Текст книги "Милашка для директора (СИ)"
Автор книги: Сабрина Нова
Соавторы: Рианна Дарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Глава 21. Ожидание
Глава 21. Ожидание
Самое странное началось потом.
После того как Оуэна увели к скорой, а Мэтью – наверх, в кабинеты руководства, после того как я прошла через притихший зал с высоко поднятой головой, – наступила тишина. Не тишина покоя. Тишина ожидания, тяжёлая, как воздух перед грозой, которая уже была, но обещает вторую.
Мэтью отстранили. Расследование шло. И никто – ни он, ни я, ни Оканья из комплаенса, ни совет – не знал, чем всё кончится. Уволят ли его. Подаст ли Оуэн в суд. Дойдёт ли до полиции. Каждый день мог принести что угодно, и мы жили в этой подвешенности, как канатоходцы, которым не видно другого конца каната.
Но было и другое.
Впервые за все эти месяцы нам не нужно было прятаться.
Прятать было уже нечего. Весь наш этаж знал. Ник, Джен, Рэй, Рената, все сто человек из отдела, кто своими глазами видел, как директор избивает аналитика из-за новенькой из клиентского сервиса, – и наверху, в комплаенсе и совете, тоже знали, потому что туда всё стекается. Наша тайна перестала быть тайной самым громким способом на свете – и, как ни странно, в этом было облегчение. Больше не нужно было выдерживать пятнадцать минут между лифтами. Не нужно было писать «поняла» вместо «скучаю». Не нужно было отводить глаза через зал.
Мы могли просто быть вместе.
И мы были – открыто, отчаянно, жадно, как люди, которые дорвались до воздуха после того, как долго держали дыхание под водой. И одновременно – как люди, над которыми занесён топор, и они не знают, когда он опустится.
В первый же вечер он приехал ко мне.
Не вызвал машину, не «Дэвид заберёт вас» – сам приехал, поздно, позвонил в дверь моей крошечной квартиры в Астории, куда раньше не поднимался ни разу, всегда только довозил до крыльца. И стоял на пороге – усталый, серый, с перевязанной рукой, – и я впустила его, и он вошёл в мой маленький мир: тесная прихожая, кухня, где я пеку, диван, продавленный посередине, фотографии на холодильнике, запах ванили и корицы, которым у меня пропитано всё.
Он остановился и осмотрелся.
И я вдруг застеснялась – своей бедности, тесноты, продавленного дивана, – после его-то стерильных просторов над городом.
– Тут маленько, – сказала я извиняющимся тоном. – И бардак. Я не ждала...
– Тут живут, – сказал он.
И по тому, как он это сказал, – тихо, оглядывая мои полки с книгами, мои чашки (у меня их было много, целых восемь, разномастных), мои фотографии, мой продавленный диван, – я поняла, что это не упрёк. Это была почти зависть. Он стоял посреди моей тесной тёплой захламлённой квартирки, где в каждом углу был след живого человека, – и смотрел так, будто попал в музей чужой нормальной жизни, которой у него никогда не было.
– Садись, – сказала я мягко. – Я тебя покормлю. Ты небось весь день не ел.
– Не ел.
– Вот видишь. Садись.
И он сел за мой крошечный кухонный стол, грозный мистер Кейн, чью жизнь в этот момент решали наверху, за закрытой дверью, – сел на мой скрипучий стул и смотрел, как я разогреваю ему ужин, и в глазах у него было что-то, чего я раньше не видела. Покой. Впервые за всё время – покой.—
Он остался у меня той ночью.
Впервые – в моей постели, в моей тесной спальне, под моим одеялом в цветочек, которое совсем не шло к нему, к его тёмной строгости. Он лежал на моей узкой кровати, слишком большой для неё, и я лежала на нём, и за окном шумела Астория – не тихий богатый Трайбек, а живой шумный район, где соседи хлопали дверьми и где-то лаяла собака.
– Как ты тут спишь, – пробормотал он. – Тут шумно.
– Привыкаешь. Это живые звуки. Мне без них пусто.
Он молчал, гладил меня по спине.
– У меня тихо, – сказал он наконец. – Всегда было тихо. Я думал, это хорошо. – Пауза. – А оказалось – просто пусто.
