Текст книги "Милашка для директора (СИ)"
Автор книги: Сабрина Нова
Соавторы: Рианна Дарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Глава 13. Холод
Глава 13. Холод
Я стала холодной.
Не сразу – я не умею резко, я вообще не умею холодной, это не моё. Но я старалась. Я перестала первой писать ему в мессенджере. Когда он писал сам – отвечала коротко, по делу, без того тепла, которое обычно само лезло в каждое слово. «Хорошо». «Поняла». «Спасибо». Как чужому.
Я перестала ловить его взгляд через зал. Наоборот – отводила глаза, утыкалась в монитор, делала вид, что страшно занята. Когда он проходил мимо моего стола по утрам, я не поднимала головы. Когда он вёл планёрку, я смотрела в свои записи, а не на него.
Первый день он, кажется, не заметил. Или заметил, но списал на настроение, на усталость, на что-то рабочее.
На второй – заметил точно.
Я почувствовала это спиной – как чувствуешь, когда на тебя смотрят. Подняла голову на секунду и поймала: он стоял у стеклянной двери своего кабинета, с какой-то папкой, и смотрел на меня через весь зал. Не мельком. Внимательно. С той сосредоточенностью, с какой он изучал сложный отчёт, – будто я была задачей, в которой что-то не сходилось.
Я опустила глаза первой.
И услышала – почувствовала – как через минуту телефон дрогнул.
«Вы сегодня тихая.»
Я посмотрела на сообщение. Всего два слова, но я знала, что за ними. Он спрашивал. По-своему, коротко, но спрашивал.
Раньше я бы написала «просто устала» или «всё хорошо, не волнуйтесь» – что-нибудь тёплое, успокаивающее, потому что не могла вынести мысли, что он беспокоится. А сейчас я посмотрела на эти два слова, вспомнила гладкий узел волос Вивьен Кросс и её руку на спинке его кресла, – и напечатала:
«Всё нормально. Работаю.»
И убрала телефон.
Три точки появились. Подержались. Пропали.
Он не написал больше.
Вечером он поймал меня у лифтов.
Не специально – так это выглядело со стороны. Я собиралась домой, вызвала лифт, и он подошёл, с пальто на руке, будто тоже уходил. Рядом стояли ещё двое из отдела, так что говорить он мог только по-рабочему.
– Хартли, – сказал он ровно. – Задержитесь завтра. Нужно закрыть Гринлейн до конца недели.
Гринлейн. Наш код. «Нам надо поговорить наедине».
Раньше от этого слова у меня внутри всё вспыхивало. А сейчас я посмотрела на него – вежливо, отстранённо, как на начальника, каким он и был для всех остальных, – и сказала:
– Гринлейн я закрою удалённо. Мне не нужно задерживаться.
Двое рядом ничего не заметили – обычный рабочий обмен. А он заметил. Я увидела, как у него чуть напряглась челюсть, – единственное движение, выдавшее, что удар достиг цели.
– Это не обсуждается, – сказал он, и в голосе появилась та тихая сталь, от которой обычно весь этаж вытягивался по струнке. – Задержитесь.
И вот тут во мне что-то встало на дыбы.
Потому что он привык. Привык, что говорит – и делают. Что стоит ему уронить это своё «не обсуждается», и человек прогибается. Весь этаж так. Я так – всегда, все эти месяцы, я подчинялась ему с восторгом, я таяла от его приказов.
А сейчас – не растаяла.
– Обсуждается, – сказала я тихо, глядя ему в глаза. – Я не обязана задерживаться, если работу можно сделать удалённо. Так написано в трудовом договоре. Я его читала. Всего доброго, мистер Кейн.
Двери лифта открылись. Я вошла – одна, эти двое ждали другого, – повернулась к нему лицом, и последнее, что я увидела перед тем, как створки сошлись, было его лицо.
Ошарашенное.
