Текст книги "Милашка для директора (СИ)"

Автор книги: Сабрина Нова

Соавторы: Рианна Дарк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4. Наказание

Глава 4. Наказание

«Вчерашнего не было» продержалось три дня.

Три дня мы играли в эту игру, и я даже не знала, кто из нас играл хуже.

Он был безупречен. Он проходил мимо моего стола, не глядя. Он вёл планёрки, обращаясь ко мне ровно так же, как ко всем, – то есть почти никак. Он перестал покупать мне сэндвичи, и я поймала себя на том, что мне этого не хватает, и разозлилась на себя, потому что скучать по сэндвичу, который тебе не купили, – это уже клиника.

Я старалась тоже. Честно старалась.

Но у меня всё валилось из рук.

Я пролила кофе на клавиатуру. Я отправила Ренате письмо, начатое «Уважаемый», хотя Рената женщина. Я дважды нажала не ту кнопку в лифте и приехала не на тот этаж. Тело меня не слушалось – оно жило само по себе, и жило оно этими тремя днями в режиме постоянного ожидания: не пройдёт ли он мимо, не посмотрит ли, не окажется ли рядом.

Потому что помнило.

Голова говорила «вчерашнего не было», а тело помнило всё до последней секунды: его руку на затылке, его рот, то, как он на мгновение потерял своё безупречное спокойствие, как у него сорвался голос на «уходите». Я закрывала глаза в метро – и оказывалась обратно у того стола. Я мыла посуду дома – и вспоминала, как вцепилась в его рубашку. Это было невыносимо и это было прекрасно, и я не могла решить, чего в этом больше.

Хуже всего было то, что он-то держался.

Три дня – идеально. И это меня почему-то задевало сильнее всего: что для меня всё рухнуло, а он ходит застёгнутый, ровный, и «вчерашнего не было» ему, кажется, даётся легко.

А потом я поймала одну деталь.

На третий день, на планёрке, я потянулась за своим стаканом воды – и он в ту же секунду отвёл глаза. Быстро. Слишком быстро. Он смотрел на меня – а когда я подняла голову, отвёл взгляд, ровно так, как отводят, когда не хотят, чтобы поймали.

И я поняла, что он не держится.

Он делает вид, что держится. А это совсем другое.

И от этого понимания мне стало так тепло и так страшно, что я пролила воду прямо на планёрке, на свои же бумаги, и все обернулись, и Ник сказал «Ли, ты сегодня стихия», и я сгорела со стыда, а Кейн смотрел в свои листы и не поднял глаз, но я видела – я теперь всё видела, – что уголок его рта был напряжён. Он сдерживал не улыбку. Он сдерживал всё.

Ник, кстати, оттаял.

Наказание кончилось так же внезапно, как началось, – просто в какой-то понедельник Кейн перестал их гнобить, отпустил, будто наигрался. Ник отоспался, вернул себе цвет лица и болтливость, и снова начал крутиться у моего стола, – но что-то в нём изменилось.

Он больше не подкатывал.

То есть шутил, звал на обед, называл «Ли», – но того, прежнего напора, охотничьего, не было. Как будто из него вынули какую-то деталь.

– Слушай, – сказал он мне как-то, понизив голос. – А ты не знаешь, за что он на нас так взъелся? Мы с Оуэном голову сломали.

– Нет, – соврала я. – Понятия не имею.

– Странно это, – сказал Ник задумчиво. – Ни с того ни с сего. Как будто мы что-то сделали, а что – непонятно.

Я смотрела в монитор и молчала.

– Оуэн говорит, – Ник понизил голос ещё, – что это из-за тебя.

Я замерла.

– В смысле?

– Не знаю, в каком смысле. Он так сказал. Что это из-за тебя. – Ник пожал плечами. – Я говорю – бред, при чём тут Ли. А он так посмотрел... ну ты знаешь, как он смотрит. И говорит: «подумай сам».

Я очень внимательно двигала мышкой по экрану, не двигая курсор.

– Не понимаю, о чём он, – сказала я.

– И я не понимаю, – сказал Ник. – Ладно. Пойду. Ты обедала?

– Обедала.

– Врёшь. Пошли.

