Текст книги "Милашка для директора (СИ)"

Автор книги: Сабрина Нова

Соавторы: Рианна Дарк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 23. Совет

Глава 23. Совет

Совет собрался через день, как и сказала Оканья.

За эти две недели расследования случилось то, чего никто не ждал вначале: картина, которую собрали, оказалась не такой, как думали. Показания Ника, других свидетелей, моя переписка с Оуэном – всё сложилось в другую историю. Не «директор, сорвавшийся на подчинённого», а шантаж, доведение, спланированная провокация. Оуэн намеренно пришёл, намеренно солгал про то, что трогал меня, намеренно добивался взрыва – чтобы уничтожить Кейна чужими руками.

Это не оправдывало Мэтью. Избиение осталось избиением. Но это меняло вес.

Оуэн иск подавать не стал – уехал в Огайо и затих, и, думаю, сам не хотел, чтобы всплыл шантаж, за который спросили бы уже с него. Полиция дело не возбудила. Оставалось внутреннее – банк должен был решить, что делать со своим директором. И со мной.

И вот меня привели наверх. К совету.

Их было пятеро. Немолодые, дорогие, за длинным столом, и Оканья сбоку, с папкой. Меня посадили напротив, одну, и я, милая новенькая из клиентского сервиса, сидела перед людьми, которые управляли миллиардами, и, к своему удивлению, не боялась.

Я слишком много всего прошла за эти месяцы, чтобы бояться пятерых мужчин за столом.

– Мисс Хартли, – сказал старший, седой, с усталым лицом. – Мы изучили обстоятельства. Ситуация сложная. Мистер Кейн – один из самых результативных руководителей, что у нас были. Но то, что произошло, недопустимо, и оставить это без последствий мы не можем. Репутация банка, прецедент для сотрудников – вы понимаете.

– Понимаю.

– При этом обстоятельства смягчающие. Провокация, шантаж со стороны мистера Брайта задокументированы. Формально мистер Кейн защищал... – он заглянул в бумагу, – вас. Хоть и недопустимым способом.

Он снял очки.

– Мы приняли решение, – сказал он. – И, честно говоря, оно зависит отчасти от вас. Поэтому вы здесь.

Я насторожилась.

– Мы готовы не увольнять мистера Кейна с волчьим билетом, – сказал седой. – Более того, при определённых условиях – сохранить ему возможность работать в отрасли. Дать уйти тихо, по соглашению, с рекомендациями. Это спасёт его карьеру, пусть не здесь, но спасёт.

– Это... это прекрасно, – сказала я, и сердце подскочило. – Спасибо. Что за условия?

Седой посмотрел на меня.

– Одно из вас должно уйти из банка, – сказал он. – Совсем. И между вами не должно быть отношений, пока вы оба здесь работаете. Это вопрос принципа – мы не можем создавать прецедент, что связь с подчинённой сходит с рук, чем бы она ни кончилась.

– Я уйду, – сказала я сразу, не раздумывая. – Я. Увольте меня. Оставьте его.

Седой чуть улыбнулся, устало.

– Мисс Хартли, – сказал он. – Дело не так просто. Если уйдёте вы – репутационно это выглядит так, будто мы избавились от жертвы шантажа и сохранили того, кто устроил побоище. Скверно. Пресса, если узнает, разорвёт. Нам было бы... удобнее, если бы ушёл он. Тихо, добровольно, «по личным обстоятельствам». Тогда все довольны.

Я поняла.

– То есть вы хотите, чтобы ушёл он, – сказала я. – А спрашиваете меня, чтобы я его уговорила.

Седой развёл руками.

– Он вас послушает, – сказал он. – Больше он не слушает никого. Это, мисс Хартли, всем известно уже две недели.

Я сидела и смотрела на них – на пятерых мужчин, которые решали чужие судьбы за длинным столом, как решали всё в этом здании, – и во мне поднималось что-то, чего прежняя Лира никогда бы себе не позволила.

– Можно я скажу? – спросила я.

Седой кивнул.