По-настоящему. Он стоял и смотрел на меня так, будто стул под ним внезапно заговорил. Грозного мистера Кейна, которого боялся весь этаж, только что отшила – вежливо, по трудовому договору – милая новенькая из клиентского сервиса.
Двери закрылись.
И всю дорогу вниз я стояла, вцепившись в поручень, и меня трясло – не от страха, а от какого-то дикого, отчаянного торжества, смешанного с болью. Потому что я отшила его. Показала характер. Держалась.
И одновременно каждая клеточка во мне выла: зачем, дура, зачем, он же смотрел на тебя, он же спрашивал, он же хотел поговорить, а ты...
Но я уже понесла себя по этой дороге. И свернуть не могла.—
На следующий день он пошёл в наступление.
Он не привык проигрывать – я это знала, – и моё «обсуждается» он воспринял не как каприз обиженной женщины, а как вызов. А вызовы он принимал.
Началось с утра. На моём столе лежала папка – новое дело, крупное, сложное, с пометкой «срочно, лично Хартли». Я открыла и поняла: это на неделю работы, не меньше. Он завалил меня работой. Так, чтобы я вынуждена была задерживаться. Чтобы я не могла уехать в шесть. Чтобы оказалась вечером на пустом этаже – с ним.
Умно. Красиво. По-кейновски.
Я посмотрела через зал на его кабинет. Он не смотрел на меня – сидел, углубившись в свои бумаги, весь такой занятой, безразличный. Но я знала, что это он. И знала, что он ждёт, что я приду – с этой папкой, с вопросами, сдамся, заговорю.
Я не пришла.
Я взяла папку, села и стала разбираться сама. Молча. Весь день. Я не задавала ему вопросов, хотя их была тьма, – я гуглила, спрашивала Джен, звонила в другие отделы, выкручивалась как могла, но к нему не подошла ни разу. И в шесть, ровно в шесть, я закрыла папку, надела пальто и ушла – оставив половину несделанной, впервые в жизни оставив работу недоделанной, потому что если бы я осталась, я бы проиграла.
На следующее утро папка пополнилась новыми документами. И запиской его почерком: «Вы не закончили. Жду результат сегодня. Задержитесь, если нужно».
Я написала ему – впервые за эти дни написала сама, коротко:
«Не успеваю в рабочее время – значит, объём рассчитан неверно. Могу передать часть Ренате. Или продлите срок.»
Деловито. Холодно. Не подкопаешься.
Ответ пришёл быстро:
«Я хочу, чтобы это сделали вы. Лично. Сегодня.»
«Тогда назовите приоритет – это или текущие дела. Всё сразу в срок физически невозможно.»
Пауза. Долгая.
Он не привык, что его загоняют в угол его же методами – логикой, регламентом, деловой перепиской, где нельзя приказать «просто сделай». Я не бунтовала. Я не капризничала. Я вела себя идеально профессионально – и именно поэтому он ничего не мог сделать.
«Зайдите ко мне. Обсудим приоритеты.»
«Можно письмом? Так останется зафиксировано.»
Я почти видела, как он читает это, стиснув зубы. «Можно письмом». Я не шла к нему в кабинет – туда, где жалюзи, где замок, где всё всегда заканчивалось одинаково. Я держала его на расстоянии вытянутой переписки, и он ничего не мог с этим поделать, не выдав себя.
Он не ответил на «можно письмом».
Вместо этого через двадцать минут к моему столу подошла Рената и сказала, что мистер Кейн передал ей половину моего дела. Что срок мне продлён. Что я могу работать в обычном режиме.
Он отступил.
Впервые – отступил. Он не смог меня переиграть властью, потому что я не сопротивлялась власти в лоб – я пряталась за правила, за регламент, за вежливость, и в этой мягкой обороне он вяз, как в вате. Ударить было не по чему.
Я должна была торжествовать.