Я приподнялась, посмотрела на него в полумраке.
– Мэтью. Что будет? По-настоящему. Ты можешь мне сказать. Не надо меня беречь.
Он долго молчал.
– Не знаю, – сказал он. И это было страшно – слышать «не знаю» от человека, который знал всё, всегда, наперёд. – Могут уволить. Скорее всего, уволят. Может быть иск. Может быть хуже. Я разрушил карьеру, которую строил двадцать лет, за десять секунд, и я не знаю, что будет дальше. Впервые в жизни не знаю.
– Ты жалеешь?
Он посмотрел на меня.
– Нет, – сказал он твёрдо. – Ни секунды. Он сказал, что трогал тебя. Я бы сделал это снова. Каждый раз.
Я положила голову ему на грудь, слушала, как бьётся его сердце.
– Мне страшно, – призналась я тихо. – Не за себя. За тебя. Что я тебя погубила. Что если бы не я, ты бы сейчас сидел в своём кабинете, целый, а не ждал, когда решится твоя судьба.
– Если бы не ты, – сказал он, – я бы сидел в своём кабинете, целый, пустой и мёртвый. Как эти шесть лет до тебя. – Он приподнял моё лицо за подбородок. – Не смей себя винить. Слышишь? Ты не погубила меня. Ты меня разбудила. Это разные вещи. Разбудить спящего – не преступление, даже если он спросонья наломал дров.
Я засмеялась сквозь подступившие слёзы.
– Ты сравнил себя со спящим, который наломал дров.
– Я избил человека при ста свидетелях, – сказал он ровно. – «Наломал дров» – это ещё мягко.
А потом мы любили друг друга так, как не любили никогда.
Отчаянно. Как в последний раз – потому что мы оба не знали, есть ли у нас завтра. И эта неизвестность делала каждое прикосновение острее.
Он раздевал меня медленно. Не потому что сдерживался. Потому что теперь у нас было всё время мира.
Каждый сантиметр кожи он целовал. Шею. Ключицы. Грудь – долго, внимательно, вылизывая соски, пока я не начала выгибаться и тихо стонать. Живот. Внутреннюю сторону бёдер. Он раздвинул мои ноги и просто смотрел несколько секунд – на то, как я блещу, как пульсирую.
Потом опустил голову.
Язык. Медленный. Широкий. Снизу вверх. Он вылизывал меня так, будто изучал. Кружил вокруг клитора, но не касался прямо, пока я не начала сама поднимать бёдра, требуя. Только тогда он взял клитор в рот и начал мягко, ритмично сосать.
Я кончила первый раз от его рта. Долго. С дрожью в бёдрах и пальцами, вцепившимися в его волосы.
Он поднялся выше, поцеловал меня в губы – я почувствовала свой вкус – и медленно вошёл.
Теперь можно было шуметь.
И я шумела.
Каждый толчок вырывал из меня звук. Он двигался глубоко, размеренно, меняя угол, находя тот, от которого у меня закатывались глаза. Когда я снова была близко, он замедлился почти до полной остановки – только едва двигался внутри, растягивая удовольствие, пока я не начала умолять шёпотом.
– Пожалуйста… Мэтью…
Он дал мне кончить второй раз. И только после этого ускорился. Ненадолго. Несколько мощных, глубоких толчков – и кончил сам, вжав меня в матрас, выдыхая моё имя так, будто оно одно могло защитить нас от всего мира.
Потом мы лежали, и он всё ещё был внутри, и никто никуда не спешил.
– Смотри, – тихо сказал он, целуя меня в висок. – Никто не войдёт. Никто не услышит. Можно медленно. Можно всё.
И доказал это ещё раз. Уже ближе к утру.
Дни тянулись.
Расследование шло медленно, по-банковски обстоятельно: опрашивали свидетелей, поднимали записи, собирали показания. Мэтью отстранённый сидел дома – а точнее, у меня, потому что в свою пустую квартиру он теперь почти не ездил, будто она стала ему невыносима после того, как он узнал, что бывает иначе. Он приезжал ко мне вечерами, и мы жили этой странной жизнью на краю пропасти: днём – неизвестность, а вечером – тесная тёплая квартирка, ужин, разговоры, ночь.