– Вы говорите так, будто делаете ему одолжение, – сказала я. – «Сохраним карьеру», «дадим уйти тихо». А ведь если бы не Оуэн Брайт, которого, между прочим, наняли вы, ничего этого не было бы. Мэтью Кейн восемь лет приносил вам больше, чем весь остальной этаж вместе взятый. Вы его боялись и пользовались им. А теперь, когда он один раз в жизни повёл себя как живой человек, – вы решаете, как половчее от него избавиться, чтобы не пострадала репутация.

За столом стало тихо.

– Мисс Хартли, – начал седой, – вы не вполне понимаете...

– Я понимаю больше, чем вы думаете, – сказала я. – Я три года принимала звонки от людей, которых ваш банк загонял в угол. Я знаю, как здесь всё устроено. Люди – это цифры, а цифры можно списать. – Я встала. – Я поговорю с ним. Но не потому, что вы просите. А потому, что ему и правда лучше уйти отсюда. От вас.

Я пошла к двери.

– Мисс Хартли, – окликнул седой.

Я обернулась. Он смотрел с непонятным выражением – не сердито, а с любопытством, как смотрят на что-то редкое.

– Теперь я понимаю, – сказал он, – почему он из-за вас потерял голову. За двадцать лет никто в этом кабинете не говорил со мной так. – Он склонил голову. – Жаль, что вы уходите. Из вас вышел бы толк.

– Я не ухожу, – сказала я. – Уходит он. А я остаюсь. И буду работать так, как считаю правильным. С людьми. Не с цифрами. Хорошего дня.

И вышла.

В коридоре меня трясло – от собственной дерзости, от адреналина, – но под этой дрожью было что-то новое и твёрдое: я больше не боялась их. Никого. Я прошла через стеклянный кабинет, где мужчина чуть не убил из-за меня человека, – после этого совет за столом был просто пятеро уставших людей.

Я вышла от совета с этим камнем.

Они хотели, чтобы ушёл он. Логично, удобно, чисто. А я не хотела этого – потому что знала, что для Мэтью значит эта работа. Она была не просто карьерой. Она была всей его броней, всем, что он построил, чтобы никогда больше не оказаться тем мальчиком у телефона. Забрать у него отдел – всё равно что забрать доспехи у человека, который двадцать лет боялся выйти без них на улицу.

Я не могла его об этом попросить.

И я решила – снова, в который раз, – сделать по-своему. Уйти самой, несмотря на «репутационно неудобно». Пусть банк выкручивается как хочет. Я уволюсь, найду другую работу, любую, – я умею работать с людьми, меня возьмут куда угодно. А он останется при своём. При отделе, при власти, при броне. Целый.

Я так решила, пока спускалась в лифте.

И приехала к нему вечером, готовая объявить, что уже написала заявление, – и застала его собирающим коробку.

Личные вещи. Их было немного. Он складывал в картонную коробку какие-то бумаги, ручку, – и я увидела, поверх всего, две чашки. Белую и синюю. Он заворачивал их в бумагу, аккуратно, обе.

– Что ты делаешь, – сказала я.

– Собираюсь, – сказал он спокойно. – Я подал заявление сегодня утром. По собственному. Ухожу.

Мир качнулся.

– Что?! Нет! Нет, ты не можешь, я как раз шла тебе сказать, что уйду я, совет предложил, если один из нас уходит, они сохранят тебе...

– Я знаю, что предложил совет, – сказал он, не переставая заворачивать чашку. – Оканья мне сказала. Они хотели, чтобы ты меня уговорила уйти. Или чтобы ушла ты и они меня оставили. Верно?

– Да, но...

– Я решил за них, – сказал он. – Ушёл сам. До того, как ты успела уйти вместо меня. Я знал, что ты попытаешься. Ты всегда пытаешься.

Он поставил завёрнутую чашку в коробку.

– Мэтью. – У меня дрожал голос. – Это твоя жизнь. Твой отдел. Всё, что ты строил двадцать лет. Ты не можешь просто...

