Текст книги "Милашка для директора (СИ)"
Автор книги: Сабрина Нова
Соавторы: Рианна Дарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Потом я лежала на нём, слушая, как колотится его сердце, и не отпускала, будто, если держать крепко, завтра не наступит.
Я не знала тогда, что завтра всё пойдёт совсем не так, как я планировала.
Что Оуэн не станет ждать пятницы.
И что правда выйдет наружу не из моих уст – а совсем иначе, и куда страшнее.
Глава 19. Пятница
Глава 19. Пятница
Утро пятницы началось обычно, и это было хуже всего, – потому что самые страшные дни всегда начинаются обычно.
Я приехала на работу, решившись. Сегодня я скажу Мэтью, что ухожу. Сыграю холодную, разобью всё, спасу его. Я репетировала это в поезде, стиснув зубы, и почти держалась.
Я не знала, что Оуэн уже всё решил за меня.
Он не собирался ждать до вечера. Я поняла это, когда увидела его утром – не тихого, не терпеливого, а взвинченного, с блестящими глазами, с той энергией, которая бывает у человека, решившего идти до конца. Он что-то держал в руке – телефон, – и то и дело смотрел на него.
Что-то случилось ночью. Я узнала это позже, по кускам. Оуэн напился. Один, дома. Накрутил себя – на меня, на Мэтью, на то, что я так и не ушла, на всю свою уязвлённую гордость, – и к утру дошёл до точки, когда терять уже нечего и хочется только жечь.
Он пришёл на работу, чтобы сжечь.
И я это почувствовала – не поняла, а именно почувствовала, животом, – как чувствуют приближение грозы по тому, как темнеет воздух. Всё утро он был не на месте. Он не сел за свой стол сразу. Он ходил по опенспейсу, брал кофе и не пил, останавливался у чужих столов и не разговаривал. Он на меня даже не смотрел – и это пугало больше всего, потому что раньше он всегда на меня смотрел, а сегодня будто вычеркнул.
В девять я написала ему – рабочим, осторожно, как мы всегда:
«Нам надо поговорить. Срочно. Пожалуйста. До того, как ты что-то сделаешь.»
Он прочитал – я видела галочку – и не ответил.
Я написала ещё:
«Оуэн. Я знаю, что ты что-то задумал. Не надо. Давай я всё объясню. Пожалуйста, Оуэн.»
Ответ пришёл, короткий:
«Поздно объяснять. Ты не ушла от него. Значит, теперь по-моему.»
У меня похолодели руки.
Я встала, чтобы пойти к нему, перехватить, оттащить, что угодно, – и в этот момент он сам поднялся из-за стола.
Всё случилось быстро.
В десять утра, на глазах у всего отдела, Оуэн встал из-за стола, прошёл через опенспейс – не к кофе, не к принтеру, а прямо, целенаправленно, – и остановился у стеклянной двери кабинета Кейна. И постучал. И вошёл, не дожидаясь ответа.
Я похолодела за своим столом.
Через стекло было видно всё, только не слышно. Оуэн что-то говорил – быстро, зло, размахивая телефоном. Мэтью сидел за столом, и я видела, как меняется его лицо: сначала недоумение, потом внимание, потом – то самое спокойствие, страшное, за которым обрушение.
Оуэн положил телефон на стол перед ним. Экраном вверх.
И я поняла, что он показывает фото.
Я вскочила. Я не помню, как оказалась на ногах, – просто вдруг я стояла, и сердце колотилось в горле, и я смотрела через весь зал на две фигуры за стеклом, и понимала, что вот оно, вот сейчас, то, чего я боялась больше всего на свете, происходит, и я не успеваю.
Мэтью встал.
Медленно. Он смотрел на телефон, потом на Оуэна, и лицо у него было такое, какого я не видела никогда, – не спокойное даже, а пустое, страшно пустое, как поверхность воды перед тем, как из неё что-то поднимется.
Оуэн говорил. Я читала по губам обрывки – и он не просто угрожал. Он бил по самому больному. Что-то про меня. Что-то про то, что я была с ним, Оуэном, тоже, – ложь, грязная, придуманная, чтобы ранить, – я видела это по тому, как он ухмылялся, произнося.
