Текст книги "Милашка для директора (СИ)"

Автор книги: Сабрина Нова

Соавторы: Рианна Дарк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 10. Танец с чужим

Глава 10. Танец с чужим

Мерсер оказался стариком с руками, как корни, и глазами, в которых давно погас свет. Кейн говорил с ним негромко, час, за столом в конторе, пахнущей машинным маслом и старым деревом, – и я видела другого человека: не того, кто уничтожает, а того, кто нашёл, за что зацепиться, и дал старику выход, который тот мог принять, не потеряв лица. Мы уехали из фабрики к вечеру, с подписанным графиком, и Мерсер пожал мне руку двумя своими, сухими и тяжёлыми, и сказал спасибо, и я весь остаток дня носила в себе это спасибо, как тёплый камень.

Гостиница была одна на весь городок – старая, с высокими потолками и скрипучими полами. Кейн взял два номера. Рядом, дверь в дверь. На людях мы были коллеги, и на ресепшене он говорил со мной сухо, по фамилии, и брал ключи так, будто мы едва знакомы, – и это тоже была игра, и от этой игры у меня по коже шло что-то острое.

Внизу был бар. Мы спустились порознь – сначала он, через десять минут я, – и в этом была вся наша жизнь: даже в чужом городе, где нас не знал никто, мы всё равно входили в комнату по отдельности.

Я надела единственное платье, которое взяла. Тёмное, простое, короче, чем носила обычно.

И под ним на мне не было ничего.

Я не планировала этого. Или планировала – не знаю. Знаю только, что, одеваясь, я поймала себя на злом, весёлом, незнакомом мне чувстве: весь день он вёл, весь день он решал, весь день я была той, кого ведут – в поезде, вслепую, по его правилам. А на озере я узнала другое. Я узнала, что умею и наоборот. Что за его бронёй есть место, где ведут его. И мне вдруг захотелось это место найти снова – не в тишине, где он позволяет, а там, где он не готов.

Я подошла к нему у стойки, взяла бокал, и, наклонившись будто бы за орешками, сказала тихо, глядя прямо перед собой:

– Имей в виду. Под платьем на мне ничего нет.

И отошла.

Я почувствовала спиной, как он застыл. Не обернулась – но знала, точно знала, что бокал в его руке остановился на полпути к губам.

А потом заиграла музыка – какая-то живая, местная, три музыканта в углу, – и парень от соседнего столика, обычный, улыбчивый, чужой, протянул мне руку и позвал танцевать. И я, не глядя на Мэтью, пошла.

Я танцевала с незнакомцем в баре чужого городка, легко, смеясь, зная, что подо мной ничего нет, зная, что за спиной сидит человек, для которого я – единственное настоящее в жизни, и что он смотрит, и что каждая секунда этого танца стоит мне дороже, чем я готова заплатить. Незнакомец что-то говорил, я кивала, я почти его не слышала. Я слышала только тишину за своей спиной – ту тяжёлую тишину, которую Мэтью вносил в комнату впереди себя, и которая сейчас сгущалась, сгущалась.

Я обернулась один раз.

Он не двигался. Сидел вполоборота, локоть на стойке, и смотрел на меня поверх бокала – и лицо у него было идеально спокойное, а глаза нет. От этого несовпадения у меня оборвалось внутри. Я зашла слишком далеко. И – вот стыдная правда – мне этого и хотелось.

Танец кончился. Я поблагодарила незнакомца, отсмеялась, и не успела дойти до стойки, как рука легла мне на локоть – не грубо, но так, что я поняла: торг окончен.

– Наверх, – сказал он мне на ухо. Тихо. Ровно. – Сейчас.

Дверь номера он закрыл спиной. Не зажёг свет. Только свет уличного фонаря падал через окно косыми полосами.

– Сними платье, – сказал он из темноты.

– Мэтью…

– Ты его весь вечер показывала всем подряд. Теперь сними для меня. – Голос был тихий и без единой трещины, и от этой гладкости у меня подкосились ноги. – Медленно.

И я сняла. В свете уличного фонаря из окна, медленно, через голову, и осталась перед ним голая, как и обещала, и он смотрел на меня, не подходя, долго, и это его неподвижное молчание было хуже любого крика.

– Повернись, – сказал он. – Руки на стену.

Тело сделало это раньше, чем я решила – вот что меня всегда пугало в себе с ним: как оно слушалось его вперёд меня. Я упёрлась ладонями в холодную стену, и он подошёл сзади, наконец, вплотную, всё ещё одетый, и я почувствовала спиной ткань его рубашки, пряжку ремня, всего его – напряжённого, готового, злого.