– Могу. – Он выпрямился и посмотрел на меня. – И знаешь что? Мне понадобилось тридцать семь лет и разбитые костяшки, чтобы это понять. Я строил всё это, чтобы стать неуязвимым. Чтобы меня не могли прижать. А потом появилась ты – и прижала меня так, как никакой банк, никакой долг, никакой звонок из детства. Ты сделала меня уязвимым насквозь. И оказалось, что это не страшно. Оказалось, что это – единственное, ради чего стоило всё остальное.

Он взял коробку.

– Мне не нужен отдел, – сказал он. – Мне не нужна власть над людьми, которые меня боятся. Двадцать лет мне казалось, что это и есть всё. А потом пришла девочка с обедом на ботинке и показала, что можно иначе. Что можно, чтобы тебя не боялись, а любили. Я выбираю это. Тебя. – Он посмотрел на меня. – Мне не нужен отдел, Лира. Мне нужна ты. И это не жертва. Это первый за двадцать лет выбор, который я делаю не из страха.

Я стояла и плакала, и не могла ничего сказать.

– А ты, – сказал он, – заявление своё порвёшь. Ты останешься. У тебя настоящий талант, тебя тут ценят – заслуженно, без всякого моего перевода. Ты сделаешь карьеру. А я... – он усмехнулся, – я найду, чем заняться. Мир большой. Впервые в жизни мне интересно, что в нём есть, кроме этого здания.

– Ты бросаешь всё, – прошептала я. – Ради меня.

– Нет, – сказал он. – Я наконец беру то, что хочу. Ради себя. А хочу я тебя. Разница есть, Лира. Всю жизнь я делал то, что должен. Впервые делаю то, что хочу.

В ту ночь мы впервые были вместе без страха.

Я это заметила не сразу, а посреди – когда поняла, что не прислушиваюсь. Раньше всегда, в кабинете, в машине, в переговорной, часть меня прислушивалась: не идёт ли кто, не откроется ли дверь, не поймают ли. Даже в его квартире эта настороженность жила во мне, потому что за нами всегда стояла угроза – кодекс, комплаенс, увольнение, Оуэн.

А теперь угрозы не было.

Он ушёл из банка. Оуэн уехал. Впервые за все эти месяцы мы были просто мужчина и женщина, которым никто ничего не мог сделать. И это оказалось совершенно новым ощущением – заниматься любовью, ничего не боясь.

Он был медленный. Он раздевал меня не спеша, будто у нас теперь было всё время мира, – а у нас и было, – и целовал каждый сантиметр, и я лежала под ним и впервые не подгоняла, не спешила урвать украденные минуты, потому что минуты больше не были украденными. Они были наши.

– Смотри, – сказал он тихо, приподнявшись, глядя мне в лицо. – Никто не войдёт. Никто не увидит. Никакого «через восемь минут». Можно медленно. Можно шуметь. Можно всё.

И он доказал мне это – медленно, обстоятельно, доводя меня снова и снова, слушая каждый мой звук, которого больше не нужно было стесняться. Я стонала в голос, впервые не зажимая рот, – и он от этих звуков терял голову, и в темноте его спальни, над спящим городом, мы были просто двое, которым наконец можно.

Когда всё кончилось, я лежала на его груди, и он гладил меня по спине, и мы молчали, и это было хорошее молчание.

– И что теперь, – сказала я наконец. – По-настоящему. Ты без работы. Я останусь в банке одна. Будем видеться по вечерам, как нормальные люди?

– Как нормальные люди, – повторил он, будто пробуя слова на вкус. – Я никогда не был нормальным. Всю жизнь. Может, попробую. С тобой.

– Страшно?

– Очень, – сказал он честно. – Я не умею жить без брони. Двадцать лет не снимал доспехи. Не знаю, что под ними осталось.

Я приподнялась и посмотрела на него.

– Я знаю, – сказала я. – Под ними мужчина с одной чашкой, который купил вторую. Который слушал мой голос полгода, потому что ему было одиноко. Который остановился, когда я попросила. Там хороший человек, Мэтью. Просто напуганный. Я помогу тебе его вытащить.