И вот на этом Мэтью его ударил.
Я никогда не видела, чтобы человек бил так.
Мэтью не размахнулся. Не крикнул. Он вообще не изменился в лице – вот что было самое страшное. Он просто вышел из-за стола одним движением и ударил Оуэна кулаком в лицо, коротко, без замаха, с такой силой, что Оуэн отлетел на стеклянную стену, и стекло загудело, и весь отдел услышал этот гул и обернулся.
А потом Мэтью ударил ещё раз.
И ещё.
Дверь кабинета была стеклянная, и всё было видно, – как Оуэн валится, как хватается за стол, как Мэтью хватает его за воротник и бьёт снова, методично, страшно, без единого лишнего движения, как он делал всё, – только теперь это была не работа, а расправа.
Опенспейс замер.
Сто человек застыли за своими столами, и кто-то вскрикнул, и кто-то вскочил, и Джен закрыла рот рукой, – а Мэтью бил, впечатывал Оуэна в стеклянную стену, в стол, на пол, и лицо у Оуэна уже было в крови, и он не сопротивлялся, только закрывался руками, а Мэтью отрывал эти руки и бил снова.
Это было не в ярости.
Вот что застыло у меня в памяти навсегда – что он бил не в ярости. Ярость горит и гаснет. А он бил холодно, ровно, методично, с тем же спокойствием, с каким уничтожал должников, вёл переговоры, застёгивал манжету, – только теперь это спокойствие было направлено на то, чтобы забить человека до смерти. И я поняла, глядя на это, что он не остановится. Что в нём что-то сломалось окончательно, что он перешёл черту, за которой уже нет расчёта, нет карьеры, нет кодекса, – есть только то, что этот человек посмел, и что за это он заплатит всем.
Я не могла двинуться первые секунды.
Это стыдно, но это правда – первые секунды я стояла, как все, оледенев, не в силах пошевелиться. Тело меня не слушалось. Я смотрела через стекло, как человек, которого я люблю, превращается в кого-то, кого я не знаю, – и ужас держал меня на месте.
Кровь была везде. На стекле, на столе, на белой рубашке Мэтью, на моих любимых его руках, которыми он держал меня по ночам, – теперь этими руками он бил, и бил, и бил.
Кто-то закричал «остановите его!». Кто-то из мужчин рванулся к двери и не решился войти – потому что войти к Мэтью сейчас было всё равно что войти к зверю. Джен стояла белая, прижав ладони ко рту. Рэй, охранник, бежал через весь зал, расталкивая застывших людей, но он был далеко, в другом конце, он не успевал, все понимали, что он не успевает.
Оуэн уже не закрывался толком. Он обмяк, оседал, и только слабо поднимал руку, и Мэтью отбивал эту руку и бил снова, и я поняла с ледяной ясностью, что ещё несколько ударов – и Оуэн перестанет двигаться совсем.
Никто не мог его остановить.
Никто, кроме меня.
И вот тогда моё тело наконец послушалось.
И я побежала.
Я ворвалась в кабинет.
Оуэн лежал на полу у стены, скорчившись, закрывая голову руками, и между пальцев текла кровь, а Мэтью стоял над ним и заносил кулак снова, – и я бросилась между ними, я встала между ним и Оуэном, и схватила его за занесённую руку обеими руками, повисла на ней.
– Мэтью! Стой! Стой, стой, пожалуйста!
Он не услышал.
Вот что было страшнее всего – он меня не услышал. Он смотрел на Оуэна поверх меня, тем пустым страшным взглядом, и рука под моими пальцами была как камень, и он стал высвобождать её, чтобы ударить снова, и я поняла, что он сейчас просто отодвинет меня и продолжит, что он меня даже не видит.
– Мэтью! – Я вцепилась в его лицо ладонями, повернула к себе, заставила смотреть на меня, а не на Оуэна. – Посмотри на меня! На меня смотри! Это я! Это Лира!
Что-то дрогнуло.