И я пошла, потому что это было проще, чем сидеть под взглядом Оуэна, который теперь смотрел на меня по-новому – тихо, внимательно, будто складывал что-то в уме, и складывал уже почти до конца.

С Абади всё случилось в четверг.

Я к тому времени вела его дело уже вторую неделю, и вела не так, как надо. Я это знала. Надо было сухо, по правилам: оценка залога, перспективы взыскания, рекомендация. А я вместо этого созвонилась с ним.

Мне никто не разрешал звонить должникам. Но и не запрещал прямо, а в моей голове это означало «можно», и я набрала номер, который был в деле, и попала на самого Сола Абади, и мы проговорили сорок минут.

Он оказался именно таким, каким я его представляла по письмам. Усталый, вежливый, шестьдесят один год, восемнадцать лет своей химчистки, и во время разговора где-то за его спиной шипел пар и звякал колокольчик над дверью, и один раз женский голос позвал его «Сол, тебя к третьей машине», и он сказал «минуту, мисс Хартли, я на телефоне с банком», – и таким гордым и испуганным было это «я на телефоне с банком», что у меня сжалось сердце.

Я не должна была говорить ему то, что сказала.

Я сказала, что банк, скорее всего, предложит реструктуризацию, но что условия будут жёсткими, и что ему стоит нанять юриста, прежде чем что-либо подписывать, и что есть один пункт, на который надо смотреть особенно внимательно, потому что он невыгодный.

Я, по сути, играла против собственного банка. Из жалости. Потому что услышала за спиной шестидесятиоднолетнего человека шипение пара и поняла, что он потеряет не «актив», а дело всей жизни.

Я положила трубку и почувствовала себя хорошо.

Полчаса.

Ровно полчаса я чувствовала себя хорошо – а потом на телефоне загорелся внутренний вызов, и на экране было одно слово: «КЕЙН».

– Зайдите.

Всё. Одно слово, и отбой.

Я шла к его кабинету, и ноги были ватные, и я перебирала в голове, что я сделала не так, и вариантов было слишком много.

Дверь была открыта. Он сидел за столом, и перед ним лежала распечатка – я узнала формат, это была расшифровка телефонного разговора, наши все писались, – и я поняла, что он знает. Всё. До последнего слова.

– Закройте дверь.

Я закрыла.

– Садитесь.

Я села.

Он не стал сразу говорить. Он взял распечатку, надел – я впервые это увидела – тонкие очки в металлической оправе, от которых он стал старше и опаснее, и прочитал вслух, ровно, без выражения:

– «Я бы на вашем месте наняла юриста, прежде чем что-то подписывать. И посмотрите внимательно на пункт о дополнительном обеспечении. Он невыгодный». – Он снял очки. – Это вы сказали должнику банка. По записываемой линии.

– Я...

– Вы понимаете, что вы сделали?

– Я помогла человеку, который...

– Вы играли против банка, – сказал он. – Вашего работодателя. В пользу его контрагента. На записи. Любой, кто откроет эту расшифровку, сделает вывод, что сотрудник особых активов учит должников, как выторговать у нас условия получше. Вы понимаете, чем это пахнет? Не для банка. Для вас лично.

– Мне всё равно.

– Вам не всё равно. – Он положил распечатку на стол, ровно, край к краю. – У вас аренда в Астории, которую вы тянете впритык. У вас мать, которой вы помогаете. У вас эта работа, за которую вы держитесь обеими руками, потому что она платит вдвое больше прежней. Вам очень даже не всё равно. Вы просто из тех, кто сначала жалеет чужого человека, а потом вспоминает про себя.

Я задохнулась от того, как точно и холодно он меня разложил.

– Откуда вы...

– Я читаю все дела, – сказал он. – В том числе ваше.

– Это подло.

– Это моя работа.

Я стояла, и внутри у меня всё кипело – от того, что он прав, от того, что он копался в моём деле, от того, что он свёл всё, что во мне есть живого, к строчкам в анкете.

– Пусть подло, – сказала я, и голос у меня задрожал, но я не остановилась. – Пусть я потеряю работу. Но я не могла иначе. Вы не слышали его голос. Вы там сидите со своими расшифровками и видите строчки, «контрагент», «позиция», «обеспечение», – а я слышала живого человека, у которого за спиной шипел пар, и который сказал «я на телефоне с банком» так гордо, будто это честь. Восемнадцать лет он платил вам вовремя. Восемнадцать. А когда у него случилась беда, вы четырнадцать раз ответили ему штампом. Штампом! И вы хотите, чтобы я добавила пятнадцатый?