Он провёл ладонями по моим бокам, вниз, к бёдрам. Потом завёл обе мои руки за спину, собрал запястья в одну ладонь, прижал к пояснице. Свободной рукой провёл между моих ног – я была уже мокрой, и он это почувствовал, тихо выдохнув мне в затылок.

– Ты знала, что делаешь, – сказал он. – Знала. Ты хотела, чтобы я это сделал.

– Нет, – выдохнула я, и это была ложь, и мы оба её слышали.

– Тогда скажи «стоп».

Я не сказала.

Он расстегнул брюки одной рукой, не отпуская мои запястья. Головка прижалась ко входу. Он не вошёл сразу – провёл ей вверх-вниз, размазывая влагу, дразня. Я подалась назад, и он сразу отстранился.

– Не ты. Я.

И он вошёл одним долгим, жёстким движением – до конца. Я вскрикнула в стену. Это было на грани, между слишком и как раз, и он держал меня за собранные запястья, и другой рукой за бедро, и начал двигаться – глубоко, сильно, без всякой своей выверенной нежности.

Каждый толчок вжимал меня в стену. Я чувствовала его дыхание на шее, его ремень, холод пряжки, жар его тела. Он трахал меня так, будто наказывал – за танец, за платье, за то, что я посмела провоцировать его при чужих. И стыдная, тёмная правда была в том, что моё тело принимало это наказание как награду. Я сопротивлялась ему секунду – из последней гордости, – и проиграла, и подалась назад, ему навстречу, сама, насаживаясь глубже.

Он это почувствовал и издал низкий довольный звук.

– Вот, – сказал он сквозь зубы. – Вот чего ты добивалась. Скажи.

– Да, – всхлипнула я.

– Проси.

– Пожалуйста… Мэтью, пожалуйста…

– Умница, – сказал он, и это слово в его устах, тихое, было хуже и слаще всего остального. – Хорошая моя.

Он ускорился. Свободная рука легла мне между ног, пальцы нашли клитор и начали растирать в том же жёстком ритме. Я кончила стоя, вжатая в стену, с его именем в зубах, дрожа так, что удержалась только на его руках. Он не остановился. Продолжал двигаться сквозь мой оргазм, пока я не начала почти плакать от слишком сильных ощущений, – и только тогда кончил сам, глубоко, с низким, протяжным стоном мне в шею, вжимаясь до упора.

И вот тогда, когда всё кончилось, когда я обвисла у него в руках, – пришёл второй.

Он подхватил меня, отнёс на кровать, лёг рядом, притянул к себе. И стал тихим. Гладил меня – спину, влажный висок, руки, на которых, я знала, к утру проступят следы его пальцев, – и целовал эти запястья, каждое, будто прощения просил у того, что сам же и сделал. Будто в нём и правда жили двое, и второй приходил всегда после первого, и видела его только я.

Он раздвинул мои ноги снова – уже медленно, уже нежно – и вошёл второй раз. На этот раз лицом к лицу. Глубоко, размеренно, глядя мне в глаза. Целовал, пока двигался. Шептал моё имя. Довёл меня ещё раз – долго, тепло, почти бережно, – и кончил следом, уткнувшись лицом мне в шею.

– Больше так не делай, – сказал он мне в волосы. Уже не приказ. Почти просьба. – Не с чужими. Я не отвечаю за себя.

– Знаю, – сказала я. И, помолчав: – Поэтому и сделала.

Он замер. А потом коротко, беззвучно засмеялся – я почувствовала это грудью, – и прижал меня крепче, и ничего не ответил. Ответить было нечего. Мы оба поняли друг про друга что-то новое в тот вечер, и оба не были уверены, что рады этому.

Глава 11. Молчание

Глава 11. Молчание

Обратно мы ехали молча.

Целый день молча. Мы сели в то же купе, друг напротив друга, и поезд тронулся, и за окном потянулись те же поля, только теперь в другую сторону, и колёса стучали тот же ритм, но всё было уже иначе. Вчерашняя ночь лежала между нами – тяжёлая, горячая, невысказанная.

Проводник принёс чай в тяжёлых стаканах с подстаканниками. Мы пили его молча. На одном повороте наши колени соприкоснулись, и никто не отодвинулся и не сказал ни слова.

Я думала обо всём сразу. О старике Мерсере с его сухими, как корни, руками, и о том, как Кейн говорил с ним – не как тот, кто отнимает, а как тот, кто даёт выход. О платье без белья. О танце. О стене. О том, как он целовал мои запястья после.

И о том, зачем я всё это устроила.