Он оказался неожиданным в быту.
Грозный директор, который управлял миллиардами, не умел включить мою старую стиральную машину и обжёгся, доставая противень без прихватки, – и ругался тихо и страшно, а я хохотала, и он смотрел на меня с притворным возмущением, а потом сам начинал улыбаться. Он учился. Медленно, неуклюже, как человек, который двадцать лет прожил в стерильной коробке и вдруг оказался в настоящей жизни, – но учился, и мне было до слёз трогательно смотреть, как он старается.
На работе меня не трогали.
Меня оставили – как свидетеля, как «пострадавшую сторону», – и я ходила на двадцать второй каждый день, и первое время ловила на себе взгляды: любопытные, осуждающие, сочувственные. Женщина, из-за которой всё случилось. Я держала спину прямо и работала, и постепенно взгляды притупились, потому что люди ко всему привыкают.
Ник меня поддержал.
Он подошёл в первый же день, когда я вернулась, – бледный, серьёзный, совсем не тот шумный Ник, – и сказал просто:
– Я всё видел, Ли. Как Оуэн пришёл первый. Как он начал. Я расскажу, кому надо, как было. Слово.
– Спасибо, Ник.
– Не благодари. – Он потёр шею. – Я в этой истории не герой. С пари этого дурацкого всё началось. Дай хоть в конце сделать что-то правильное.
И он сделал. Он дал показания – подробные, честные, – и рассказал про пари, про то, как Оуэн затаил, как подлавливал меня, как пришёл в тот день специально. Его показания легли в дело и, как потом сказала Оканья, изменили очень многое.
Оказалось, что за Мэтью – вопреки всему, вопреки страху, который он наводил на весь этаж, – нашлись люди, готовые сказать правду. Начиная с Ника, которого он гонял месяцами.
По вечерам мы не говорили о плохом.
Мы придумали такое правило – молчаливое, оба его соблюдали. Дома, у меня, мы не обсуждали расследование, совет, увольнение. Дома была отдельная жизнь, маленькая, тёплая, наша, – и мы берегли её от той, большой и страшной, что шла наверху.
Мы готовили вместе (он был безнадёжен, но старался). Смотрели глупые фильмы на моём стареньком ноутбуке. Он читал – брал книги с моих полок, те, что я любила, и читал их, чтобы понять меня лучше. Однажды я застала его за моим детским фотоальбомом – он разглядывал фотографии маленькой меня, с косичками, беззубой, – и на лице у него было такое выражение, будто он изучает самую важную сделку в своей жизни.
– Ты была смешная, – сказал он.
– Была?
– И осталась. – Он притянул меня, поцеловал в макушку. – К счастью.
Это были странные дни. Счастливые и страшные одновременно. Мы жили в затишье между двух огней – тем, что уже полыхнул, и тем, что ещё мог вспыхнуть, – и цеплялись друг за друга, и старались не думать о том, что решится там, наверху, где чужие люди перебирали нашу жизнь, как бумаги.
А потом однажды вечером зазвонил его телефон.
Он посмотрел на экран. Я увидела, как напряглась его челюсть.
– Оканья, – сказал он.
Комплаенс. Решение.
Он встал, отошёл к окну, ответил. Я сидела на диване, обхватив колени, и слушала, как он говорит короткими «да», «понял», «когда», – и по его спине, прямой, напряжённой, ничего нельзя было прочитать.
Он положил трубку. Постоял секунду, глядя в окно, на огни Астории.
– Ну что, – сказала я тихо, и голос дрожал. – Что там?
Он обернулся.
– Совет собирается послезавтра, – сказал он. – Окончательное решение. И, Лира. – Он помолчал. – Они хотят видеть тебя. Тоже.
Я похолодела.
Затишье кончалось. Второй огонь был готов вспыхнуть – и от того, что случится на этом совете, зависело всё: его карьера, наше будущее, то, останемся ли мы вместе или всё рухнет окончательно.
– Хорошо, – сказала я, и сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. – Пойду. И скажу им всё как есть.
Он посмотрел на меня – долго, странно, – и вдруг подошёл, опустился передо мной на корточки, взял мои руки в свои.
– Ты не боишься, – сказал он. Не вопрос. Удивление.