А мне хотелось плакать. Потому что я видела: он не сдался. Он просто понял, что этим путём меня не взять, и ищет другой. И ещё – под всем этим противостоянием, под моей холодностью и его давлением, – я скучала по нему так, что сводило зубы. По его рукам. По «хорошая моя». По тому, как он стирал слезинку большим пальцем. Я сама, своими руками, лишила себя всего этого – из-за женщины, которая, может быть, и не думала о нём вовсе.
Но признать это значило проиграть. А я зашла слишком далеко, чтобы проигрывать.—
Он подошёл снова через день. И на этот раз – иначе.
Не с властью. Не с папками и сроками. Вечером, когда этаж почти опустел, он просто подошёл к моему столу, отодвинул стул от соседнего и сел рядом. Близко. Не как начальник – как человек.
– Хорошо, – сказал он тихо. – Я всё понял.
Я не подняла головы от монитора.
– Что вы поняли.
– Что ты злишься. Что я что-то сделал не так, и ты закрылась. Что все мои методы – приказы, папки, «зайдите ко мне» – не работают, потому что ты не подчинённая, которую можно построить. – Он помолчал. – Я не умею по-другому, Лира. Я всю жизнь получал что хотел, надавив. А на тебя давить нельзя – ты только глубже уходишь. Я это вижу. Я не идиот.
Я молчала, глядя в экран, а внутри всё дрожало. Потому что это было почти то, чего я ждала. Он подошёл. Сам. По-человечески. Признал.
– Так что я спрашиваю, – сказал он. – Просто спрашиваю, без приказов. Что случилось. Скажи мне. Я исправлю.
И вот тут я чуть не сломалась.
Я почти повернулась к нему. Почти сказала: Вивьен Кросс, три ночи не сплю, я боюсь, что я тебе не ровня, что ты меня бросишь. Слова уже были в горле. Тепло его близости, его голос без стали, его «я исправлю» – всё это подтачивало мою оборону, и я держалась из последних сил.
А потом – как назло, как в насмешку – в дальнем конце зала открылась дверь переговорной, и оттуда вышла она. Вивьен Кросс. Поздно, они работали допоздна над своей сделкой, и она вышла, на ходу надевая пальто, и увидела нас, и – я готова поклясться – задержала взгляд. На нём. На том, как он сидит у моего стола, наклонившись.
И помахала ему. Легко, по-свойски. «До завтра, Мэтью».
Мэтью. Не «мистер Кейн». Мэтью.
И он ответил – коротко кивнул, – а меня как окатили ледяной водой. Вся моя почти-капитуляция схлопнулась. Вот, пожалуйста. Она зовёт его по имени. Она машет ему через зал. Они работают допоздна вдвоём. А я тут распускаю нюни, готова растаять от одного его «скажи мне».
– Ничего не случилось, – сказала я деревянным голосом, снова уткнувшись в экран. – Мне нужно доделать. Извините.
Он молчал секунду. Я чувствовала, как он смотрит на меня – как пытается понять, что только что произошло, почему дверь приоткрылась и снова захлопнулась.
– Лира.
– Мне правда нужно работать, мистер Кейн.
«Мистер Кейн». Я специально. Как пощёчина.
Он встал. Медленно. Я не смотрела, но чувствовала – по тому, как отодвинулся стул, как он выпрямился, как постоял ещё мгновение над моим столом.
– Хорошо, – сказал он наконец.
И это «хорошо» было не такое, как всегда. Не печать, не согласие. В нём была усталость. И что-то ещё – обида, может быть, которую он не умел показывать, и оттого она прозвучала холоднее, чем он хотел.
Он ушёл к своему кабинету. Я слышала его шаги, потом – как закрылась стеклянная дверь.
Я досидела до того, что зал совсем опустел. Свет над дальними рядами погас. Осталась только моя лампа и полоска света из его кабинета в углу.