Его взгляд, пустой, ледяной, наткнулся на моё лицо – и на секунду замер, будто он не сразу узнал меня, будто выныривал откуда-то из-под воды.
– Он тебя... – проговорил Мэтью, и голос был чужой, низкий, страшный. – Он тебя трогал. Он сказал, что трогал тебя. Он тебя шантажировал. Он смеет...
– Это неправда, что он меня трогал, он соврал, чтобы тебя разозлить! Мэтью, послушай меня! – Я держала его лицо, я не отпускала, я плакала. – Да, он меня шантажировал. Да. Из-за фото. Но он меня не трогал, он врёт, он хотел, чтобы ты сделал именно это, понимаешь? Именно это! Он хотел, чтобы ты его убил при всех и погубил себя! Это его план! Не делай того, чего он хочет!
Я видела, как это до него доходит. Медленно, сквозь ярость.
– Посмотри вокруг, – сказала я тихо, держа его лицо в ладонях, глядя ему в глаза. – Посмотри. Весь отдел смотрит. Камеры. Если ты его убьёшь – ты сядешь. И я тебя потеряю. Навсегда. Ты этого хочешь? Оставить меня одну? Ради того, чтобы добить того, кто этого и добивался?
Его рука, занесённая, дрожала.
– Мэтью. – Я прижалась лбом к его лбу, и слёзы текли у меня, и капали на его рубашку, всю в чужой крови. – Пожалуйста. Ради меня. Не ради него, не ради карьеры, не ради правил. Ради меня. Остановись. Пожалуйста. Я тебя прошу. Ради меня.
И он остановился.
Рука опустилась. Медленно, будто он возвращал контроль над собственным телом по частям. Он опустил кулак, и посмотрел на меня, только на меня, – и в его глазах, там, где секунду назад была пустота, вдруг проступил ужас. Ужас человека, который очнулся и увидел, что сделал.
Он отступил от Оуэна на шаг. Потом ещё.
Он смотрел на свои руки – в крови, – потом на меня, и дышал тяжело, рвано, и вся его броня, всё его страшное спокойствие осыпались, и передо мной стоял просто человек, который только что чуть не убил другого и остановился лишь потому, что она попросила.
– Лира, – сказал он, и голос сломался на моём имени. – Лира, я...
– Я здесь, – сказала я, обнимая его, не боясь крови, ничего не боясь, притягивая его к себе. – Я здесь. Всё. Всё. Ты остановился. Ты остановился ради меня. Всё хорошо.
Хотя ничего не было хорошо.
За моей спиной хрипел на полу избитый Оуэн. Вокруг, за стеклом, стоял в шоке весь отдел, и уже кто-то звонил, и уже бежала охрана, и уже ничего нельзя было сделать вид, что не было. Наша тайна перестала быть тайной самым страшным способом. Его карьера рушилась прямо сейчас, на глазах у ста человек. Всё, чего я так боялась, чего я пыталась не допустить ценой собственного счастья, – всё случилось, в одну минуту, из-за одного пьяного, доведённого до края человека.
Но Мэтью стоял в моих руках, живой, не убийца, – потому что я успела.
Потому что из всех людей на земле только я могла его остановить.
И, обнимая его, чувствуя, как колотится его сердце, как дрожат его плечи, я поняла одну вещь, ясно и окончательно, сквозь весь ужас происходящего:
он готов был убить за меня.
И остановился только ради меня.
И что бы ни случилось теперь – а случиться должно было многое, – этого у нас уже никто не отнимет.
Дальше всё было как в тумане.
Прибежал Рэй, за ним ещё двое охранников. Кто-то вызвал скорую. Оуэна подняли с пола – он был жив, в сознании, стонал, лицо разбито, но жив, – и я, помню, поймала себя на диком, стыдном облегчении не за него, а за Мэтью: жив, значит, не убийство, значит, ещё не всё потеряно.