Он молчал.

– Так вот нет, – сказала я. – Я сказала ему нанять юриста. И скажу снова. Может, это невыгодно банку. Но это правильно. И если за то, чтобы быть человеком, здесь увольняют, – увольняйте.

Тишина.

Он смотрел на меня долго, и я не могла прочитать этот взгляд, – в нём было раздражение, и злость, и что-то ещё, что-то тёмное и горячее, от чего у меня по коже пошли мурашки, хотя в кабинете было тепло. Он смотрел на меня так, как смотрят не на провинившуюся сотрудницу. Он смотрел на меня так, будто я – самое непонятное и самое притягательное, что попадалось ему за долгое, долгое время.

– Вот в этом вся проблема, – сказал он тихо, почти себе.

– В чём?

– В том, что вы правы. И в том, что так нельзя.

Он обошёл вокруг, оказавшись между мной и дверью.

– Встаньте, – сказал он.

Я встала.

Не потому что решила – потому что он сказал, и тело послушалось раньше головы. Он тоже поднялся, обошёл стол, и подошёл к двери, и я услышала, как повернулся замок, а потом он нажал кнопку на стене, и жалюзи поехали вниз, отрезая нас от зала, планка за планкой, и в кабинете стало тише и темнее, только свет из окна за его спиной.

Сердце у меня колотилось где-то в горле.

– То, что вы сделали, – сказал он, подходя, – называется нарушением. Серьёзным. За такое увольняют.

– Тогда увольняйте.

– Я не хочу вас увольнять.

Он остановился передо мной, близко. Слишком близко для разговора о нарушениях. Я чувствовала тепло, идущее от него, и запах, и то, как он смотрит на меня сверху вниз, – и в этом взгляде не было ничего от начальника, распекающего сотрудника.

– Я хочу, – сказал он тихо, – чтобы вы запомнили. Раз навсегда. Что бывает, когда вы даёте слабину.

– Я не давала слаб...

– Дали. – Он поднял руку и убрал прядь волос с моего лица, заправил за ухо, медленно, и от этого простого движения у меня перехватило дыхание. – Вы пожалели человека. Это слабость. Здесь за неё платят.

– И как вы... – голос не слушался, – как вы собираетесь меня наказывать? Выговор?

– Нет.

Его рука спустилась с моего виска – по щеке, по шее, к ключице, – и легла мне на горло. Не сжимая. Просто легла, тёплой ладонью, большой палец сбоку, и я почувствовала, как под его пальцами колотится мой собственный пульс, быстро, часто, выдавая меня с головой.

– Вчерашнего не было, – напомнила я шёпотом. Последняя попытка. – Вы сами сказали.

– Не было, – согласился он. – И этого не будет.

И его вторая рука легла мне на бедро.

Он развернул меня – спиной к себе, лицом к столу, – и положил ладонь мне между лопаток, и наклонил, несильно, так что мне пришлось опереться руками на столешницу. Я стояла, согнувшись над его столом, и он стоял вплотную сзади, и я чувствовала его всего вдоль спины.

– Что вы делаете, – выдохнула я.

– Учу вас.

Его рука прошла по моему бедру вниз, к краю юбки, и медленно потянула ткань вверх. Я должна была остановить его. Я знала, что должна, – голова кричала мне это, – но тело моё уже плавилось, уже подавалось, и когда его ладонь легла на голую кожу бедра, я услышала собственный вздох, и он был совсем не про «остановитесь».

Он не спешил.

Вот что было невыносимо – он никуда не спешил. Он вёл ладонь по внутренней стороне бедра, вверх, туда, где кожа тоньше всего, и там останавливался, и вёл обратно вниз, и снова вверх, чуть выше, и с каждым разом я всё сильнее подавалась назад, к нему, сама, не в силах удержаться, и с каждым разом мне всё меньше хотелось, чтобы это кончалось.

– Скажите «нет», – сказал он мне на ухо. – И я перестану. Прямо сейчас.

Я молчала.