Мы оба были здесь. В двадцати метрах друг от друга. Оба одни. Оба несчастные – я знала теперь, что и он тоже, я слышала это в его усталом «хорошо». И между нами лежали эти двадцать метров, которые я сама превратила в пропасть из-за гладкого узла чужих волос.
Я могла бы встать. Пройти эти двадцать метров. Постучать в стекло. Сказать: прости, я дура, я всё придумала.
Я не встала.
Гордость, страх, обида, три бессонные ночи – всё это держало меня на стуле крепче любых цепей. Я собрала вещи и ушла, не взглянув на его дверь.
И в лифте, спускаясь одна, я наконец расплакалась – тихо, некрасиво, размазывая тушь, – оттого что всё так глупо, так больно, и оттого что я сама это устроила и сама не могу остановить.
Я не знала, что за всем этим уже наблюдают.
Что человек, которому нужна была моя трещина, все эти дни следил, как она растёт. Как я отдаляюсь от Мэтью. Как между нами ширится холод.
И терпеливо ждал своего часа.
Глава 14. Дистанция
Глава 14. Дистанция
Холод продержался почти неделю.
Почти неделю мы играли в эту страшную игру – я держала дистанцию, он то давил, то отступал, то подходил по-человечески, а я захлопывалась каждый раз, стоило мне увидеть Вивьен Кросс в его кабинете или услышать, как она зовёт его по имени через зал. Мы оба извелись. Я похудела, он стал резким со всеми, отдел ходил на цыпочках, не понимая, что нашло на директора.
А потом он перестал играть.
Это случилось в пятницу – в последний день, когда Вивьен Кросс была у нас, её сделка закрывалась, и она должна была вернуться на свой сороковой этаж и больше не появляться. Я этого ещё не знала. Я знала только, что всю неделю таяла от ревности и гордости, и что силы держаться у меня кончались.
Он подошёл к моему столу днём. При всех.Днём. При всех. Чего никогда не делал – мы же были чужие на людях, это было первое правило. А тут он прошёл через весь зал, остановился у моего стола, и сказал ровным рабочим голосом, так, чтобы слышали соседи:
– Хартли. Зайдите ко мне по «Гринлейн». Через пять минут.
И ушёл.
Я похолодела. Потому что «зайдите по Гринлейн» на нашем тайном языке не значило ничего про Гринлейн. Это значило «нам надо поговорить», и по тому, как он это сказал, – ровно, коротко, не глядя на меня, – я поняла, что он злится.
Я зашла через пять минут. Он опустил жалюзи – наполовину, как для рабочей встречи, – и стоял у окна, спиной ко мне, и не обернулся, когда я вошла и закрыла дверь.
– Закройте на замок, – сказал он.
Я закрыла.
– Что происходит, – сказал он, всё ещё не оборачиваясь.
– Ничего. Работаю.
– Три дня, – сказал он. – Три дня вы отвечаете мне, как автоответчик. «Хорошо». «Поняла». Вы отказались от машины. Вы не смотрите на меня. Вы вздрагиваете, когда я подхожу, и не так, как раньше вздрагивали. – Он повернулся. – Что случилось, Лира.
И я, вместо того чтобы промолчать, вместо того чтобы выдержать, – я, дура, взорвалась.
– А вы не знаете? – сказала я, и голос задрожал. – Правда не знаете? Вивьен Кросс не подскажет?
Он посмотрел на меня. Долго. И до него начало доходить – я видела, – и в глазах у него появилось что-то, чего я не ожидала. Не вина. Не смущение.
Что-то похожее на облегчение. И – я готова была его убить – на веселье.
– Вивьен Кросс, – повторил он медленно.
– Не смейте улыбаться!
– Я не улыбаюсь.
– Улыбаетесь! Вы стоите и улыбаетесь, а она третий день сидит в вашем кабинете, закидывает ногу на ногу, смеётся, наклоняется к вам, и вы встали ей навстречу, вы никогда ни перед кем не встаёте, а перед ней встали, и...