Потому что устроила я. Не он – платье без белья, танец с чужим, провокацию, которую он не мог не принять. Я весь день это перебирала, глядя на его отражение в тёмном стекле. Я проверяла не его. Я знала наперёд, как он ответит; в этом и был весь смысл. Я проверяла себя. Сколько я готова ему отдать. Где во мне то место, дальше которого я не пойду, где скажу «стоп» и останусь собой.

И ответ, который я получила в том номере, у той стены, немного меня пугал.

Потому что предела, кажется, не было.

Я всю жизнь была той, кто держит себя в руках. Кто берёт трубку в четырнадцать, чтобы мать не слышала злых голосов из банка. Кто улыбается, уступает, закрывает собой. Я умела отдавать другим что угодно – время, заботу, печенье, – но не это. Не власть над собой. Её я не отдавала никому и никогда, потому что это было последнее, что у меня оставалось своё. А этому человеку я отдала её за одну ночь, сама, с завязанными глазами, – и не почувствовала потери. Почувствовала облегчение. Вот что пугало.

Город показался к вечеру.

Он вырос из-за горизонта – сначала дымкой, потом зубчатой линией, потом уже узнаваемо: острый, знакомый, с его банком где-то там, в глубине, с жалюзи, с восемью минутами, с Оуэном, которого я всё ещё не знала, как бояться. Наш пузырь кончался. Через час мы сойдём на перрон порознь – он первым, я подожду, как всегда, – и снова станем директором и новенькой, между которыми двадцать метров опенспейса и целая пропасть.

Он всё молчал. Но перед самым городом, когда поезд пошёл медленнее и за окном поплыли задворки, склады, гаражи, – я увидела, как он повернул голову от окна и посмотрел на меня. Долго. И в этом взгляде было всё то, чего мы не сказали за целый день: и та ночь, и стена, и запястья, и то, как он потом целовал их, будто просил прощения. Он смотрел на меня так, будто ещё раз всё это проживал, будто хотел что-то сказать и не находил, чем.

И не сказал.

Вместо слов он встал. Пересёк узкий проход. Наклонился ко мне, упершись руками в спинку моего сиденья с обеих сторон, так что я оказалась в кольце его рук.

И поцеловал.

Не так, как в поезде туда, – не медленно и не властно. И не так, как в отеле, – не зло. А просто. Тихо, долго, обеими ладонями держа моё лицо, будто этим одним поцелуем хотел сказать всё, чего не сказал за день молчания, и ещё немного сверх того. Его язык мягко тронул мой, не требуя, а спрашивая. Я ответила. Поезд замедлялся, платформа наплывала, за стеклом уже шли по перрону чужие люди с чужими чемоданами, – а он целовал меня, никуда не спеша, в последнюю нашу минуту, пока мы ещё были не они.

Он целовал меня так, будто запоминал. Будто знал, что через десять минут мы снова станем чужими, и хотел унести с собой этот вкус, этот запах, эту мягкость моих губ.

Потом отстранился. Снял с полки моё пальто. Подал.

– Ты первая, – сказал он тихо. – Я подожду.

И впервые за всю дорогу улыбнулся.

Та самая редкая, настоящая улыбка, ради которой я была готова на что угодно.

Глава 12. Вивьен Кросс

Глава 12. Вивьен Кросс

Её звали Вивьен Кросс, и она появилась на нашем этаже во вторник, как появляется дорогая машина в бедном квартале, – все обернулись, а она сделала вид, что не заметила.

Она была из инвестиционного, с сорокового этажа, – пришла по какой-то совместной сделке, чтобы «свести цифры», как выразилась Джен, и должна была пробыть у нас неделю. Я не придала этому значения. Мало ли людей ходит по этажам большого банка. Я вообще заметила её не сразу – заметила, только когда она подошла к угловому кабинету.

К его кабинету.

Я подняла голову от монитора машинально, как поднимала всегда, когда кто-то шёл в ту сторону, – и увидела её. Высокую. В сером костюме, который сидел так, как сидят вещи, стоящие больше моей месячной зарплаты. С тёмными волосами, собранными в гладкий узел, из которого не выбивалось ни пряди. С той спокойной, ленивой уверенностью в каждом движении, какая бывает у женщин, привыкших, что мир расступается перед ними сам.

Она не постучала. Она открыла стеклянную дверь его кабинета так, будто имела на это право, и вошла, и я увидела через стекло, как Мэтью поднял на неё глаза от бумаг.

И как он встал.

Он встал ей навстречу. Он никогда не вставал. Ни перед кем – я видела, как к нему заходили члены совета, и он не вставал, только чуть отрывал взгляд от экрана. А тут – встал, застегнул пиджак, протянул руку.