– Одно слово, Хартли. Скажите его.

Я не сказала.

Я стояла, согнувшись над его столом, с задранной юбкой, с его дыханием у своего уха, и знала, что стоит мне произнести одно короткое слово – и всё закончится, он отпустит, я уйду. И я не произносила его. Я вцепилась в край стола и молчала, и это молчание было громче любого «да».

– Вот, – сказал он тихо, с чем-то похожим на удовлетворение. – Вот и вся ваша твёрдость.

Его пальцы скользнули между моих ног – поверх белья, – и я дёрнулась и застонала, и он замер.

– Мокрая, – сказал он.

И в его голосе не было ни насмешки, ни холода. Он сказал это тихо, глухо, севшим голосом – как человек, которого то, что он нашёл под своей рукой, самого лишает опоры. Он это обнаружил, и это его достало, и я услышала, как у него сбилось дыхание, и как он на секунду прижался ко мне сзади всем телом, будто не смог удержаться, – и я почувствовала, как он твёрд, и от одного этого у меня потемнело в глазах.

Он отодвинул тонкую ткань в сторону.

И коснулся меня – там, где я вся горела, – и повёл пальцем, медленно, точно, и сразу нашёл то место, от которого у меня подкосились ноги, будто знал заранее каждое моё движение.

Я осела на локти.

Голова у меня работала.

Она сообщала мне по пунктам: дверь заперта, жалюзи опущены, я согнута над столом директора с задранной юбкой, я только что играла против банка, а теперь позволяю ему это, и кодекс, и увольнение, и что я ничья, помнишь, ты ничья, – а тело в это время подавалось назад, к его руке, само, требуя больше, и я слышала свои собственные звуки, тихие, просящие, и не могла их остановить.

Он вёл меня к краю.

Медленно, точно, чувствуя каждое моё движение: там, где я замирала, он давил чуть сильнее, там, где становилось слишком, отпускал. Он не брал своё – он не думал о себе. Он вёл меня, читал меня, доводил, и это было в сто раз хуже, чем если бы он просто меня использовал, потому что это была не грубость, это было внимание, невыносимое, точное внимание к тому, где мне хорошо.

Второй рукой он собрал мои волосы и намотал на кулак – не дёргая, просто держа, – и от этого меня выгнуло, и я вжалась щекой в холодную столешницу, и застонала в неё.

– Тише, – сказал он. – За стеклом люди.

– Тогда перестаньте, – выдохнула я, не веря сама себе, потому что «перестаньте» было последним, чего я хотела.

– Не перестану, – сказал он. – И вы не хотите, чтобы я переставал. Скажите, что не хотите.

Я замотала головой, вжатой в стол.

– Скажите.

– Не хочу, – прошептала я. – Не переставайте. Пожалуйста.

– Вот, – сказал он, и в голосе у него была тьма. – Вот теперь честно.

И он ускорился.

Я почти дошла.

Я почувствовала, как оно поднимается – низко, от копчика, тугой горячей волной, – и подалась к нему, и застонала громче, и всё во мне сжалось перед —

он убрал руку.

Совсем.

Я вскрикнула – от неожиданности, от того, как всё оборвалось, – и он поймал меня за бёдра, удержал согнутой над столом, и наклонился, и сказал мне на ухо, тихо, ровно, снова наглухо закрывшись:

– Вот что бывает, когда вы даёте слабину.

Я задохнулась.

– Вы... вы не можете...

– Вы остаётесь ни с чем, – сказал он. – Как ваш Абади остался бы, если бы вы не влезли. Вы дали ему надежду, а потом её отняли бы правила. Я просто показал вам, как это чувствуется.

Он отпустил меня и отступил на шаг.

Я выпрямилась, дрожа, вся, на грани, с колотящимся между ног пульсом, которому не дали разрешиться, – и это было мучительно, физически мучительно, и он это знал, и сделал это нарочно.

Я одёрнула юбку трясущимися руками.

И обернулась к нему, и хотела что-то сказать – злое, обиженное, – и не смогла, потому что увидела его лицо.

Оно не было довольным.