Он смотрел на меня долго.

– Ты понимаешь, – сказал он тихо, – что ты единственная за всю мою жизнь, кто сказал, что во мне есть что-то хорошее, и говорил это всерьёз?

– Значит, все остальные были дураки, – сказала я и поцеловала его.

Он засмеялся – по-настоящему, редким своим смехом, – и притянул меня к себе, и мы уснули так, обнявшись, впервые за всё время не думая о завтрашнем дне.

Я не знала ещё, каким будет это «завтра». Ни где мы будем жить, ни кем он станет без своего банка. Впереди было пусто и неизвестно.

Но это было наше «пусто». Наше «неизвестно».

И я не променяла бы его ни на какую надёжную, безопасную, одинокую жизнь, которую знала раньше.

Глава 24. Первое утро

Глава 24. Первое утро

Первое утро его новой жизни я запомнила до мелочей.

Он ушёл из банка накануне – сам, подав заявление до того, как это сделали за него, – и вечером мы почти не говорили об этом, просто были вместе, тихо, оглушённые тем, как быстро всё кончилось. Двадцать лет карьеры, стеклянный кабинет, власть над целым этажом – всё это осталось позади, за одной подписью. И вот наступило утро, первое утро, когда ему некуда было идти.

Я проснулась раньше и лежала, глядя на него.

Он спал. По-настоящему спал – не так, как раньше, когда я заставала его уже на ногах, собранным, застёгнутым, с телефоном в руке. Он спал глубоко, расслабленно, и лицо у него было незнакомое: без той вечной складки между бровей, без напряжения, которое я привыкла видеть. Моложе. Спокойнее.

Я подумала: он, наверное, годами не спал вот так. Годами вставал по будильнику в пять, ехал в свой банк, надевал броню и держал в кулаке целый мир, чтобы тот не рассыпался. А теперь мир можно было отпустить. И тело его это поняло раньше головы – и просто спало, отсыпаясь за двадцать лет.

Он открыл глаза и не сразу понял, где он.

Я видела эту секунду растерянности – как он смотрит в потолок моей спальни, вспоминает, соображает, – а потом поворачивает голову и видит меня, и что-то в его лице отпускается.

– Который час, – пробормотал он хрипло, по привычке потянувшись за несуществующим телефоном.

– Не важно, – сказала я. – Тебе никуда не надо.

Он замер. И до него дошло – я видела, как доходит.

– Мне никуда не надо, – повторил он медленно, будто пробуя слова на вкус. – Впервые за двадцать лет мне... никуда не надо.

– Страшно?

Он подумал.

– Да, – сказал он честно. – Как будто из-под ног убрали землю. Всю жизнь я знал, кто я: директор, тот, кого боятся, у кого власть. А теперь я – никто. Просто человек в чужой квартире в Астории, без работы, без должности, без... – Он запнулся.

– Без брони, – тихо подсказала я.

– Без брони, – согласился он. – Голый, как черепаха без панциря. – Он усмехнулся невесело. – Не знаю, кто я теперь.

Я придвинулась ближе, положила голову ему на грудь.

– Зато я знаю, – сказала я. – Ты человек, который варит мне ужасный кофе. Который не умеет включать стиралку. Который читает мои книжки, чтобы понять меня лучше. Который остановился, когда я попросила. Ты, Мэтью, лучший человек, которого я знаю. А кем ты был на работе – да плевать. Это была не ты. Это была броня.

Он молчал долго, гладя меня по волосам.

– Ты страшная женщина, Лира Хартли, – сказал он наконец.

– Почему это?

– Потому что ты забрала у меня всё, ради чего я жил двадцать лет, – сказал он, – и убедила меня, что я от этого стал богаче. И самое страшное – я тебе верю.—

Мы учились быть парой.

Это оказалось отдельным искусством – которого ни он, ни я толком не знали. Он не умел, потому что никогда никого к себе не подпускал. Я не умела, потому что всю жизнь уходила первой, не давая никому подойти близко. И вот мы, двое взрослых людей, каждый со своими шрамами, учились самым простым вещам, как дети.