Они пожали друг другу руки. Она что-то сказала, улыбнувшись, – уголком губ, лениво, – и он ответил, коротко, и она засмеялась, откинув голову, и села в кресло напротив, закинув ногу на ногу, и я увидела линию её чулка, и то, как она поправила юбку, медленно, глядя на него.

Я отвернулась к монитору.

Ничего, сказала я себе. Это работа. Совместная сделка. Она свести цифры, он свести цифры, вот и всё.

И я поверила себе. В тот первый день – поверила. Я честно вернулась к своей Гринлейн, отработала до шести, ушла домой, и почти не думала об этом. Почти.

* * *

На следующий день она пришла снова.

В другом костюме – тёмно-синем, ещё лучше первого, – и на этот раз с двумя стаканами кофе. Один она поставила ему на стол. Я увидела это через стекло, случайно, поднимая голову, – как она входит уже без стука, привычно, как ставит перед ним кофе, о котором он не просил, и как он, не глядя, отодвигает его на край стола.

Он не пьёт кофе, подумала я с каким-то мелким, стыдным торжеством. Она не знает, что он не пьёт кофе. А я знаю.

Это была глупая мысль, детская. Но она меня согрела на пару минут – до тех пор, пока Вивьен не осталась в его кабинете на два часа.

Я засекла. Я не хотела засекать, но я засекла – с одиннадцати до часу, – и всё это время они сидели там вдвоём, склонившись над бумагами, и один раз она встала и обошла его стол, чтобы посмотреть в его монитор через плечо, и положила руку на спинку его кресла, и наклонилась, и её волосы почти коснулись его плеча.

Он не отодвинулся.

Вот это «не отодвинулся» я потом весь день носила в себе, как занозу. Он не отодвинулся. Он позволил ей стоять так близко, наклоняться так, дышать ему в плечо, – а меня, когда я на людях подходила к его столу ближе чем на метр, он взглядом отправлял на место.

Ей – можно. Мне – нельзя.

Я понимала, что это разное. Что со мной нельзя из-за тайны, из-за осторожности, а с ней можно, потому что она просто коллега и скрывать нечего. Умом я всё понимала. Но заноза сидела и ныла, и к вечеру разрослась так, что я уколола палец степлером, засмотревшись на стекло, и Джен спросила, не заболела ли я.

– Немного голова, – соврала я.

– Иди домой, – сказала Джен. – На тебе лица нет.

Я не пошла. Я осталась до семи, притворяясь, что работаю, а на самом деле – чтобы увидеть, уйдёт ли Вивьен Кросс раньше меня или задержится. Она ушла в половине седьмого. Я проводила глазами её прямую спину до лифта, её гладкий узел волос, её походку человека, которому принадлежит весь мир, – и почувствовала себя маленькой, серой и глупой.

А на третий день я увидела их вместе. Не через стекло – вживую, близко.

Я возвращалась с обеда, поднималась в лифте, и на десятом этаже двери открылись, и вошли они. Мэтью и Вивьен Кросс. Вместе. Продолжая какой-то разговор, начатый раньше, – она говорила что-то про структуру сделки, легко, по-деловому, а он слушал, склонив голову, с тем выражением сосредоточенного внимания, которое я так хорошо знала.

Они меня не заметили. То есть Мэтью заметил – скользнул взглядом, коротко, равнодушно, как по любому сотруднику, – и вернулся к разговору. Так и должно было быть. Мы же чужие на людях. Я сама настояла на этом правиле.

Но одно дело – знать про правило. И совсем другое – стоять в углу лифта, вжавшись в стенку, и смотреть, как мужчина, который вчера держал тебя за горло и шептал твоё имя, стоит в полуметре и разговаривает с красивой женщиной так, будто тебя не существует.

Лифт шёл вверх. Они говорили. Она стояла к нему вполоборота, и я видела её профиль – чёткий, спокойный, дорогой, – и то, как она смотрела на него, когда он отвечал. Внимательно. С интересом. Не только деловым – я, женщина, видела в другой женщине то, чего мужчина бы не заметил: ей было не всё равно, как он выглядит. Она отмечала его. Оценивала.

И почему бы нет, думала я, вжимаясь в свой угол. Он красивый. Богатый. Властный. Свободный – насколько ей известно, совершенно свободный. С чего бы такой женщине не положить на него глаз?

На двадцать втором я вышла первой, не поднимая головы, и пошла к своему столу, и слышала за спиной, как они продолжают разговор, направляясь к его кабинету, и как закрывается за ними стеклянная дверь.

Я села и уставилась в монитор, не видя ни строчки.