Он вернул себе голос и своё гладкое пустое лицо, отступил на шаг – но лицо его было напряжённым, тёмным, и дышал он неровно, и я поняла, глядя на него, что это наказание вышло боком не только мне. Что он завёл меня – и завёлся сам, сильнее, чем рассчитывал. Что он стоит сейчас на том же краю, что и я, и держится из последних сил.

– Идите работать, – сказал он.

– Вы...

– Идите. Работать. – И тише, сквозь зубы, почти себе: – Пока я не передумал.

Я взяла себя в руки – насколько смогла, – и пошла к двери, и у самой двери, взявшись за ручку, обернулась.

– Знаете что, – сказала я, и голос у меня дрожал, но я всё равно сказала. – Вы думаете, что наказали меня. А по-моему, вы просто не выдержали. И вам теперь так же плохо, как мне.

Что-то полыхнуло у него в глазах.

– Выйдите, – сказал он. – Немедленно.

Я вышла.

И, идя через зал к своему столу, на ватных ногах, вся дрожащая, неудовлетворённая, злая и – стыдно признаться – счастливая, я думала только одно:

он не передумал. Но чуть не передумал.

И в следующий раз, кажется, передумает.

Дома я долго стояла под душем.

Вода была слишком горячая, я специально сделала слишком горячую, чтобы думать о температуре, а не о том, о чём думалось само. Не помогло. Я стояла, упершись лбом в кафель, и заново, помимо воли, проживала всё – его руку, его голос, «скажите нет и я перестану», то, как я не сказала.

Я не сказала.

Вот что не давало мне покоя. Не то, что он сделал, – а то, что я позволила. Что у меня была одна короткая возможность всё остановить, одно слово, и я вцепилась в край стола и промолчала, потому что не хотела, чтобы он останавливался. И он это знал. Он дал мне это слово специально – чтобы я сама, своим молчанием, выбрала.

Хитрый. Страшный. И он победил.

Я вышла из душа, завернулась в полотенце, села на край ванны и посмотрела на себя в запотевшее зеркало – смазанное пятно, ни лица, ни глаз.

– Ты попалась, – сказала я вслух этому пятну.

Пятно молчало.

Потому что это была правда. Три недели назад я приехала на эту работу обычной собой – доброй, счастливой, немного неловкой, готовой всех накормить и всем помочь. А теперь я стояла в своей ванной, в полотенце, дрожа не от холода, и думала о мужчине, который наказал меня так, что я до сих пор не пришла в себя, – и думала не «какой ужас», а «когда снова».

Вот это «когда снова» было хуже всего.

Я легла и не могла уснуть. Тело гудело, недоведённое, обманутое, и я лежала в темноте и злилась – на него, на себя, на то, как ловко он всё устроил.

А потом, уже засыпая, вспомнила его лицо в конце. Тёмное, напряжённое. Неровное дыхание. «Идите работать, пока я не передумал».

И улыбнулась в темноту.

Он думает, что наказал меня.

Но я видела его лицо. Ему было так же плохо, как мне. Может, хуже, – потому что он привык всё контролировать, а тут не смог.

В следующий раз, подумала я, засыпая, он не остановится.

И самое стыдное было в том, что я ждала этого следующего раза так, как не ждала ничего очень давно.

Наутро я пришла на работу и первым делом столкнулась с Оуэном.

Не случайно – я потом поняла, что он меня ждал. Он стоял у кофейного автомата, того самого, и когда я вошла в нишу, он не удивился, будто знал, что я приду сюда, а не на кухню.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе.

Я взяла стакан, нажала кнопку. Автомат заурчал.

– Как Абади? – спросил Оуэн.

Я замерла на секунду – совсем чуть-чуть, – и продолжила смотреть на льющийся кофе.

– Нормально. Веду.

– Кейн вчера долго вас держал.

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня спокойно, светло, внимательно, с той своей полуулыбкой, которая ничего не значила и значила всё.

– Разбирали дело, – сказала я. – Я накосячила. Он объяснял, как надо.

– Сорок минут, – сказал Оуэн. – При закрытых жалюзи.

Кофе перелился через край стакана. Я не заметила, как передержала.

– Ой, – сказала я, отдёргивая руку.

Оуэн смотрел на кофе, растекающийся по поддону. Потом на меня.

– Осторожнее, Лира, – сказал он тихо. – Обожжётесь.