– Боюсь до смерти, – честно сказала я. – Но я за тебя дралась месяцами молча, одна. Теперь я могу подраться вслух. При всех. За нас. – Я сжала его руки. – Хватит прятаться, Мэтью. Пусть смотрят. Пусть знают. Я тебя не отдам. Ты сам меня научил – не отдавать.
И он смотрел на меня снизу вверх, грозный мистер Кейн у моих ног в моей крошечной квартире, – и в глазах у него было что-то, для чего у меня нет слова. Что-то больше, чем любовь. Как будто он впервые в жизни увидел человека, который встанет за него насмерть, и не мог поверить, что это правда.
– Хорошо, – сказал он тихо.
И это «хорошо» было как клятва.
Я легла спать в ту ночь почти спокойной – впервые за две недели. Совет послезавтра. Я пойду, я скажу всё, я буду драться за него. У меня был план, была решимость, была любовь, которой хватило бы на десять советов.
Чего у меня не было – так это знания, что у Мэтью самого есть тайна. Большая. Которую он хранил с того самого первого дня, с лифта, с обеда на ботинке. И что очень скоро – раньше, чем соберётся совет, – она выйдет наружу и перевернёт всё, что я думала о нас, о нём, о том, как я вообще оказалась в его жизни.
Но об этом я узнала только на следующий день.
Глава 22. Оуэн не вернулся
Глава 22. Оуэн не вернулся
Оуэн больше не вышел на работу.
Он написал заявление по собственному – из больницы, куда его увезли в тот день, и где он провёл три дня со сломанным носом, сотрясением и трещиной в скуле. Банк принял заявление молниеносно: скандал был нужен всем меньше всего, и тихий уход виновника – вернее, второго виновника – устраивал руководство идеально.
Но перед уходом он захотел меня видеть.
Я не хотела идти. Джен отговаривала, Ник предлагал пойти со мной, но я сказала – нет, одна. Потому что я должна была закрыть это сама. Потому что человек, который месяц держал меня в страхе, уходил, и мне надо было посмотреть ему в лицо в последний раз – не как жертва, а как та, кто выстоял.
Мы встретились в кофейне на первом. Той самой, где всё началось – где он однажды сказал «ты будешь очень покладистой ради него».
Он выглядел плохо. Лицо ещё в желто-лиловых следах, нос заклеен, двигался осторожно. Но глаза были ясные – и в них не было ни злости, ни раскаяния. Была усталость.
– Спасибо, что пришла, – сказал он.
– Зачем ты хотел меня видеть.
Он помолчал, глядя в свой кофе.
– Хотел сказать, что мне жаль, – сказал он наконец. – Не то, что ты думаешь. Мне не жаль, что я проиграл. Мне жаль, что я стал таким. – Он поднял на меня глаза. – Я ведь не всегда был таким, Лира. Я правда был хорошим парнем когда-то. А потом привык проигрывать тем, у кого больше власти, – и во мне что-то сгнило. И когда появилась ты – единственное хорошее, что случилось со мной за долгое время, – и досталась опять ему, потому что у него власть... я не выдержал. Я решил: раз мне нельзя хорошего, то и никому нельзя. Это болезнь. Я это теперь понимаю.
Я молчала. Мне не было его жалко – то, что он сделал, простить было нельзя. Но я его понимала, и это было хуже жалости.
– Я не прошу прощения, – сказал он. – Знаю, что нельзя. Просто хотел, чтобы ты знала: ты ни в чём не виновата. Ты была добра ко мне, как ко всем. Это я всё испортил, не ты.
Он встал, поморщившись.
– Уезжаю к сестре в Огайо, – сказал он. – Начну заново. Может, стану опять тем парнем. Кто знает.
Он уже пошёл к выходу – и обернулся.
– Знаешь, что самое смешное, Лира? – сказал он. – Ты думаешь, он тебя случайно заметил. В тот первый день, в лифте, с обедом на ботинке. Красивая история.
Я насторожилась.
– О чём ты.
Оуэн улыбнулся – устало, без яда.