– Лира.
– ...и она вам подходит, она из вашего мира, высокая, гладкая, в костюме за мою зарплату, и не роняет обед в лифте, и не печёт печенье, как дура, а я просто...
– Лира.
– ...а я просто новенькая, которую вы подобрали, потому что было удобно, и я всё понимаю, я не идиотка, я просто решила отойти сама, пока не поздно, пока я не...
– Лира. – Он оказался передо мной в два шага, взял моё лицо в ладони, заставил замолчать. – Дыши.
Я задохнулась на полуслове.
– Ещё раз, – сказал он тихо. – Медленно. Дыши.
Я вдохнула. Выдохнула. У меня текли слёзы, я даже не заметила, когда начала плакать.
– А теперь послушай меня, – сказал он, не отпуская моего лица, глядя мне в глаза. – Внимательно. Потому что я скажу это один раз.
– Вивьен Кросс, – сказал он, – работает в инвестиционном восемь лет. Мы делали вместе четыре сделки. Она умная, жёсткая и профессиональная, и я встал ей навстречу, потому что она старше меня по одной из структур и потому что так принято между людьми моего уровня, – это называется деловой этикет, Лира, а не то, что ты себе придумала за эту неделю.
– Она наклонялась к вам...
– Она показывала мне колонку в отчёте. – Он чуть сжал моё лицо. – И знаешь, о чём я думал, пока она мне её показывала? Я думал: почему Хартли третий день пишет мне «хорошо» и «поняла», как чужому. Я думал об этом на встрече. На совещании. Ночью. Я, который двадцать лет умел думать только о работе, сидел напротив Вивьен Кросс, смотрел в её отчёт и думал о тебе. О том, что я, кажется, что-то сделал не так, и не понимаю что.
Я моргнула.
– Вы... думали обо мне? Пока она...
– Я всё время думаю о тебе, – сказал он, и это прозвучало почти сердито, будто он злился на себя за это. – В этом всё дело. В этом вся проблема. Я не думал ни о ком и ни о чём, кроме дела, двадцать лет, – а потом пришла ты со своей курицей и своим печеньем, и теперь я думаю о тебе на встречах с советом директоров. Ты сломала меня, Лира. Полностью. И ты стоишь тут и рассказываешь мне про Вивьен Кросс.
Он отпустил моё лицо – только чтобы взять меня за плечи, развернуть и прижать спиной к своему столу, встав между моих ног, близко, так что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть на него.
– Ты правда думаешь, – сказал он тихо, опасно, – что мне нужна гладкая женщина в дорогом костюме? Что мне не хватало в жизни ещё одного холодного человека, который знает себе цену и закидывает ногу на ногу? У меня этого было двадцать лет. Целый этаж таких. Целый банк. Я сам такой.
Его рука легла мне на горло – не сжимая, тем самым движением, от которого у меня всегда подкашивались ноги.
– А потом появилась ты, – сказал он. – Которая роняет обед. Которая краснеет. Которая шлёт открытки должникам и плачет над чужими стариками. Которая не умеет врать, у которой всё на лице написано, которая приходит ко мне со своей добротой, как с оружием, и разоружает меня начисто. Ты думаешь, это делает тебя хуже Вивьен Кросс? – Он наклонился к самому моему уху. – Это делает тебя единственной. Ты – единственное настоящее, что случилось со мной за всю мою жизнь. И ты стоишь тут и ревнуешь меня к женщине, чьего отчёта я даже не запомнил.
Я задрожала. От его голоса, от руки на горле, от близости, от того, как он это говорил – грозно, почти зло, и всё равно это было самое нежное, что мне когда-либо говорили.
– Докажите, – прошептала я.
Я сама не поняла, как это вырвалось. Прежняя я умерла бы. А эта – эта смотрела ему в глаза снизу вверх, с его ладонью на горле, и требовала.