И ушёл, а я стояла с обожжёнными пальцами и полным стаканом и понимала, совершенно ясно, что он говорил не про кофе.

Он знал.

Или почти знал. Он складывал это в уме с самого бара – как Кейн застёгивал мне пуговицу, как гнобил их с Ником ни за что, как держал меня сорок минут за опущенными жалюзи, – и картинка у него почти сложилась, и он давал мне понять, что она складывается.

Я вытерла руки, вылила лишний кофе и пошла к своему столу, и всю дорогу чувствовала спиной его светлый спокойный взгляд.

Впервые с того вечера в баре мне стало по-настоящему страшно.

Не за себя.

За него – за Кейна. Потому что если Оуэн знает, если Оуэн когда-нибудь захочет это использовать, – под удар попаду не я. Я всего лишь новенькая. А он – директор, у которого есть кодекс, репутация, должность, и связь с подчинённой, которая всё это обрушит.

Я села за стол и посмотрела через зал на угловой кабинет.

Он был там. Застёгнутый, недоступный, король.

И я впервые подумала о нём не «когда снова», а – «как его защитить».

И вот это, кажется, и было тем самым моментом, когда я по-настоящему попалась. Не тогда, когда промолчала у него на столе. А сейчас – когда испугалась не за себя, а за него.

Глава 5. Дверь, которую не закрыть

Глава 5. Дверь, которую не закрыть

После наказания стало только хуже – для нас обоих. Я слышала, как он отчитал кого-то из младших так, что тот вышел из кабинета белый. Я видела, как он трёт переносицу – новый жест, которого раньше не было. Я знала – не могла не знать, – что вечерами он остаётся один за опущенными жалюзи, потому что свет в его кабинете горел допоздна, а машина внизу ждала и ждала.

Мы оба разваливались.

И оба знали причину. И оба молчали. И это молчание становилось невыносимым с каждым днём.

Так продолжалось неделю. Ровно неделю. А потом наступил четверг, и всё рухнуло.

В тот четверг я осталась допоздна.

Не нарочно – так вышло. У меня горел срок по Гринлейн, тому самому делу Абади, будь оно неладно, и я засиделась, дописывая, и не заметила, как этаж опустел, как погас свет над дальними рядами, как за окнами стемнело и город внизу зажёгся огнями.

Я подняла голову только когда поняла, что мне нужен документ, которого у меня нет.

Он был в общей папке, к которой у меня не было доступа. А доступ был у Кейна.

Я посмотрела в сторону углового кабинета. Свет там горел. Дверь приоткрыта.

Я могла бы уйти. Я могла бы дописать завтра. Могла бы попросить документ утром, через Ренату, как я делала всё это время, держась от него подальше.

Но я устала держаться подальше.

Вот честное слово – я так устала за эту неделю притворяться, гореть и делать вид, что не горю, что в какой-то момент просто встала, взяла блокнот и пошла к его кабинету, и внутри у меня было пусто и звонко, как перед прыжком.

Я постучала по стеклу.

– Да.

Я вошла.

Он сидел за столом, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, и на столе перед ним не было работы – просто стакан с чем-то тёмным, виски наверное, к которому он, кажется, не притронулся. Он поднял на меня глаза, и я увидела, что он устал – по-настоящему, не по-рабочему, – и что моё появление он воспринял не как помеху, а как что-то другое, чего он и ждал, и боялся.

– Мне нужен документ, – сказала я. – По Гринлейн. Он в закрытой папке. У вас есть доступ.

– Поздно, – сказал он. – Идите домой.

– Мне нужно сдать завтра.

– Сдадите послезавтра.

– Вы же сами сказали – завтра.

– Я передумал.

Мы смотрели друг на друга через стол.

И в воздухе было так плотно, так натянуто, что я почти слышала звон, – вся эта неделя, весь этот несостоявшийся край, всё, что мы оба держали в себе, – оно висело между нами и не давало дышать.

– Хартли, – сказал он тихо, и голос был предупреждающий. – Идите домой. Сейчас.

– Почему.

– Потому что если вы не уйдёте сейчас, – сказал он, – я за себя не отвечаю.

Мне надо было уйти. Я знала. Он давал мне тот же шанс, что тогда, – одно движение, и всё закончится.

Я закрыла дверь.

Изнутри.