Оуэна увели вниз, к скорой. Он шёл, поддерживаемый с двух сторон, и у самой двери обернулся и посмотрел на меня – одним глазом, второй уже заплыл, – и в этом взгляде не было торжества, которого я боялась. Была пустота. Он проиграл всё, что хотел, – он не получил меня, не разбил нас, а получил только разбитое лицо и конец карьеры, потому что нападение он спровоцировал, но фото-то шантаж, и это тоже всплывёт. Он сжёг всех, включая себя. Такие люди всегда сжигают и себя.
Мэтью не сопротивлялся.
Он стоял посреди кабинета, в окровавленной рубашке, и позволил Рэю взять себя под локоть, и не отрывал глаз от меня. Только от меня. Весь мир вокруг рушился – сбегался народ, кто-то снимал на телефон, кто-то из руководства уже спускался с верхних этажей, – а он смотрел только на меня, будто я была единственное, что держало его на плаву.
– Всё будет хорошо, – сказала я ему одними губами, через весь кабинет. – Слышишь? Я с тобой.
Он чуть кивнул. И его увели – не в наручниках, но крепко, – в кабинет руководства, разбираться, объясняться, отвечать.
А я осталась стоять посреди разгромленного кабинета, одна, под взглядами ста человек, для которых я в эту минуту перестала быть милой новенькой Лирой и стала той самой – из-за которой директор чуть не убил человека. Женщиной в центре скандала. Той, ради которой.
Джен подошла ко мне, осторожно, и тронула за плечо.
– Лира, – сказала она тихо. – Пойдём. Тебе нельзя тут стоять. Пойдём, я тебя уведу.
Я позволила себя увести.
И, проходя через опенспейс, через расступающуюся толпу, чувствуя на себе сотни взглядов – потрясённых, любопытных, осуждающих, – я не опустила голову.
Я не пряталась. Впервые я не хотела быть незаметной, не хотела извиняться за то, что существую. Пусть смотрят. Да, это из-за меня. Да, он сделал это ради меня. Я не стыдилась ни его, ни себя, ни того, что между нами было.
Три месяца назад в этот офис вошла девочка, которая всем улыбалась и просила прощения за то, что уронила обед.
Через опенспейс, полный людей, шла женщина, за которую мужчина готов был сесть в тюрьму.
Я не знала, что нас ждёт впереди. Скандал, комплаенс, увольнения, может быть, полиция. Всё, чего я боялась, обрушилось разом, и обломки ещё падали.
Но одно я знала твёрдо, идя с высоко поднятой головой через притихший зал:
назад я не хочу.
Ни к прежней Лире, ни к прежней жизни, ни к безопасности, в которой меня никто никогда так не любил.
Что бы ни было дальше – я пройду это с ним.
Глава 20. Отстранение
Глава 20. Отстранение
Мэтью отстранили в тот же день.
Не уволили – пока. Отстранили от должности до окончания внутреннего расследования, с формулировкой, которую мне потом пересказала Джен: «в связи с инцидентом, повлёкшим причинение вреда сотруднику». Сухо. По-банковски. Как будто человека не били кулаками до крови на глазах у ста свидетелей, а просто «имел место инцидент».
Его увели с этажа под конвоем из двух охранников и человека из безопасности, и он не сопротивлялся, шёл ровно, с прямой спиной, в окровавленной рубашке, – и у самых лифтов обернулся и нашёл меня глазами в толпе.
Я стояла у своего стола, и меня трясло, и Джен держала меня за плечо.
Он посмотрел на меня – одну долгую секунду, – и я прочитала по его губам, беззвучно, через весь зал:
«Не бойся.»
А потом двери лифта закрылись, и его не стало.
Меня не тронули. В тот день.
Я сидела за столом, оглушённая, и не могла работать, и никто от меня этого не ждал. Вокруг гудел растревоженный улей – все шептались, все оборачивались на меня, все уже знали, что директора отстранили из-за романа с новенькой из клиентского сервиса, и что новенькая – это я.
Я стала главной новостью двадцать второго этажа.
Раньше меня бы это раздавило. Прежняя Лира сгорела бы со стыда, забилась бы в угол, извинялась бы перед всеми за то, что дышит. А я сидела прямо, смотрела в монитор, ничего не видя, и повторяла про себя одно: он жив, Оуэн жив, значит, не тюрьма за убийство. Значит, ещё можно бороться.