Учились завтракать вместе. Он не привык – он двадцать лет пил свою воду стоя, глядя в телефон. Теперь он сидел за моим крошечным столом, и я жарила ему яичницу, и он ел её и удивлялся, что еда, оказывается, бывает вкусной, а не топливом.

Учились гулять без цели. Я вытаскивала его на улицы Астории, в наш шумный живой район, и мы просто ходили – мимо греческих кафешек, мимо рынка, мимо детей, играющих во дворах, – и он поначалу шёл напряжённо, будто ждал, что вот-вот зазвонит телефон и всё это придётся бросить, а потом расслаблялся, и брал меня за руку, и мы шли просто так, как самые обычные люди в обычный день.

Учились ссориться и мириться. Мы поссорились на третий день – из-за ерунды, из-за того, что он попытался «навести порядок» в моей квартире и переложил все мои вещи по своей логике, а я взбесилась, потому что это был мой бардак, моя система, моя жизнь, куда он влез со своим контролем. Мы ругались полчаса, всерьёз, а потом он вдруг сказал: «Прости. Я не умею. Я привык всё контролировать, а это твой дом, и я не имею права». И это его «прости» – от человека, который никогда не извинялся, – растопило меня мгновенно.

Он менялся.

Медленно, неуклюже, по крупице – но менялся. Броня, которую он носил двадцать лет, сходила слой за слоем, и под ней обнаруживался человек: смешной, неловкий в быту, до трогательного не умеющий жить обычной жизнью, но старающийся, честно старающийся, ради меня.

Однажды я вернулась с работы – я всё ещё работала в банке, теперь уже спокойно, без косых взглядов, – и застала его на кухне.

Он готовил.

По-настоящему – с рецептом, открытым на моём ноутбуке, в моём фартуке, который был ему смешно мал, – что-то резал, что-то жарил, и вся кухня была в дыму и муке, и выглядело это как поле боя, но он готовил. Для меня. Грозный мистер Кейн, который управлял миллиардами, стоял в моём тесном закутке и портил продукты, пытаясь приготовить мне ужин.

– Что это? – спросила я, оглядывая разгром.

– Это должна была быть паста, – сказал он с достоинством, хотя на плите творилось что-то бесформенное. – Пока не должна. Но будет.

Я засмеялась. И заплакала одновременно.

– Ты чего? – Он встревожился, шагнул ко мне, забыв про лопатку в руке.

– Ничего, – сказала я, вытирая глаза. – Просто... ты готовишь мне ужин. И у тебя мука на носу. И ты в моём фартуке. И я не помню, когда я была так счастлива.

Он посмотрел на меня – с мукой на носу, в дурацком маленьком фартуке, с лопаткой в руке, – и в глазах у него было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

– Привыкай, – сказал он тихо. – Я собираюсь готовить тебе ужин каждый день до конца жизни. Пусть даже он будет несъедобный.

– Обещаешь?

– Я не даю обещаний, которые не сдержу. – Он притянул меня к себе, испачкав мукой. – Ты меня знаешь.—

В ту ночь – после несъедобной пасты, которую мы всё равно съели, смеясь, – он любил меня так, как не любил никогда.

Не потому что было как-то по-особенному технически. А потому что впервые – совсем впервые – над нами ничего не висело.

Мы не дошли до спальни.

Он прижал меня к холодильнику ещё на кухне. Поцеловал так, будто голод был не в животе. Руки забрались под футболку, стянули её через голову. Потом он развернул меня лицом к столешнице, задрал юбку, спустил бельё до колен и вошёл сзади – одним долгим, медленным движением.

Я застонала в голос. Упёрлась ладонями в холодный мрамор. Он начал двигаться – глубоко, сильно, но всё ещё медленно. Одна рука легла мне на живот, притягивая ближе, другая – на грудь, сжимая.

– Ты моя, – хрипло говорил он мне в шею между толчками. – Теперь по-настоящему. Навсегда. Никого больше. Ничего между нами.