– Спроси у него, – сказал он, – почему тебя вообще перевели в особые активы. Из клиентского сервиса. Тебя, без опыта, без образования под это. Спроси, кто подписал перевод. И когда он твоё дело в первый раз открыл. – Он пожал плечами. – Может, я и сволочь. Но врать под конец мне уже незачем. Спроси его. Это интереснее, чем ты думаешь.
И вышел, оставив меня с холодком под сердцем и вопросом, который теперь не давал покоя.
Я не спрашивала его два дня.
Носила это в себе, крутила слова Оуэна так и эдак. «Кто подписал перевод. Когда он твоё дело в первый раз открыл». Может, Оуэн врал напоследок, чтобы отравить и это, – с него сталось бы. А может, и нет. И это «может, и нет» не давало мне спать.
На третий вечер я спросила.
Мы были у него. Он читал что-то, я сидела рядом, и всё было тихо и почти хорошо, – расследование шло, но Ник и другие свидетели дали показания про Оуэна, Оканья собирала «всю картину», и впервые появилась надежда, что Мэтью не посадят, а может, даже не уволят с волчьим билетом.
И вот в эту тихую минуту я спросила:
– Мэтью. Как я попала в особые активы?
Он не поднял глаз от бумаг сразу. Но я заметила – он на секунду замер. Совсем чуть-чуть. И этого хватило.
– Вас перевели, – сказал он ровно. – Обычная ротация.
– Кто подписал перевод?
Пауза.
Он отложил бумаги. Посмотрел на меня. И я увидела по его лицу, что Оуэн не врал.
– Я, – сказал он.
Комната как будто накренилась.
– Ты, – повторила я. – Ты меня перевёл. До того, как мы познакомились. До лифта. До обеда на ботинке.
– Да.
– Почему?
Он встал, отошёл к окну – его привычка, когда говорил трудное, – и молчал долго.
– Полгода назад, – сказал он наконец, – мне на стол легла запись. Из клиентского сервиса, Джерси-Сити. Аналитики сбрасывали мне образцы звонков – искали, кто хорошо работает с должниками, для перевода. И там была запись. Ваша.
Он повернулся.
– Должник, которого мы месяц не могли дожать угрозами, звонит на общую линию, попадает на вас. И вы за двадцать минут говорите с ним так, что через неделю он платит. Полностью. Не потому что испугался – потому что вы с ним поговорили как с человеком. Единственная за весь месяц, кто это сделал.
– И ты...
– И я послушал эту запись, – сказал он. – А потом ещё раз. А потом ещё. – Что-то дрогнуло в его лице. – Я не знаю, как это объяснить. Я слушал голос женщины, которую никогда не видел, и первый раз за много лет чувствовал... не знаю. Что-то живое. Вы говорили с этим стариком, и я слушал, и думал: вот. Вот как надо. Вот чего у меня нет и не было никогда.
Я сидела, оглушённая.
– Я держал эту запись полгода, – сказал он тихо. – Я не собирался ничего делать. А потом придумал предлог – «нам нужны люди, умеющие работать по-человечески», – и перевёл вас. Себе в отдел. Я говорил себе, что это по работе. Что это разумно. – Он усмехнулся, невесело. – Я лгал себе. Я перевёл вас, потому что хотел увидеть вживую человека, чей голос слушал полгода. Вот и вся правда.
– Значит, лифт... – Меня замутило. – Тот первый день. Обед на ботинке. Ты знал, кто я. Ты меня ждал.
– Я нажал ваш этаж до того, как вы назвали отдел, – сказал он. – Помните? Вы удивились. Я знал, кто вы. Я ждал вас тем утром. Да.
Я встала. Мне надо было встать, потому что сидеть я не могла.
– То есть всё это, – сказала я, и голос дрожал, – всё, что я считала своим... мой перевод, моя новая работа, то, что я справилась, что меня заметили за дело, – всё это было не по-настоящему? Меня не перевели за то, что я хорошая. Меня выбрали. Как... как ты выбираешь актив. По записи. Ты присмотрел меня, как вещь, и перевёл поближе, чтобы разглядеть.
– Лира...
– Я думала, я сама сюда пробилась! – Слёзы брызнули, я не могла их удержать. – Я так гордилась! Первая настоящая работа, за которую платят по-человечески, я думала – я заслужила, я смогла! А оказывается, меня просто... переставили. С полки на полку. Потому что мужчине понравился мой голос в записи.