В обед меня вызвали в комплаенс.
Двадцать третий этаж, куда я раньше не поднималась. Стеклянный кабинет, женщина по фамилии Оканья – я слышала о ней, её боялись даже больше, чем Кейна, но по-другому: Кейна боялись как грозу, а её как аудитора. Она была спокойная, сухая, с двумя телефонами на столе, и смотрела на меня без всякого выражения.
– Садитесь, мисс Хартли.
Я села.
– Вы понимаете, зачем вы здесь.
– Понимаю.
– Расскажите мне о ваших отношениях с мистером Кейном.
И я рассказала.
Не всё – но правду. Что да, между нами была связь. Что да, мы её скрывали, нарушая кодекс. Что я знаю, что это моя вина тоже, не только его. Я говорила ровно, не оправдываясь, не плача, – я решила, что не буду ни выгораживать себя за его счёт, ни топить его, чтобы спасти себя. Я говорила правду, потому что врать я устала, потому что враньё и довело нас всех до этого дня.
Оканья слушала, не перебивая, делая пометки.
– А мистер Брайт? – спросила она. – Свидетели говорят, он пришёл в кабинет мистера Кейна с телефоном. Показал что-то. После чего началось... то, что началось. Что он показал?
Я молчала секунду.
А потом решила: хватит покрывать. Хватит нести всё одной. Оуэн начал эту войну – пусть отвечает.
– Фотографию, – сказала я. – Нас с мистером Кейном. Он снял её тайно и шантажировал меня ею несколько недель. Требовал, чтобы я была с ним мила, потом – чтобы ушла от Кейна. Угрожал отправить фото вам, если я откажусь. Вчера был последний срок. Сегодня он пришёл привести угрозу в исполнение.
Оканья подняла на меня глаза.
Впервые за весь разговор в её лице что-то изменилось.
– У вас есть доказательства шантажа?
– Переписка, – сказала я. – В рабочем мессенджере есть намёки. И... – я запнулась, – и, наверное, свидетели видели, как он постоянно ко мне подходил. Джен говорила, что мы «спелись». Я могу дать все свои переписки. Всё, что есть.
Оканья долго смотрела на меня.
– Мисс Хартли, – сказала она наконец. – Вы понимаете, что этим вы усложняете дело мистера Кейна ещё больше? Одно дело – нарушение кодекса о личных отношениях. Другое – избиение. Но если всплывёт, что за всем этим стоял шантаж, что мистер Брайт довёл ситуацию намеренно... это уже не просто драка. Это меняет всю картину.
– Я знаю, – сказала я. – Поэтому и говорю. Пусть будет вся картина. Целиком. Мне нечего больше скрывать. Я устала скрывать. От этого всем стало только хуже.
Она кивнула, медленно, и что-то записала.
– Хорошо, – сказала она. – Идите. И, мисс Хартли. – Она посмотрела на меня. – Не увольняйтесь сгоряча и никуда не уезжайте. Вы нужны как свидетель. Возможно, вы – единственное, что может ему помочь.
Когда я спустилась обратно на двадцать второй, меня перехватил Ник.
Он выглядел ужасно – бледный, взъерошенный, без своей обычной весёлости, будто из него выпустили весь воздух. Он затащил меня в пустую переговорную и закрыл дверь.
– Ли, – сказал он. – Это правда? Что Оуэн тебя шантажировал? Что он всё это подстроил?
– Правда.
Он провёл рукой по лицу.
– Господи, – сказал он. – А я-то. Я думал, вы с ним... ну, что у вас что-то. Я даже ревновал, представляешь? Психовал, что ты со мной отшилась, а с ним вечно. А он тебя, оказывается...
– Ник, ты не знал.
– Я должен был! – Он стукнул кулаком по столу. – Я его друг, я его двадцать раз видел с этим телефоном, я замечал, что он на тебя как-то не так смотрит, – и ничего. Ничего не сделал. А ведь всё это, – он обвёл рукой в сторону разгромленного кабинета, – всё это началось с нашего дурацкого пари. С моего дурацкого пари. Я его затеял. Я.
