оттенку они напоминали Алисины, но были гораздо короче.

– Нашел чего?! – окликнула меня Крис.

Она уже стояла у самого пирса, и я в несколько шагов оказался возле нее.

– Волосы. – Я показал ей прядь, подняв ее ближе к солнцу. – Не знаю чьи.

– Знаешь. – Крис смотрела мне в глаза, а казалось, в самую душу.

– Мы были здесь с ней вдвоем, – признался я. – Она пыталась утопиться. Или тонула. Может, тоже стала жертвой, но я ее спас.

Крис хрипло перевела дыхание и села на большой валун, почти у самой кромки воды. Присев рядом, я крепче сжал волосы в пальцах.

– Нет, – резко покачала она головой. – Жертвой чуть не стал ты.

Удивленно вскинув брови, я перевел взгляд на Крис. Она смотрела на море, набрав пригоршню камней, и медленно по одному кидала их в воду. Крис выглядела такой сосредоточенной, а я не мог найти себе места, изводясь от высказанной ею мысли: чуть не стал жертвой.

– Что ты имеешь в виду?

– Все погибшие заходили в воду по собственной воле. Их не топили. Когда Алиса начала тонуть, что ты сделал?

– Кинулся ее спасать…

– И начал тонуть? – предположила она.

– С трудом выбрался, – ошалело прошептал я. – Ты хочешь сказать…

– Все студенты пытались сирену спасти. Она заманивала их в воду, а потом они сами захлебывались, – подвела итог Кристина. – От благого дела и умирали.

В горле пересохло, и я закашлялся. Мы оба все знали наверняка, но никто не хотел озвучивать это.

– Мы знаем, кто сирена. – Крис погладила меня по плечу. – Давай на счет три.

Задохнувшись, я сжал ее ладонь.

– Раз. – Она начала отсчет. – Два… Три.

– Алиса, – выдохнули мы в унисон.

Никто из нас не сомневался в этом. Тот факт, что Алиса – сирена, лежал на поверхности. После смерти Таси она приходила на берег, чтобы уплыть в море. Сегодня, когда обнаружила Дашу, собиралась тоже. Закрыв глаза, я пересел на гальку и откинулся спиной прямо на впившиеся в лопатки камни. Крис медленно кидала камешки в море.

– Что мы будем делать? – первым нарушил молчание я.