– Это неправда, – сказал он.
– Что неправда?
– Что вы не заслужили. – Он подошёл ко мне, но не коснулся, остановился в шаге. – Да. Я вас перевёл. По записи. Это правда, и я понимаю, почему тебе больно. Но всё, что было потом, – ты сделала сама. Ты не знала, что я тебя выбрал. Ты работала. Ты вникала в дела, ты не боялась мне возражать, ты защищала Абади, когда весь отдел тебе говорил, что это глупо. Ты пробила себе место здесь характером, а не моим переводом. Я дал тебе дверь. Но вошла в неё ты сама.
– Ты дал мне дверь, – повторила я горько. – А я думала, что выломала её сама.
– Я знаю. Прости.
– Ты полгода за мной... наблюдал. Слушал мой голос. Как какой-то... – Я не нашла слова. – Это жутко, Мэтью. Ты понимаешь, что это жутко?
– Понимаю, – сказал он. Не «прости», не «я жуткий человек». Просто: – Понимаю. Да. Я тебя выбрал. Услышал запись, послушал ещё раз, а потом перевёл к себе. Это правда.
Он не стал ничего добавлять. Ни «прости», ни «я не хотел», ни объяснений. Он просто стоял и смотрел на меня – прямо, не отводя глаз, – и в этом взгляде не было ни капли раскаяния. Он констатировал факт, как констатировал всегда: сделку, цифру, решение. «Я тебя выбрал». И всё.
– И ты не жалеешь, – сказала я горько.
– Нет.
– Даже сейчас? Когда я стою тут и мне противно, что мной управляли?
– Даже сейчас. – Он не дрогнул. – Ты хочешь, чтобы я сказал, что раскаиваюсь. Что это была ошибка. Я не скажу. Я не раскаиваюсь в том, что нашёл тебя. Это единственное правильное, что я сделал за долгое время.
Я плакала. От злости, от того, что он даже не пытался смягчить, оправдаться, разжалобить, – он просто стоял на своём, твёрдый, как всегда, и это бесило и одновременно было тем, за что я его и любила.
– Почему ты такой, – прошептала я. – Почему ты не можешь просто... как нормальные люди. Встретить, влюбиться. Почему обязательно – выбрать, просчитать, перевести, подготовить.
Я ждала, что он объяснится. Расскажет про себя, про прошлое, про то, что его таким сделало, – что-нибудь, за что можно было бы простить, понять, пожалеть.
Он не стал.
– Потому что я такой, – сказал он просто. – Я не умею иначе и не буду делать вид, что умею. Я не встречаю и не влюбляюсь, как нормальные люди. Я выбираю. Я выбрал тебя. Если тебе нужен другой мужчина – тот, что краснеет и пишет стихи, – это не я. Я такой, какой есть. И я тебя не отпущу.
Вот и всё. Никаких «потому что мать», никаких «потому что детство», никаких попыток разжалобить. Он не открылся. Он не подставился. Он просто сказал, кто он, – и оставил меня решать, беру я это или нет.
И почему-то именно это – то, что он не оправдывался, не размазывал передо мной свою душу в надежде на прощение, – именно это меня и подкосило. Потому что в этом была честность. Страшная, твёрдая, неудобная честность человека, который не притворяется лучше, чем есть.
Я плакала, и злилась, и не знала, что делать с этой правдой.
Я шагнула к нему и поцеловала – зло, жёстко, вцепившись в его рубашку, как в тот первый раз в кабинете, когда мы ещё ненавидели друг друга.
Он ответил сразу.
Это был не нежный секс той ночи, когда он потерял всё. Это была ссора телом, продолжение спора другими средствами. Я злилась – на то, что меня выбрали, что мной управляли ещё до того, как я его узнала, что вся моя гордость за себя оказалась подарком, – и вся эта злость шла в то, как я его целовала, как рвала его рубашку, как впивалась ногтями в его плечи.
И он это принял. Он не был нежен в ответ – он подхватил мою злость и вернул её мне, прижал к стене, задрал платье, взял меня жёстко, почти грубо, и мне было нужно ровно это – чтобы он не был бережным, чтобы это было честно, зло, по-настоящему.