Щелчок замка прозвучал в тишине очень громко.

Он услышал. Он смотрел, как я поворачиваю замок, и что-то менялось в его лице – уходила ровность, проступало что-то тёмное, голодное, то, что он неделю держал взаперти.

– Вы понимаете, что делаете, – сказал он.

Это был не вопрос. Но я ответила.

– Понимаю.

– Вы понимаете, что если я сейчас встану из-за этого стола, – он говорил медленно, тихо, и каждое слово падало, как камень, – я вас не отпущу. Не так, как в прошлый раз. Совсем не отпущу.

– Понимаю.

– И вы всё равно закрыли дверь.

– Закрыла.

Он встал.

Он поднялся из-за стола – медленно, – и вышел из-за него, и я стояла у двери и смотрела, как он идёт ко мне, и сердце у меня колотилось так, что было больно, но я не отступила. Впервые за все эти недели я не отступила, и не потому, что он велел не отступать, а потому, что не хотела. Я хотела ровно этого. Я устала хотеть тайком.

Он остановился передо мной, близко.

– Скажите это вслух, – сказал он. – Один раз. Чтобы потом не было «вы меня заставили».

– Я хочу, – сказала я.

Голос не дрогнул. Я сама удивилась.

– Чего вы хотите.

– Вас. – Я подняла на него глаза. – Всю эту неделю. И прошлую. И на том столе, когда вы остановились, – я хотела, чтобы вы не останавливались. Вы это знали. Вы специально дали мне слово, чтобы я сама молчала. Так вот – я больше не молчу. Я хочу. Вас.

Что-то прорвалось в его лице.

Он взял меня за горло – не сжимая, ладонью, тем самым движением, – и поцеловал.

И это было не как в тот раз, у стола, когда мы оба злились. Это было хуже и лучше. Он целовал меня как человек, который наконец перестал себя держать после того, как держал слишком долго, – глубоко, жадно, с силой, от которой я потеряла равновесие и вцепилась в него, и он поймал меня второй рукой за поясницу и вжал в себя, и я почувствовала всё сразу: его дыхание, его жар, то, как он меня хочет, прижатое к моему животу, твёрдое, не скрываемое больше.

– Неделю, – выдохнул он мне в губы, между поцелуями. – Неделю я не сплю из-за вас.

– Я знаю.

– Вы не знаете. – Он прикусил мою нижнюю губу, потянул, отпустил. – Вы не представляете, что вы со мной делаете. Вы приходите со своим печеньем, со своей жалостью, со своими открытками должникам, и разваливаете всё, что я про себя знал.

– Хорошо, – сказала я, задыхаясь, и почти засмеялась, потому что это было его слово, его печать, и я вернула её ему.

Он замер на секунду.

А потом развернул меня к столу.

Он смёл со стола всё одним движением предплечья – бумаги, стакан, – и что-то упало и покатилось, и ни один из нас не посмотрел.

На этот раз он меня раздел.

Не всю – но по-настоящему, не как тогда, когда просто задрал юбку. Он развернул меня к себе лицом, нашёл молнию на боку платья и потянул вниз, медленно, глядя мне в глаза, и платье соскользнуло с плеч, и я стояла перед ним в белье, в свете настольной лампы, и должна была стесняться, а не стеснялась, потому что он смотрел на меня так, что стесняться было невозможно.

Он смотрел на меня как на что-то, чего очень долго хотел и наконец получил.

– Господи, – сказал он тихо, и это было первое несобранное слово, которое я от него услышала. – Вы посмотрите на себя.

Он провёл ладонью по моей ключице, вниз, к груди, накрыл её через тонкую ткань, и я выгнулась ему навстречу, сама, и услышала, как у него сбилось дыхание от того, что я подалась.

Он наклонился и поцеловал меня в шею, туда, где бился пульс, потом ниже, и я запрокинула голову и вцепилась ему в плечи. Каждое его прикосновение шло по ступеням, вниз, всё ниже, и тело моё откликалось раньше, чем я успевала подумать, – оно уже знало его, оно ждало этого неделю, оно было готово задолго до головы.

Он посадил меня на край стола.

И встал между моих колен, и снял с меня остальное – бельё, медленно, глядя, как я дышу, – и когда его пальцы снова коснулись меня там, где я уже вся горела, он замер.