Полчаса назад я была почти в порядке. Я почти уговорила себя, что это ерунда, что я накручиваю. А теперь, после этого лифта, после того как он посмотрел сквозь меня и отвернулся к ней, – всё вернулось, удвоившись.

Джен, проходя мимо, притормозила у моего стола.

– Слушай, а хороша эта Кросс, да? – сказала она, кивнув в сторону кабинета, безо всякого умысла, просто болтая. – Говорят, она в тридцать два уже директор направления. И не замужем. Вся такая – сама по себе. – Джен вздохнула с завистью. – Мне бы так.

– Да, – сказала я деревянным голосом. – Хороша.

– Они с Кейном, я слышала, давно знакомы, – добавила Джен, понизив голос. – Несколько сделок вместе. Два сапога пара, а? Оба ледяные. Такие друг друга и находят.

И ушла, не подозревая, что каждым словом всаживала в меня по гвоздю.

Два сапога пара. Оба ледяные. Такие друг друга и находят.

А я? Я не ледяная. Я тёплая, мягкая, я пеку печенье и плачу над открытками. Я не из его мира и никогда не буду. Джен просто сказала вслух то, что я думала три ночи, – и от того, что это произнёс кто-то со стороны, оно стало похоже на правду.

Вот тогда, кажется, во мне что-то и надломилось окончательно.

К ночи третьего дня я уже не спала.

Днём я держалась – работала, улыбалась Джен, отвечала на письма. А ночью, в темноте, в своей маленькой квартире, воображение разворачивалось во всю мощь, на какую способно только женское воображение в четыре утра.

Я представляла их вместе. Как они подходят друг другу. Как она смеётся его редким шуткам – не так, как я, восторженно и глупо, а понимающе, на равных. Как они говорят на одном языке – языке сделок, процентов, миллионов, – которого я не знаю и никогда не выучу. Как он смотрит на неё и видит ровню, а на меня смотрит и видит... кого? Милую зверушку. Котёнка, как сказал когда-то Ник. Игрушку, которую подобрал, потому что было одиноко, и с которой поиграет и вернёт на место.

Я вставала, шла на кухню, пила воду, возвращалась в кровать. Не помогало. Стоило закрыть глаза – и снова она: гладкий узел волос, линия чулка, рука на спинке его кресла. И он, который не отодвинулся.

Один раз я даже взяла телефон. Открыла наш диалог – пустой, вычищенный, как всегда, только рабочее, – и хотела написать. Что-нибудь. «Не спится». «Скучаю». «Кто такая Вивьен Кросс». Палец завис над клавиатурой.

И я не написала. Потому что представила, как это будет выглядеть: ревнивая девочка среди ночи пишет занятому мужчине глупости про его коллегу. Жалко. Именно то, чем я быть не хотела. Я убрала телефон и отвернулась к стене.

Я разглядывала себя в зеркале дольше обычного – на четвёртое утро, серая, с кругами под глазами.

Раньше я себя принимала: обычная я, милая, круглолицая, с этими вечными непослушными волосами, которые я так и не научилась укладывать. Мама говорила «ты хорошенькая», и я верила, потому что мне и не надо было больше.

А сейчас я стояла перед зеркалом в ванной и видела не то. Круглые щёки. Волосы, которые к вечеру превращались в воронье гнездо. Обычные руки, обычные плечи, ничего от той спокойной дорогой гладкости, с какой Вивьен Кросс закидывала ногу на ногу в его кабинете.

Она ему подходит, подумала я, и мысль была холодная и ясная, как ледяная вода. Вот с такими он должен быть. С высокими, гладкими, в костюмах за мою зарплату. Которые не роняют обед в лифте. Которые не пекут печенье и не шлют открытки должникам. Которые входят в его кабинет и знают, что имеют на это право.

А я кто?

Новенькая из клиентского сервиса, которую он затащил в постель, потому что было удобно, потому что рядом, потому что подвернулась. Игрушка на пару месяцев. А когда наиграется – рядом всегда найдётся Вивьен Кросс, настоящая, из его мира, ровня.

Я накрутила себя так, что уже сама поверила: я ему не нужна. Не по-настоящему. Я – временное. И чем сильнее я привяжусь, тем больнее будет, когда он это поймёт и потянется к той, что ему подходит.

Значит, надо защищаться. Заранее. Отойти самой, пока не поздно, пока не втянулась так, что не выберусь.

Так решила я тем женским умом, который умеет за три бессонные ночи построить целую катастрофу из линии чужого чулка.

И я не знала ещё, что это решение будет стоить мне куда дороже, чем сама Вивьен Кросс, – потому что рядом уже ждал человек, которому только и нужна была моя трещина.