Я кончила, стоя, дрожа, сжимая его внутри. Он последовал почти сразу, вжавшись в меня до конца и низко, протяжно застонав.

Потом развернул меня, поднял на руки и понёс в спальню. Там мы начали сначала. Уже лёжа. Уже лицом к лицу. Уже совсем медленно.

Он раздевал меня медленно, в темноте моей спальни, под шум живой ночной Астории за окном, и не было в нём ни спешки, ни власти напоказ, ни необходимости что-то доказывать. Был только он – весь, целиком, открытый, – и я, вся его, и целая жизнь впереди, в которой можно было не торопиться.

– Я всё думаю, – сказал он тихо, целуя мою шею, ключицу, ниже, – что мне уже некуда спешить. Всю жизнь я спешил. А теперь у меня есть всё время мира. И всё это время – твоё.

– Докажи, – прошептала я.

И он доказал.

Медленно, обстоятельно, не торопясь никуда, – он вёл меня к краю и отступал, и вёл снова, растягивая, продлевая, будто у нас и правда была вся ночь и вся жизнь, – и я могла шуметь сколько угодно, и я шумела, забыв обо всём, и он ловил мои звуки губами и отвечал на них, и в темноте, кожа к коже, мы были просто двое, которым наконец-то можно всё.

– Моя, – шептал он, двигаясь во мне, глубоко, медленно, – теперь по-настоящему моя. Навсегда. Никого больше. Ничего между нами. Только ты и я.

– Только ты и я, – повторила я, держась за него.

И когда я кончила – длинно, глубоко, вцепившись в него, выгнувшись, – я не сдерживала ни звука, впервые за всё время не думая ни о стенах, ни о соседях, ни о чём, – и он кончил следом, вжав меня в себя, застонав моё имя в темноту, и мы застыли, переплетённые, и его сердце колотилось у моего, и мы оба знали, что это только начало. Не конец истории. Начало.

Потом мы долго лежали, не размыкая объятий.

– Мэтью, – сказала я сонно.

– М.

– А что мы будем делать дальше? По-настоящему. У тебя нет работы. У меня маленькая зарплата. Мы будем жить в моей однушке в Астории и есть твою несъедобную пасту?

Он усмехнулся – я почувствовала это грудью.

– Для начала, – сказал он. – А потом придумаем. У меня есть кое-какие мысли. Я знаю банковскую систему изнутри лучше, чем кто-либо. И знаю, сколько людей она перемалывает. Может быть, я найду, как встать на их сторону. Не знаю ещё. Но найду.

– Звучит хорошо.

– А ещё, – сказал он, притянув меня ближе, – я хочу проснуться завтра и никуда не спешить. И послезавтра. И через год. Просыпаться и видеть тебя, и знать, что мне некуда бежать, потому что всё, что мне нужно, уже здесь, рядом, под этим дурацким цветочным одеялом.

Я улыбнулась в темноту.

– Ты стал сентиментальным, мистер Кейн.

– Это ты со мной сделала, – сказал он. – Придётся отвечать.

И я заснула в его руках, в моей маленькой квартире, где теперь жили двое, где по утрам пахло его ужасным кофе и моими печеньями, где на подоконнике стоял тот самый цветок, а на полке – мои восемь разномастных чашек, к которым скоро добавится синяя, та, что он купил когда-то для меня в свою пустую квартиру и привёз сюда, потому что, как он сказал, «пусть будет с нами, она у нас первая».

Впереди была целая жизнь. Неизвестная, необустроенная, без гарантий.

Но это была наша жизнь. И я не боялась её ни капли.

Я не знала ещё, каким будет наше «дальше». Ни где мы окажемся, ни кем он станет, ни что нас ждёт. Но я знала одно, засыпая под шум Астории, в кольце его рук: что бы ни было впереди – мы пройдём это вместе. И что самое страшное и самое прекрасное в моей жизни уже случилось в тот день, когда я вошла в лифт, опоздав на семь минут, и уронила обед на ботинок самого страшного человека в банке.

Иногда самое лучшее в жизни начинается с самого нелепого.

Я это теперь знала точно.