– Ты выбрал меня, – выдохнула я ему в губы между толчками, – как вещь.
– Да.
– Скажи, что жалеешь.
– Не жалею, – сказал он, входя глубже, заставляя меня застонать. – Я никогда ни о чём так не радовался. Я выбрал тебя. И выбрал бы снова. Тысячу раз.
И почему-то именно это – не извинение, а вот это упрямое «выбрал бы снова» – меня и добило. Потому что в этом была честность, которой я могла верить. Он не притворялся, что сделал бы иначе. Он не раскаивался в том, что нашёл меня. Он раскаивался только в том, что мне от этого больно.
Я кончила, вцепившись в него, злая и любящая одновременно, и он следом, вжав меня в стену, и мы сползли на пол, тяжело дыша, обнявшись, и я плакала ему в плечо, и он гладил меня по волосам разбитой рукой.
– Я всё ещё злюсь, – сказала я.
– Знаю.
– Это не значит, что я тебя простила.
– Знаю.
– Но я никуда не уйду.
– Знаю, – сказал он и прижал меня крепче. – И это единственное, что имеет значение.
Наутро я проснулась раньше него.
Это случилось впервые – обычно он вставал первым, я не заставала его спящим. А тут он спал, на спине, и лицо у него во сне было другое – не застёгнутое, не грозное, а просто усталое лицо мужчины, которому под сорок и который очень давно устал держать всё в руках.
Я смотрела на него и думала о том, что узнала вчера.
Меня выбрали. Это всё ещё было больно – та ноющая заноза, что моя гордость за себя была наполовину его подарком. Но за ночь боль изменилась, осела, и под ней проступило что-то другое.
Потому что я думала: а что, собственно, страшного он сделал?
Он услышал, как я добра к чужому старику. И эта доброта – та самая, которую весь мир считал моей слабостью, за которую Оуэн назвал меня котёнком, за которую Мэтью же меня и наказывал в самом начале, – эта доброта чем-то его зацепила. Настолько, что он, никогда ничего не делавший просто так, вдруг перевёл к себе незнакомую девочку из клиентского сервиса. Криво, жутко, по-своему, через перевод и наблюдение, – потому что по-другому не умел. Но зацепила.
Почему – он не объяснил. И, кажется, не объяснит никогда. Он не из тех, кто раскрывает, что у него внутри. Я могла только догадываться – что за всей его бронёй, за властью, за холодом есть что-то, чему не хватало вот такого простого тепла. Но это были мои догадки. Он мне их не подтверждал. Он вообще ничего про себя не подтверждал – он просто был, такой, какой есть, закрытый на все замки, и любил меня молча, по-своему, никогда не называя это словами.
Разве это так уж плохо?
Прежняя Лира, наверное, так и осталась бы в обиде. А та, которой я стала за эти месяцы, – та, что прошла через опенспейс с высоко поднятой головой, – понимала больше.
Меня не «переставили с полки на полку». Меня услышали. По-настоящему, впервые, – не за красоту, не за пользу, а за то единственное, что во мне было настоящего и что все вокруг звали слабостью. Он один услышал в этом силу. И перевернул из-за этого всю мою жизнь.
Может, это и не самая здоровая история любви на свете. Но это была наша история. И я не хотела другой.
Он открыл глаза и увидел, что я смотрю на него.
– Давно не сплю, – сказал он хрипло. – Просто лежал. Боялся, что ты уйдёшь, пока я сплю.
– Не ушла, – сказала я.
– Вижу. – Он притянул меня к себе. – Всё ещё злишься?
Я подумала.
– Немного, – честно сказала я. – Но я решила, что твоя жуткая любовь мне нравится больше, чем чья-нибудь нормальная. Так что оставайся жутким. Только больше без тайн. Ты обещал.
– Без тайн, – сказал он и поцеловал меня в лоб. – Это была последняя. Клянусь.
И это было правдой – тайн между нами больше не осталось.
Осталось только разобраться с одним небольшим вопросом: что нам делать дальше, когда его вот-вот уволят, а меня, скорее всего, тоже, и вся жизнь, которую мы знали, лежит в руинах.
Но об этом – уже вместе. И это меняло всё.