Что-то полыхнуло в его лице.
– Докажу, – сказал он.
И взял меня прямо там, на своём столе, при опущенных наполовину жалюзи, в двадцати метрах от Вивьен Кросс, которая сидела где-то в переговорной со своими цифрами, – взял жёстко, собственнически, вцепившись пальцами в мои бёдра так, что назавтра остались следы, вжимаясь в меня до конца на каждом движении, будто хотел впечатать в моё тело, кому оно принадлежит.
– Скажи, – выдохнул он мне в шею. – Скажи, чья ты.
– Ваша.
– Громче.
– Ваша. – Я цеплялась за него, за его плечи, за его рубашку, и всё во мне плавилось, растворялось, сдавалось. – Ваша, ваша, только ваша...
– Вот именно, – сказал он, и вошёл так глубоко, что я вскрикнула, и он поймал этот крик губами. – Моя. И никакой Вивьен Кросс. Никого. Только ты. Запомни это своей глупой прекрасной головой.
Я кончила, вцепившись в него, задыхаясь, и он следом, вжав меня в стол, содрогнувшись, уткнувшись лицом в мои волосы, – и мы застыли так, тяжело дыша, в его кабинете, за опущенными жалюзи, посреди рабочего дня.
А потом пришла нежность.
Она всегда приходила после – вот эта, тихая, которую видела только я. Он выпрямился, посмотрел на меня – растрёпанную, зацелованную, дрожащую на его столе, – и осторожно убрал прядь волос с моего мокрого лица, заправил за ухо. И большим пальцем стёр слезинку с моей щеки, которую я не заметила.
– Дурочка, – сказал он тихо, без всякой злости, с одной только нежностью. – Придумала себе Вивьен Кросс. Три ночи не спала. – Он наклонился, поцеловал меня в лоб. – В следующий раз, когда тебе что-то покажется, – приди и спроси. Не молчи. Не отходи. Я не умею читать мысли, я умею только... вот это. – Он усмехнулся. – А это не всегда удобно объяснять потом коллегам, почему у директора мятая рубашка после обеда.
Я засмеялась сквозь слёзы.
– У вас правда мятая рубашка.
– По вашей вине, Хартли.
– Я исправлю. – Я потянулась расправить ткань, и он поймал мою руку, поднёс к губам, поцеловал ладонь – коротко, буднично, и от этой будничности, от того, как естественно он это сделал, у меня снова защипало в глазах, уже по-другому.
Это и было то, чего я боялась потерять. Не секс. А вот это – ладонь у его губ, «дурочка», слеза, стёртая большим пальцем. То, чего у Вивьен Кросс с ним никогда не было и не будет. То, что было только моим.
Оуэн подошёл ко мне в тот же день, позже, у кофейного автомата.
Я потом много раз думала: он что, чувствовал такие вещи? Как хищник чувствует запах крови в воде? Три дня я ходила несчастная, гасила себя, отдалялась от Мэтью, – и Оуэн, который замечал всё, конечно, это увидел. Увидел трещину. И подошёл ровно тогда, когда трещина была шире всего, – правда, чуть опоздав, потому что за час до этого её уже заделали на директорском столе. Но он-то этого не знал.
– Ты какая-то не такая последние дни, – сказал он, наливая себе кофе, не глядя на меня. – Грустная.
– Всё нормально.
– Не нормально. – Он повернулся, прислонился к автомату, посмотрел на меня своими светлыми внимательными глазами. – Я же вижу, Лира. Ты всю неделю ходишь как в воду опущенная. Кто-то тебя обидел?
И вот что странно – в его голосе было сочувствие. Настоящее, тёплое. Не наигранное. Он спрашивал так, будто ему правда было не всё равно, будто он и вправду беспокоился, – и если бы я не знала, кто он и что он, я бы, наверное, растаяла, потому что мне и правда было плохо все эти дни, и мне и правда хотелось, чтобы кто-то спросил.