Он сел, обхватив голову руками.
Мне стало его жалко – по-настоящему. Ник был легкомысленный, шумный, но не злой, совсем не злой, и он сейчас искренне мучился.
– Ник, – сказала я, садясь рядом. – Пари затеяли вы вдвоём. Но шантаж придумал он один. Обида – его. Ты тут ни при чём. Ты просто дурачился, а он...
– А он всерьёз, – тихо сказал Ник. – Да. Он всегда был такой. Тихий, а внутри – знаешь. – Он поднял на меня глаза. – Ли. Скажи, чем помочь. Кейну. Тебе. Что угодно. Я серьёзно. Я был свидетелем, я видел, как Оуэн пришёл первый, как он начал. Я всё расскажу, кому надо, как было. Кейн – сволочь, конечно, гонял нас, но... но он остановился ради тебя. Я видел. Так не гоняют, если не любят.
Я сжала его руку.
– Спасибо, Ник, – сказала я, и у меня защипало в глазах. – Расскажи. Правду. Это всё, что нужно.
– Расскажу, – сказал он твёрдо. – Слово.
И впервые за весь этот страшный день мне стало чуточку легче. Потому что я поняла, что не одна. Что за Мэтью – вопреки всему, вопреки страху, который он наводил на весь этаж, – найдутся люди, готовые сказать правду. Начиная с Ника, которого он гонял по работе месяцами.
Так не гоняют, если не любят, сказал Ник.
Он, конечно, имел в виду не то. Но он был прав больше, чем думал.
Вечером я поехала к нему.
Я не спрашивала, можно ли, – просто взяла такси до Трайбеки, назвала консьержу его фамилию, и консьерж, который раньше кивал Кейну и не смотрел на меня, теперь посмотрел на меня внимательно, будто узнал, и позвонил наверх, и Мэтью сказал впустить.
Он открыл дверь сам.
Он переоделся – рубашка была чистая, – но руки выдавали всё: костяшки разбиты, содраны, одна рука перевязана. Лицо усталое, серое, но спокойное. Слишком спокойное.
– Ты пришла, – сказал он, и в голосе было удивление, настоящее, будто он не ожидал.
– Конечно пришла. – Я вошла, обняла его, осторожно, боясь задеть руки. – Куда я денусь. Ты как?
– Меня отстранят окончательно, – сказал он ровно, закрывая дверь. – Скорее всего, уволят. Возможно, будет иск от Брайта – за причинение вреда. Возможно, дело дойдёт до полиции, если он захочет. Карьере конец в любом случае. Восемь лет коту под хвост.
Он говорил это спокойно, перечислял, как перечислял всегда, – сроки, риски, последствия, – и это спокойствие меня пугало.
– Мэтью...
– И знаешь, что странно, – сказал он, и впервые в его голосе появилось что-то живое. Он подошёл к окну, посмотрел на город. – Я не жалею.
– Что?
– Я думал, что буду жалеть. Я всю жизнь строил эту карьеру. Я отказался от всего ради неё – от друзей, от нормальной жизни, от того, чтобы кого-то к себе подпускать. Я стал тем, кем стал, потому что решил однажды, что контроль важнее всего, что если всё держать в руках, тебя не смогут ранить. – Он повернулся ко мне. – И вот я потерял контроль. Полностью. Впервые за двадцать лет. Я избил человека при ста свидетелях, потому что он посмел тебя тронуть – вернее, солгать, что тронул. Я разрушил всё, что строил. И я не жалею. Я бы сделал это снова.
– Не говори так.
– Это правда. – Он подошёл ко мне, взял моё лицо в свои разбитые руки, осторожно. – Когда он сказал, что трогал тебя, – я не думал. Впервые в жизни я не думал. Я просто знал, что убью его. И знаешь, что меня остановило? Не разум. Не страх тюрьмы. Не карьера. Ничего из того, что раньше меня всегда останавливало.
– Что тебя остановило?