– Вы такая же, как в прошлый раз, – сказал он глухо. – Мокрая. Ещё сильнее.

– Это ваша вина, – выдохнула я.

– Знаю. – Он обвёл меня пальцем, медленно, и у меня подкатились глаза. – И мне это нравится больше, чем что-либо за очень долгое время.

Он не спешил.

Вот что было невыносимо и прекрасно – он не спешил, хотя я видела, чего ему это стоит, хотя он сам был на грани, хотя у него дрожали руки. Он вёл меня пальцами, медленно, точно, тем самым своим страшным вниманием, читая каждое моё движение, и на этот раз он не собирался останавливаться на краю – на этот раз он вёл меня туда, чтобы дать дойти.

И я дошла.

Быстро, стыдно быстро, – неделя ожидания сделала своё, – я кончила от одних его пальцев, вцепившись в его рубашку, уткнувшись лбом ему в плечо, и это накрыло меня такой волной, что я забыла, где я, забыла про кабинет, про жалюзи, про кодекс, про всё, – осталась только его рука и моё тело, которое наконец получило то, чего ждало неделю.

– Вот так, – сказал он мне в волосы, держа меня, пока это проходило. – Вот так. Теперь ещё раз.

– Я не могу...

– Можете.

И он расстегнул ремень.

Я услышала молнию, услышала, как рвётся фольга, – он достал её из кармана, и на эту его подготовленность у меня внутри что-то сжалось, потому что это значило, что он думал об этом, готовился, знал, что этим кончится, – и потом он развёл мои колени шире, и придвинул меня за бёдра к самому краю стола, и я почувствовала его.

– Смотрите на меня, – сказал он.

Я посмотрела.

Он держал мой взгляд – тёмный, тяжёлый, – и вошёл, медленно, до конца, глядя мне в глаза всё это время, и я задохнулась, и вцепилась в край стола, потому что это было много, это было на грани того, что я могла вместить, растянуло до предела.

Он замер, дав мне привыкнуть.

– Больно?

– Нет. – Это была почти правда. – Полно.

– Хорошо, – сказал он, и в этом «хорошо» было всё – и его печать, и его удовольствие, и что-то почти нежное. – Держитесь за меня.

И начал двигаться.

Медленно сначала – глубоко, до упора, с оттяжкой, – и я обхватила его ногами, и вцепилась в его плечи, и подавалась ему навстречу, потому что не подаваться было нельзя. Он держал меня одной рукой за поясницу, второй за затылок, и вёл этот ритм так же, как вёл всё, – точно, ровно, с полным пониманием того, где я сейчас, – и каждый раз, входя до конца, находил внутри то место, от которого у меня темнело.

– Мэтью, – вырвалось у меня.

Я назвала его по имени, впервые, и он на этом сбился – на одно движение, на четверть такта, – и я почувствовала, как это на него подействовало, как он на секунду потерял свой безупречный контроль.

– Ещё раз, – сказал он хрипло.

– Мэтью.

– Господи. – Он уткнулся лбом в мой висок, ускоряясь. – Ещё.

– Мэтью, Мэтью...

И он перестал сдерживаться.

Он подхватил меня под бёдра, приподнял, вошёл под другим углом, глубже, жёстче, и стол подо мной поехал, и что-то ещё упало, и я уже не могла молчать, я издавала звуки на каждом его движении, и он накрыл мой рот своим – не поцелуй, а чтобы заглушить, потому что жалюзи жалюзи, а стены не до потолка, – и вёл меня, жёстко и точно, туда, во второй раз.

Я почувствовала, как оно поднимается снова – быстрее, глубже, – и он это понял по тому, как я сжалась вокруг него, и просунул руку между нами, и коснулся меня там, наверху, одновременно с толчком, и этого хватило.

Я кончила во второй раз, вокруг него, ему в рот, вцепившись в него всем телом, – и это было долго, невыносимо, и он держал меня, вжатую в себя, и на моих волнах сорвался сам, я почувствовала это, услышала, как у него оборвалось дыхание, как он вошёл до упора и застыл, и как из его горла вышел глухой низкий звук, который он не смог удержать.

И всё.

Тишина.

Он не отпустил меня сразу.