Вот в чём была его хитрость. Он подлавливал не на угрозе. Он подлавливал на доброте – на моей же доброте, на моей тяге к теплу. Он предлагал мне то, чего мне не хватало в минуту слабости: сочувствие. И если бы я его приняла – я оказалась бы должна. Ещё чуть-чуть в его паутине.
– Спасибо, Оуэн, – сказала я осторожно. – Правда. Но всё уже хорошо. Ерунда была.
– Ерунда, из-за которой не спят неделю. – Он мягко улыбнулся. – Знаешь, я тут подумал. Ты слишком хорошая для этого места, Лира. Тут все с зубами, все друг друга едят, а ты... ты не отсюда. Тебя тут сожрут. – Он отпил кофе. – Тебе нужен кто-то, кто будет тебя беречь. По-настоящему. А не использовать.
Я замерла.
Потому что это был выпад. Тонкий, обёрнутый в заботу, но выпад – «не использовать». Он метил в Мэтью. Он знал про нас – он всё знал с приёма, – и сейчас, под видом сочувствия, он вливал мне в ухо яд: тебя используют, ты игрушка, тебя выбросят. Ровно то, что я сама себе твердила всю неделю. Он не придумывал – он подхватывал мои же страхи и возвращал их мне, усиленные.
И на секунду – на одну постыдную секунду – это сработало. Что-то во мне откликнулось. Потому что страх, который живёт в тебе самой, всегда узнаёт свой голос со стороны.
А потом я вспомнила.
Вспомнила его руки на моём лице час назад. «Дыши». «Ты единственное настоящее, что случилось со мной за всю жизнь». Слезу, стёртую большим пальцем. Ладонь у его губ.
И яд не подействовал.
– Знаешь, Оуэн, – сказала я, и голос у меня был спокойный, ровный, я сама удивилась, – а меня как раз берегут. По-настоящему. Так что спасибо за заботу, но она не нужна.
Что-то мелькнуло в его лице – он не ожидал. Он рассчитывал застать меня в трещине, а трещина уже заросла.
– Ну-ну, – сказал он, и улыбка стала чуть жёстче. – Береги себя, Лира. Мало ли. Люди меняются. Сегодня берегут, завтра – фото в неудачном месте.
Он сказал это легко, почти шутливо, и отошёл со своим кофе, – но я услышала. Первый раз – прямую угрозу, вместо намёков. «Фото в неудачном месте». Он показал краешек ножа и тут же спрятал.
Я стояла у автомата с колотящимся сердцем.
Он не отступил. Он просто понял, что через ревность меня не взять, что эту дверь захлопнули, – и теперь пойдёт другим путём. Более прямым. Более опасным.
Я не рассказала Мэтью про эти слова. Опять не рассказала – по той же причине, что и всегда: боялась того, что он сделает. Час назад он вжимал меня в стол, говоря «моя», – и я слишком хорошо представляла, что станет с Оуэном, если Мэтью узнает про «фото в неудачном месте».
Так что я снова промолчала. Спрятала это в себе, к остальному.
И, поднимаясь вечером к себе домой по обледенелым ступеням – одна, потому что сегодня отказалась от машины ещё утром, сдуру, из-за придуманной Вивьен, – я думала о том, какая странная штука получается. Что моя ревность, глупая, из ничего, из линии чужого чулка, – на самом деле чуть не открыла Оуэну дверь. Что если бы Мэтью не подошёл, не прижал к столу, не сказал «дыши», – я бы сейчас, возможно, стояла в этой трещине, а рядом стоял бы Оуэн со своим тёплым сочувствием и своим ядом.
Он подлавливал на слабости. А моей слабостью была не гордость, не деньги, не страх.
Моей слабостью была любовь. И страх её потерять.
И Оуэн это понял раньше, чем я сама.