– Ты, – сказал он просто. – Твой голос. Ты сказала «ради меня». И это оказалось сильнее всего остального. Сильнее двадцати лет контроля. – Он смотрел мне в глаза. – Ты понимаешь, что это значит? Ты – единственное, что сильнее меня. Единственное, чему я подчиняюсь. Это должно меня пугать. А меня не пугает. Мне впервые за всю жизнь... спокойно.
У меня текли слёзы, я даже не заметила когда начала.
– Я хотела уйти от тебя, – выпалила я. – Сегодня. Я собиралась сегодня сказать тебе, что всё кончено. Чтобы спасти тебя. Оуэн поставил условие – уйди сама, или я отправлю фото. И я решила уйти. Я репетировала перед зеркалом, как буду тебе врать, что разлюбила. Вчерашняя ночь – это было прощание. Я прощалась с тобой, а ты не знал.
Он замер.
– Так вот что это было, – сказал он тихо. – «Как будто уезжаешь».
– Да.
– Ты собиралась разбить нам обоим сердце, – сказал он, – чтобы спасти мою карьеру.
– Да.
– Дурочка, – сказал он, и это прозвучало нежнее любого признания в любви. Он притянул меня к себе, прижал, уткнулся лицом в мои волосы. – Глупая, невозможная, добрая моя дурочка. Ты правда думала, что карьера мне важнее тебя? После всего?
– Я думала, что защищаю тебя.
– Ты меня защищала весь этот месяц, – сказал он. – Одна. Несла это одна, врала мне, мучилась, – чтобы я не наделал глупостей. – Он отстранился, посмотрел на меня. – И я всё равно наделал. Так что твоя жертва была напрасной. Прости меня. Ты держала это одна, а я не удержался в первую же секунду.
– Ты держался месяц, – сказала я. – Ты терпел мою ложь, мои увёртки, Оуэна рядом со мной – целый месяц. Ты сломался только когда он соврал про то, что трогал меня.
– Да. – Что-то потемнело в его лице. – Вот этого я не смог. Мысли, что он... – Он не договорил. – Не смог.
Я обняла его крепче.
– Всё, – сказала я. – Хватит. Теперь мы вместе. Что бы ни было – вместе. Больше никаких тайн, никаких «я одна справлюсь», никаких прощаний. Договорились?
Он держал меня и молчал.
– Договорились? – повторила я.
– Договорились, – сказал он наконец. – Никаких тайн.
И той ночью, в его квартире, где на полке стояли две чашки, он любил меня не как раньше.
Не властно, не контролируя, не ведя. Он держал меня так, будто боялся, что я исчезну, – медленно, отчаянно, лицом к лицу, не отрывая взгляда. Его разбитые руки были осторожны, а сам он – беззащитен, как никогда, потому что в этот день он потерял всё, кроме меня, и теперь я была единственным, что у него осталось, и он держался за меня, как держатся за последнее.
Мы лежали лицом к лицу на его кровати. Он входил медленно, почти осторожно – его разбитые костяшки болели, и он не мог опираться на руки как обычно. Поэтому я обхватила его ногами, притянула ближе, и он двигался короткими, глубокими толчками, глядя мне в глаза всё время.
– Не уходи от меня, – шептал он в губы. – Что бы ни было… даже чтобы спасти… никогда больше не пытайся уйти.
Я целовала его разбитые губы, его скулы, место под ухом. Проводила пальцами по его спине, чувствуя, как дрожат мышцы.
Он кончил тихо. Почти беззвучно. Только сильнее прижал меня к себе и выдохнул моё имя в волосы. Я последовала за ним – долгий, тёплый оргазм, больше похожий на волну облегчения, чем на вспышку.
Потом мы лежали, переплетённые, и он гладил меня по спине разбитой рукой, пока не уснул.
Впервые за много лет – по-настоящему уснул.
Я ошибалась, конечно.
Но в ту ночь я этого ещё не знала. В ту ночь я просто спала в объятиях человека, который разрушил свою жизнь ради меня и не жалел об этом, – и это был, несмотря ни на что, один из самых счастливых снов в моей жизни.
